Дверь открылась слишком широко и ударилась ручкой о стену, потому что за ней больше не стояла обувная тумба, о которую Кира восемь лет подряд билась бедром по утрам. Она так и замерла на пороге с пакетом пельменей и хлеба, глядя на светлый прямоугольник на обоях, где раньше висело зеркало. Из стены торчали два пустых дюбеля, а на полу валялся чей-то грязный след от ботинка сорок четвертого размера.
Пакет она поставила прямо на линолеум, потому что поставить его было больше некуда. В гостиной гулко отдавались шаги, и Кира не сразу сообразила, откуда этот звук, пока не увидела пустую стену напротив окна. Диван, на котором Миша по субботам засыпал под мультики, исчез вместе с пледом, и на ковре остались четыре вдавленных квадрата от ножек и фантик от ириски. Над ними на кронштейне болтался отрезанный провод от телевизора.
Она прошла на кухню, уже почти бегом. Микроволновки не было, кофемашины не было, на ее месте остался сухой кружок от подтекавшего поддона. Кира рванула дверцу верхнего шкафа и увидела три тарелки из двенадцати и одну кастрюлю, самую старую, с отбитой эмалью на ручке. Из ящика с приборами пропали ровно половина вилок и нож для хлеба, которым они резали батон с первого года брака.
В детской было хуже всего. Письменный стол, за которым Соня делала уроки, а Миша рисовал своих бесконечных динозавров, вынесли целиком, и учебники теперь стопкой лежали на полу у батареи. Настольная лампа стояла рядом на полу, воткнутая в розетку, и горела, будто кто-то включил ее проверить и забыл. Кира выключила лампу и зачем-то подняла с пола тетрадь Сони по алгебре, отряхнула ее ладонью и положила обратно на ту же стопку.
Записка ждала ее на кухонном столе, придавленная детской пластмассовой машинкой, которую, видимо, не сочли ценной. Почерк она узнала сразу по кривой петле у буквы «б»: «Забрал свое. Не устраивай сцен». Подписи не было, и Кира перевернула листок, как будто на обороте могло найтись продолжение, но там был только отпечаток чьей-то кофейной чашки.
Она набрала Вадима, стоя посреди кухни в куртке и сапогах. Он ответил после первого же гудка, словно держал телефон в руке и ждал.
– Ты где? – спросила Кира и сама удивилась, что начала с этого.
– Какая разница, где я. Записку видела?
– Видела. Вадим, что это вообще такое? Я думала, к нам воры залезли! Ты в своем уме вообще?
– Это называется раздел имущества, – сказал он ровно, как говорят в очереди в поликлинике. – Ты сама решила, что мы разводимся. Значит, теперь каждый забирает свое!
Где-то у него за спиной бубнил телевизор и звякала посуда. Кира прижала трубку плечом и открыла пустой шкафчик, где раньше стоял пылесос.
– Свое? А Сонин стол – это твое? Микроволновка твоя, кастрюли твои?
– Стол покупал я. Телевизор тоже я покупал, если ты забыла. А микроволновка вообще стояла у меня на Профсоюзной еще до свадьбы.
– Какая Профсоюзная, ты что несешь? – Кира захлопнула шкафчик. – Мы ее брали в «Эльдорадо», когда Соньке два года было! Ты еще коробку в багажник не мог запихнуть и ругался на весь паркинг!
Он помолчал секунды три, и она слышала, как он дышит в трубку.
– Кира, ты сама хотела свободы, – сказал он наконец. – Вот и живи свободно. Покупай все новое!
Она ничего не ответила. Вадим тоже молчал и ждал, и она ясно слышала по этой паузе, чего он ждет: что она заплачет, начнет кричать, назовет его сволочью и даст ему повод повесить трубку с чувством правоты. Кира нажала отбой первой. Потом вернулась в прихожую, подняла пакет, из которого уже подтекала вода от пельменей, и отнесла его к холодильнику. Холодильник стоял на месте, гудел и светился изнутри, и она минуту просто смотрела на него, как на пришельца.
Соня и Миша вернулись от бабушки в начале девятого. Соня написала из автобуса короткое «едем», и Кира успела только собрать с пола в прихожей песок и отпечатки грузчиков, как в замке уже заскрежетал ключ. Миша влетел первым, бросил рюкзак туда, где раньше стояла тумба, и тот неожиданно шлепнулся на пол.
– Мам, а где эта, куда обувь ставить? – спросил он, стаскивая кроссовок носком другого.
– Потом расскажу. Руки мой.
