Коробки со стаканчиками стояли на балконе.
Я заметила их, едва включила на кухне свет: за стеклом балконной двери белели знакомые бока с синей надписью «400 мл», а поверх коробок лежали упаковки крышек в плёнке. Балкон у нас застеклён только наполовину, по краю плиты вечно собирается вода, а мелкий ноябрьский дождь шёл уже третий день.
Я поставила сумку на табурет и открыла дверь. Нижняя коробка набухла и пошла волнами, угол у неё осел. Я потянула за клапан, картон расползся под пальцами, и из прорехи на мокрый пол съехала стопка стаканов, сырых, слипшихся, с серыми разводами по краю.
— Не трогай, я там всё аккуратно составила, — сказала за спиной свекровь.
Тамара Павловна стояла в дверях кухни и вытирала руки полотенцем. Моим полотенцем для посуды. Это я отметила машинально, как отмечала такие мелочи последние два месяца.
— Зачем вы их сюда вынесли?
— Затем, что я наконец комнату обжила. — Она сказала это спокойно, даже с удовольствием. — Два месяца спала как на складе. Шкаф не открыть, к окну не подойти. Людям показать стыдно.
— Каким людям?
— Любым. Нормальный дом, Катя, это не склад.
Комната, о которой она говорила, была маленькая, девять метров, и до сентября в ней жила моя работа. Шестой год у меня кофейный киоск у остановки напротив рынка: окошко, кофемашина, холодильник под молоко, полки с сиропами. Всё это умещается на пяти квадратных метрах, и для запасов там места нет совсем. Поэтому стаканы, крышки, сиропы, сахар в стиках, трубочки и салфетки я держала дома, в маленькой комнате, вдоль стены до потолка. Каждое утро в половине седьмого я увозила на тележке столько, сколько нужно на день. Там же стоял стол, за которым я по вечерам сводила выручку с закупками.
В конце августа соседи сверху залили Тамару Павловну: у них сорвало шланг стиральной машины, а её не было дома. Вода шла несколько часов, пострадали кухня, коридор и ванная, потолок пошёл пятнами, проводку пришлось менять. Миша позвонил мне прямо в киоск, голос у него был растерянный, а у меня стояла очередь из пяти человек. Я не дослушала и сказала: пусть переезжает к нам, пока идёт ремонт.
Сама сказала, никто меня за язык не тянул.
Вечером я сама застелила ей диван в маленькой комнате, сдвинув коробки к одной стене. Сама отдала запасные ключи на синем брелоке с кофейной чашкой. У меня таких полкоробки, раздаю постоянным покупателям. И мастера тоже нашла сама. Тимофей, плиточник с небольшой бригадой, каждое утро брал у меня двойной американо и как-то обмолвился, что делает квартиры под ключ. Он съездил, посмотрел свекровин потоп и сказал: месяц, от силы полтора.
Сейчас была середина ноября.
— Тамара Павловна, это не хлам, — сказала я. — Это товар. Мне завтра к семи его везти.
— Кофе наливать. — Она повесила полотенце на ручку духовки. — Тоже мне товар.
Отвечать я не стала. Перенесла коробки с балкона в коридор и села прямо на пол разбирать. Верхние уцелели. Из двух нижних я выбросила почти пятьсот стаканов и две упаковки крышек, которые отсырели внутри плёнки и слиплись в пласт. Посчитала на телефоне: семь с лишним тысяч. Почти половина хорошего будничного дня. Поставщик привозит товар по четвергам, значит, до четверга придётся беречь большие стаканы и предлагать людям средние.
Сухие коробки остались в коридоре, вдоль стены. В комнату я их не понесла. Там на моём столе теперь стояли её таблетницы, тонометр и стопка старых тетрадей в клеёнчатых обложках, а мой ноутбук лежал на кухонном подоконнике, и сверху на нём — очки Тамары Павловны.
Миша пришёл в десятом часу, переступил через коробки и ничего не спросил. Спросил, только когда мы легли и за стенкой затих телевизор.
— Кать, а чего у нас коридор заставлен?