Он не пошел мыть руки, а пробежал в детскую и остановился у батареи, где теперь лежали учебники. Кира видела его из коридора: как он постоял, потрогал ногой стопку и повернулся к ней с таким лицом, будто его разыгрывают.
– А где мой стол? Ну, наш с Соней, – поправился он. – Там же мой пластилин был в ящике.
Соня так и стояла в прихожей, не расстегнув куртку. Она смотрела на пустые дюбели на стене, потом на кухонный проем, где не хватало привычного блеска кофемашины, и лицо у нее делалось все спокойнее…
– Папа опять сюда приходил? – спросила Соня.
– Приходил, – сказала Кира. – Забрал часть вещей. После развода так бывает.
Соня прошла в гостиную прямо в ботинках, чего Кира в любой другой вечер бы не допустила, и остановилась у голой стены с кронштейном. Она долго смотрела на свисающий провод, потом потянула за него, и он легко выскочил из крепления и упал ей под ноги.
– А почему он забрал телевизор, если говорил, что мы все равно его дети? – тихо спросила она, не оборачиваясь.
Кира хотела сказать что-нибудь привычное, про то, что папа устал и папе тяжело, но передумала.
– Взрослые иногда такое делают, за что им потом отвечать приходится, – сказала она. – Разувайся, пельмени будем есть.
Пельмени пришлось варить в маленьком ковшике для молока, в три захода. Из четырех табуреток на кухне осталось две, и Миша ел стоя, облокотившись о подоконник, и все время спрашивал, заберет ли папа еще и холодильник. Соня молча доела, вымыла свою тарелку, одну из трех, и ушла к себе. Когда Кира заглянула к ней в одиннадцатом часу, дочь сидела на полу, поджав ноги, писала сочинение на коленках и светила себе фонариком телефона…
***
На следующий день позвонила Тамара Петровна. Кира в это время сверяла акты с поставщиком, и на экране высветилось «Мама Вадима». Она дала телефону прозвонить четыре раза и все-таки взяла, выйдя в коридор к кулеру.
– Кирочка, ты только не кипятись, – начала свекровь без здравствуйте. – Я тебе сразу скажу, как есть. Он очень тяжело все это пережил!
– Я заметила, – сказала Кира. – Особенно тяжело ему было нести кофемашину.
– Ну вот, начинается. – В трубке что-то зашуршало, кажется, Тамара Петровна перекладывала телефон к другому уху. – Ты же сама полгода не могла определиться. То разводимся, то не разводимся, то давай поживем раздельно, то приезжай на выходные. Он надеялся, понимаешь? А потом ты взяла и подала на развод, даже его не предупредила. Он и сорвался. Забрал то, что считал своим.
Кира набрала в пластиковый стаканчик воды и не стала пить, а так и держала его в руке.
– Тамара Петровна, а кастрюли он тоже считал своими? И детский стол? Мишка вчера плакал, что у него там пластилин остался.
Свекровь помолчала, и Кира слышала, как у нее на кухне работает радио.
– Он был злой, Кира, – сказала она наконец, уже тише. – Чего ты от него хочешь?!
– Я хочу, чтобы он злился на меня, – ответила Кира и поставила стаканчик на кулер так резко, что вода плеснула на пол. – На меня, а не на детей, которым теперь негде уроки делать.
– Ну, знаешь, стол – это не трагедия, купите какой-нибудь, сейчас вон все не так дорого стоит.
– Вот и передайте ему, раз недорого, пусть новый покупает и привозит.
Она сбросила звонок и вернулась к актам. До конца дня Кира дважды вбила в отчет одну и ту же сумму и заметила это, только когда программа выдала расхождение в сорок восемь тысяч девятьсот рублей.
Вадим приехал через два дня, в четверг вечером, за оставшимися вещами. Он позвонил в домофон, хотя ключ у него еще был, и Кира отметила это про себя, пока открывала. Он зашел с двумя большими клетчатыми сумками, в той самой куртке, которую она ему покупала на распродаже, и старательно вытер ноги о коврик, как в гостях.
– Я быстро, – сказал он, не глядя на нее. – Там в кладовке мои инструменты и зимняя резина на балконе.
– Бери.
Он прошел мимо детской и на секунду задержался у двери. Миша сидел на полу и собирал конструктор прямо на ковре, Соня была в наушниках и даже не повернула головы. Вадим поднял руку, будто собирался помахать, передумал и пошел на балкон.
Пока он выносил колеса, Кира стояла в коридоре и держала в руке телефон. Вадим протащил первое колесо мимо нее, задел косяк и выругался.