Я рассказала про балкон, про пятьсот стаканов, про семь тысяч.
— Ну она же не со зла, — сказал он в потолок. — Она порядок любит, ты знаешь.
— Пусть любит у себя.
— Скоро у себя и будет. Потерпи немного.
— Тимофей говорил, полтора месяца. Полтора месяца кончились в середине октября.
— Там с плиткой что-то переделывают. Мама говорила.
Мне она это тоже говорила, ещё в октябре: затирка не того цвета, плитку в ванной положили криво, Тимофей переделывает. Я тогда поверила сразу. Мне просто в голову не приходило не верить: зачем человеку в шестьдесят восемь лет врать про затирку? Сам Тимофей в октябре у киоска почти не появлялся, работал где-то за городом, а мне было не до его бригады. Я думала, у свекрови всё движется своим ходом.
Листочки на холодильнике появились ещё в сентябре. Сначала это выглядело как забота: «Катя, в морозилке котлеты, разогреть 10 мин». Потом котлеты кончились, а листочки остались. Тамара Павловна тридцать пять лет преподавала литературу в школе, и почерк у неё был ровный, учительский, с подчёркиваниями двумя чертами, как на полях сочинений.
«Катерина! Купить: кефир 1%, гречку ЯДРИЦУ (не продел!), порошок для белого. Мише рубашки погладить».
Я уходила в половине седьмого, возвращалась к девяти, и весь день в квартире хозяйничала она одна. Я видела только следы. Крупы переехали из шкафа над плитой в нижний. Мои специи в одинаковых баночках исчезли совсем: «Там всё выдохлось, я выбросила». Мой сервиз, который я достаю два раза в год, стоял теперь на открытой полке в большой комнате, «чтобы было видно, что в доме есть хорошая посуда». Каждая мелочь по отдельности выглядела как старание, и я так себе это и объясняла: пожилая женщина без своего угла, ей нужно чувствовать себя полезной. Осталось потерпеть совсем немного.
В среду у меня кончился карамельный сироп.
По средам я открываю киоск одна, а Даша, моя помощница, выходит к двенадцати. Утром я позвонила ей: зайди ко мне домой, возьми коробку с сиропами, она стоит у двери в маленькую комнату, Тамара Павловна откроет. И тут же позвонила свекрови. Предупредила: придёт девушка Даша, светленькая, в зелёной куртке, возьмёт одну коробку и уйдёт.
— Хорошо, — сказала Тамара Павловна.
В половине первого Даша пришла в киоск с пустыми руками.
— Не пустила, — сказала она и стянула перчатки. — Разговаривала со мной через дверь. Говорит, Миши дома нет, а без хозяина она чужих в квартиру не пускает. Я минут десять стояла, объясняла.
Я набрала свекровь. Она ответила сразу, словно ждала.
— Катя, я за вашу квартиру отвечаю, пока вас нет. Сейчас таких историй сколько угодно. Придёт светленькая, в зелёной куртке, а потом полквартиры вынесут.
— Я вам сама утром её описала.
— Вот и неси сама. Не маленькая.
И положила трубку.
К трём часам кончилась и ваниль. После обеда раф с карамелью берут старшеклассники и женщины с рынка. Я однажды посчитала: в будни это чуть не треть выручки. Я говорила «карамели нет, есть кленовый», и половина уходила без кофе. Вечером в кассе оказалось на полторы тысячи меньше обычного для среды. Со стороны — мелочь. Только аренду за место я плачу не со стороны.
Дома я спросила Тамару Павловну, почему она не открыла.
— Потому что в этом доме есть хозяин, — сказала она. — Придёт Миша, пусть он и решает, кого сюда водить.
Миша, когда пришёл, выслушал нас обеих и сказал, что мама по-своему права: надо было предупредить заранее.
— Я предупредила.
— Ну, по телефону… — Он развёл руками. — Кать, она же твою Дашу не знает.
После этого я стала возить сиропы с запасом, по две бутылки каждого вкуса поверх коробок. Тележка потяжелела, а колесо у неё и так давно разболталось. Подстраиваться я привыкла. В киоске этому учишься за первый же месяц: сломалась кофемолка — мелешь на запасной, не привезли молоко — бежишь на рынок. Дома я подстраивалась точно так же и не заметила, в какой момент начала отпрашиваться в собственной квартире.
В пятницу, в начале восьмого, когда к остановке подходят первые маршрутки и у окошка выстраивается очередь, Тимофей постучал костяшками по стойке.
— Катя, двойной, как всегда. Сто лет не виделись.
— Ты куда пропал?
— За городом дом делали, только закончили. Теперь тут рядом, на Садовой, двушку взяли. — Он полез за картой. — Как свекровь? Довольна? Я ей недели три назад ещё плинтус в прихожей докручивал, она звонила, что отошёл.
Я держала питчер под паром и смотрела, как поднимается молоко.
— Недели три назад?
— Ну да, в конце октября. А сдали мы ей в середине, четырнадцатого, кажется. Она последние деньги отдала, ключи наши забрала, чаем нас напоила. Сказала, поживёт пока у сына, пусть краска выветрится.
— А плитку в ванной вы переделывали?
Он посмотрел на меня с удивлением.
— Какую плитку? Всё с первого раза легло. Она ещё хвалила, говорила, ровнее, чем у соседей.
Молоко перегрелось и зашипело. Я выплеснула его в раковину и налила новое. За Тимофеем стояли ещё четверо. Я доделала ему американо, потом капучино женщине в берете, потом два латте на вынос. Руки всё делали правильно, сами, как всегда в час пик. А голова считала.
Четырнадцатое октября. Больше месяца назад. В конце октября — плинтус. Я вспомнила, что в конце октября Тамара Павловна один раз уезжала на целый день, сказала, что в свою поликлинику, по прописке, сдавать анализы. Вернулась вечером усталая, и я ещё грела ей суп.
Весь этот месяц были листочки на холодильнике, «Миши дома нет», коробки на балконе. И «я наконец комнату обжила», которое неделю назад я приняла за стариковское ворчание. Только обживаются там, где собираются жить.
Вечером я не стала ничего выкладывать с порога. Сняла куртку, вымыла руки, поставила чайник и спросила, как спрашивала всегда:
— Тамара Павловна, что там с ремонтом? Тимофей доделал плитку?
— Какое там. — Она махнула рукой, не отрываясь от кроссворда. — Затирка потемнела, я ему говорю: переделывай. Ещё недели две, не меньше. Да и запах там стоит, у меня от него голова раскалывается.
Я кивнула и налила себе чаю. Взяла свою большую кружку со сколом на ручке. Это была единственная вещь на кухне, которую Тамара Павловна не переставила: считала её некрасивой.
Мише я всё рассказала, когда он вышел из душа. Даты, плинтус, деньги, ключи, «пусть краска выветрится». И про затирку, о которой слышала полчаса назад.
— Может, Тимофей путает, — сказал Миша.
— Он получил от неё деньги четырнадцатого октября. Позвони ему, номер у тебя есть.
Звонить он не стал. Посидел на краю кровати, потёр шею и пошёл на кухню, прикрыв за собой дверь. Слов я не разбирала. Слышала только его голос, сначала ровный, потом громче, и её, сначала громкий, потом тише, с долгими паузами. Потом в чайник полилась вода. Потом стало тихо.
Вернулся он минут через двадцать.
— Закончили, — сказал он и сел. — Ты права. Она просто боится там одна, Кать. Говорит, после потопа ей не по себе. Ночью кажется, что с потолка капает. И давление скачет.
Мне стало её жалко, по-настоящему жалко. Шестьдесят восемь лет, однушка на другом конце города, вдова, подруги разъехались по дачам и дочерям. Я представила, как она лежит в темноте и слушает потолок. А следом представила коробки в коридоре, Дашу под дверью и листочек про гречку ядрицу.
— До воскресенья, — сказала я.
— Кать. — Он повернулся ко мне. — До Нового года. Полтора месяца. Тебе что, жалко?
— Мне не жалко. Мне некуда. Я в собственной квартире хожу боком между коробками и прошу разрешения, чтобы Даша зашла за сиропом. Миш, она не боится. Она обжилась. Ты сам слышал про комнату.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Ладно. В воскресенье после обеда отвезу.
— Во сколько?
— В два.
В субботу я вернулась из киоска в девятом часу. Тамара Павловна сидела на кухне, а рядом с её тарелкой лежал тонометр. При мне она мерила давление трижды и каждый раз называла Мише цифры вслух: сто пятьдесят пять, сто шестьдесят, сто пятьдесят восемь. Миша смотрел в телефон и говорил: «Мам, выпей таблетку».
После ужина он снял с антресолей её чемодан, тот самый, с которым она приехала в сентябре, и отнёс в маленькую комнату.
— Сама соберусь, — сказала Тамара Павловна. — Нечего в моих вещах рыться.
Когда Миша ушёл в ванную, она повернулась ко мне.
— Добилась своего? Сына на мать натравила. Я вам тут полы мыла, я вам суп варила…
— Я не просила вас мыть полы, Тамара Павловна. Я просила не выносить мои коробки.
— Твои коробки, — повторила она и усмехнулась.
Дашу я попросила отработать воскресенье одной. Выручка в воскресенье уступает только субботней, и отдавать этот день было жалко. Но я хотела быть дома, когда Тамара Павловна будет уезжать. Зачем, я и сама не могла бы объяснить. Просто хотела.
Проснулась я по привычке в половине седьмого. Чемодан в маленькой комнате лежал раскрытый и пустой. Я прошла мимо и ничего не сказала.
В десять Тамара Павловна сходила в магазин и принесла торт. В одиннадцать сняла с открытой полки мой сервиз и стала накрывать в большой комнате.
— Ко мне подруга придёт. Лариса Петровна, мы с ней тридцать лет в одной школе проработали. Надеюсь, возражать не будешь.
— Не буду.
Я правда не возражала. Попить чаю с подругой перед отъездом — что тут такого. Я даже нарезала сыр и достала из холодильника виноград.
Лариса Петровна пришла ровно в двенадцать: маленькая, в сером пальто, с коробкой зефира. Тамара Павловна встретила её в прихожей.
— Проходи, Лара. Вот так мы с Мишей и живём. Катя, дай Ларисе Петровне тапочки.
Я дала тапочки. Гостье — почему бы нет.
Миша посидел с ними час, из вежливости. Лариса Петровна расспрашивала его про работу, он рассказывал про сервис, про то, что зимой все разом вспоминают про резину. Я сидела на кухне с ноутбуком, который наконец вернула с подоконника, и сводила недельную закупку. В половине второго Миша заглянул в большую комнату.
— Мам, я за машиной. К двум подъеду к подъезду. Ты собирайся.
— Иди, иди, сынок.
Гараж у нас в кооперативе за школой, пятнадцать минут пешком, да ещё машину прогреть. Хлопнула входная дверь.
— Ты что, уезжаешь куда-то? — спросила Лариса Петровна.
Дверь из кухни в коридор была открыта, и большая комната через коридор, тоже нараспашку. Квартира у нас небольшая.
— Куда я поеду, — сказала Тамара Павловна. — Это он в гараж, по своим делам. Насовсем я здесь, Лара. А что мне одной в однушке куковать? Миша сам сказал: мама, живи. Вон шторы перевесила, а то было как в конторе. Невестка целыми днями в своём ларьке, дом без присмотра…
Я закрыла ноутбук, встала и пошла в большую комнату. На столе стоял мой сервиз, в вазочке лежал зефир Ларисы Петровны. Тамара Павловна сидела во главе стола, спиной к окну, на Мишином месте.
— Тамара Павловна, Миша будет у подъезда через двадцать минут, — сказала я. — А чемодан у вас пустой. Давайте я помогу собраться, чтобы он не ждал.
Лариса Петровна опустила чашку на блюдце, очень аккуратно, без звука.
Тамара Павловна поднялась. Лицо у неё пошло красными пятнами, сначала на шее, потом на щеках.
— Ты тут прислуга, а не хозяйка! — рявкнула она так, что в серванте звякнуло стекло. — Твоё дело — чашки подавать да тапочки! В этом доме хозяин мой сын, и когда мне уезжать, я буду решать с ним, а не с девкой из ларька!
Я не помню, чтобы что-то решала. Помню, что стало очень тихо внутри, как бывает в киоске, когда вдруг отключают электричество: машина замолкает, холодильник замолкает, и слышно улицу.
Я вышла в прихожую. Коричневая сумка Тамары Павловны висела на крючке у зеркала, как висела все эти два с половиной месяца. В ней она носила паспорт, пенсионную карточку и таблетки, никогда с ней не расставалась. Рядом висело её пальто, внизу на полке стояли сапоги. Я открыла входную дверь настежь, вынесла сапоги на лестничную площадку и поставила на коврик. Пальто повесила на перила. Сумку положила сверху, на пальто.
Потом вернулась к дверям комнаты.
— Хозяйка здесь я, — сказала я. — Эту квартиру я купила за три года до того, как познакомилась с Мишей, и десять лет выплачивала за неё ипотеку. Вы были у меня в гостях, пока у вас шёл ремонт. Ремонт закончился четырнадцатого октября. Ваши вещи на площадке. Одевайтесь.
— Ты не посмеешь.
— Сумка ваша там же. С паспортом.
Тамара Павловна метнулась мимо меня в коридор и дальше, за порог, к сумке. Схватила её обеими руками, прижала к груди и обернулась. В эту секунду я закрыла дверь и повернула ночную задвижку.
На микроволновке, которую видно из прихожей, горело 13:41. Про прислугу она крикнула минутой раньше, может, чуть больше.
Ключ заскрежетал в замке почти сразу: её ключ, на моём синем брелоке. Замок провернулся, но дверь не поддалась, задвижка держала. Потом она застучала ладонью.
— Катя! Открой немедленно! Я полицию вызову!
Я стояла, прижавшись спиной к стене, и ждала, что мне станет стыдно. Стыдно не стало. Стало страшно, так же, как в первое утро, когда я одна открыла киоск, подняла ставню и не знала, справлюсь ли.
Лариса Петровна вышла в прихожую уже одетая. Она застегнула пальто на все пуговицы и держала в руках свою пустую сумочку.
— Катенька, я пойду, — сказала она тихо. — Я её вниз отведу. Не на лестнице же.
Я сдвинула задвижку и приоткрыла дверь. Тамара Павловна стояла на площадке в тапочках, пальто было надето на одно плечо. Она шагнула к двери, но Лариса Петровна вышла между нами и взяла её под локоть.
— Тома, пойдём. Миша сейчас подъедет. Пойдём, пойдём, соседи же.
— Вещи Миша вынесет, — сказала я и снова закрыла дверь.
Шаги и голоса поползли вниз, к лифту. Я набрала Мишу. Он ответил на третьем гудке, фоном урчал двигатель.
— Миш. Мама с Ларисой Петровной спускаются к подъезду. Я её выставила. Сейчас соберу вещи.
Он молчал так долго, что я проверила, не прервался ли звонок.
— Ты что сделала?
— То, о чём мы договорились. На двадцать минут раньше.
Опять молчание.
— Буду через десять минут.
Я собрала её за восемнадцать. Я знала, где что лежит, знала лучше, чем про собственные вещи, потому что каждое утро замечала, что куда переехало. Халат на крючке в ванной, зубная щётка в стакане, таблетки в шкафчике над хлебницей, тетради в клеёнчатых обложках с моего стола, тонометр, очки с подоконника. Кофты из шкафа, сложенные её руками так аккуратно, что их даже не пришлось перекладывать. Чемодан, две сумки. Шторы в большой комнате, которые она перевесила, были мои, и их я трогать не стала.
Миша позвонил в дверь, как звоним только мы с ним: два коротких. Я открыла. Он посмотрел на чемодан и сумки, потом на меня.
— Можно было меня дождаться.
— Можно было. Я два с половиной месяца ждала.
Он взял чемодан, перекинул через плечо сумку.
— Она говорит, ты её вытолкала.
— Я её не трогала. Я вынесла на площадку её сумку.
Он кивнул, не споря. Не знаю, поверил он мне или просто не хотел спорить на лестнице.
— Ключи у неё остались, — сказала я.
— Разберёмся.
Лифт уехал вниз.
Вернулся Миша в седьмом часу. Дорога туда и обратно занимает почти полтора часа, и ещё он, видимо, поднимал вещи на её пятый этаж и сидел у неё какое-то время.
— Ключи не отдала, — сказал он с порога. — Говорит, это ключи от квартиры её сына, и она их никому не отдаст. Я что, должен был у матери из сумки выдирать?
— Нет, — сказала я. — Не должен.
На двери подъезда висело объявление: вскрытие и замена замков, круглосуточно. Я позвонила. Мастер приехал в восемь, молодой, в оранжевой шапке, и за пятнадцать минут поменял личинку. Вместе с новой личинкой это стоило две тысячи восемьсот. Я заплатила из денег, отложенных на четверговую закупку, и мысленно вычеркнула из заказа коробку больших стаканов.
Новых ключей было три. Один я повесила на свою связку. Второй положила в карман рабочей сумки. Третий протянула Мише.
Он повертел его в пальцах.
— А маме?
— Маме — когда будем звать в гости.
Он постоял с ключом в руке, потом снял с крючка свою связку и нацепил новый ключ рядом с гаражным. Ничего не сказал. Ту ночь мы проспали спиной друг к другу, и следующую тоже. Всю неделю он звонил матери по вечерам из машины и поднимался домой позже обычного. Я не спрашивала, о чём они говорили.
В понедельник, вернувшись из киоска, я перенесла коробки из коридора в маленькую комнату. Составила их вдоль стены, как было, до потолка. Стол освободился, я вытерла с него круглые следы от таблетниц и поставила ноутбук. Сервиз вернулся в шкаф, за стекло, где стоял всегда. Листочки с холодильника я собрала все разом, их набралось одиннадцать, и выбросила. Магниты остались.
В четверг приехал поставщик, и я впервые за два месяца приняла товар прямо в квартире, у открытой двери, не оглядываясь, спит ли кто-нибудь в маленькой комнате.
Через две недели, в пятницу вечером, Миша сказал, не поднимая глаз от тарелки:
— Мама спрашивает, можно ли ей в воскресенье прийти. Пирог испечь хочет.
— Пусть приходит к трём, — сказала я.
В воскресенье ровно в три позвонили в дверь. Не ключом — звонком. Тамара Павловна стояла на площадке с пирогом, завёрнутым в полотенце, и смотрела на замок, на новую личинку, которая блестела, как только что начищенная.
— Проходите, — сказала я.
Она сняла пальто, привычно потянулась к крючку у зеркала. Там теперь висела моя рабочая сумка. Тамара Павловна на секунду задержала руку, потом повесила пальто на соседний крючок, для гостей.
Чай мы пили на кухне, из обычных чашек. Пирог был с капустой, хороший. Миша рассказывал про клиента, который в декабре приехал менять летнюю резину и удивлялся, что очередь. Тамара Павловна слушала, кивала, про свою квартиру сказала только, что соседи сверху наконец поменяли шланг. Потом огляделась на столе.
— Катя, а сахар у тебя где?
— В шкафу над плитой. Там, где всегда был.
Она не встала. Я достала сахарницу сама и поставила перед ней.
Уходила она в пятом часу. В прихожей, уже одетая, достала из кармана пальто синий брелок с кофейной чашкой и два старых ключа на кольце. Положила на полку у зеркала.
— Забери, — сказала она. — Мне это теперь ни к чему.
— Спасибо, Тамара Павловна.
Миша пошёл проводить её до остановки. Я закрыла за ними дверь, сняла со старого кольца ключи, которые больше ничего не открывали, и выбросила их в ведро. А брелок положила в карман рабочей сумки. Утром отдам кому-нибудь из постоянных.