– Ты, я смотрю, из всего трагедию делаешь, – сказал он, отдуваясь. – Мама говорит, ты ей чуть ли не истерику закатила. Ну забрал я кое-что. Ничего же страшного не случилось, живете же!
Кира молча открыла приложение банка, пролистала до весны двадцать первого года и развернула экран к нему. Там было видно списание за диван, три платежа по рассрочке за телевизор и перевод в «М.Видео» за кофемашину, которую она купила с годовой премии, когда он еще сидел без работы.
– Посмотри внимательно, Вадим, – сказала она. – Половина того, что ты вывез, покупалась на мои деньги! Раз уж на то пошло!
Он наклонился к экрану, пробежал глазами строчки и усмехнулся, одним уголком рта.
– Ну и что теперь? Будем делить каждую кастрюлю? Может, еще вилки пересчитаем?
– Вилки я уже пересчитала, – сказала Кира. – Мне не нужны твои кастрюли. Мне нужны детский стол, телевизор и техника, которой дети каждый день пользовались. Соня позавчера сочинение на коленках писала, с фонариком.
Вадим бросил сумку на пол, и в ней загремели ключи и отвертки.
– Купишь новое! – сказал он так громко, что Миша в детской поднял голову от конструктора. – Ты же теперь у нас самостоятельная.
Кира заблокировала экран и убрала телефон в задний карман джинсов.
– Хорошо, – сказала она ровно. – Тогда я сама куплю новое. Но после этого ты больше не будешь заходить сюда и забирать вещи без разрешения. И шуруповерт свой не забудь, он в кладовке в шкафчике, а то вернешься за ним тоже, когда меня дома не будет.
Вадим смотрел на нее несколько секунд, и у него дергалась щека, как всегда, когда ему хотелось ответить, но ответ не находился. Потом он сходил за шуруповертом, сунул его в сумку поверх отверток и вышел за дверь.
***
В субботу Кира съездила по объявлению на другой конец района и привезла на такси складной столик, какие берут на дачу. Водитель помог донести его до лифта, лифт по-прежнему не работал, и на пятый этаж она тащила столик сама, упираясь им в перила на каждом пролете. Соня посмотрела на него, покачала пальцем шатающуюся ножку и подложила под нее сложенный вчетверо листок из черновика.
– Нормально, – сказала она. – Главное, стол есть.
Миша тут же разложил на столике пластилин, который бабушка купила ему взамен оставшегося в ящике, и к вечеру на пластиковой крышке уже жили два зеленых динозавра и что-то вроде танка. Кира сидела напротив, на табуретке, с ноутбуком на коленях, и третий раз стирала начало сообщения. Сначала у нее вышло длинно и зло, с перечислением всех платежей, потом жалобно, с фонариком Сони, потом она удалила и это.
То, что она в итоге отправила, уместилось в четыре абзаца. Она написала, что не собирается превращать развод в войну за вилки и диваны, что квартира ее и детей, и мешать ему видеться с Соней и Мишей она не будет. Но заходить сюда без приглашения он больше не будет, и ужинов в доме, из которого он сам ушел, тоже больше не будет. Хочет проводить время с детьми, пусть забирает их в парк, в кино, в батутный центр или к себе. Если совесть позволит, пусть вернет то, что забрал у детей, или купит новое.
Ответ пришел через сорок минут, когда Кира уже отмывала под краном руки Миши от пластилина.
«Ты сейчас со мной разговариваешь как с чужим человеком».
Она вытерла руки о полотенце, взяла телефон и набрала, почти не думая: «Ты сам сделал нас чужими, когда вывез половину квартиры без разговора». Отправила, перевернула телефон экраном вниз и пошла загонять Мишу в душ. Когда она через час снова взяла телефон, под ее сообщением висели две серые галочки и больше ничего.
***
Ровно через неделю, в пятницу, домофон зазвонил в половине восьмого. Кира жарила котлеты на единственной сковородке, которую Вадим не взял, потому что у нее отваливалась ручка, и подняла трубку, держа лопатку в другой руке.
– Это я, открой, – сказал Вадим бодро. – У меня руки заняты.
Она нажала кнопку раньше, чем успела решить, стоит ли. Миша услышал папин голос из детской и выскочил в коридор в одном носке. Через пару минут Вадим стоял на пороге с двумя пакетами из «Перекрестка» и большой коробкой пиццы, от которой по всей прихожей сразу пошел запах колбасы и горячего теста. Он был в чистой рубашке и, кажется, даже побрился.
– Ну что, народ! – сказал он и подмигнул Мише. – Я решил сегодня просто поужинать со своими детьми. Пепперони, как ты любишь, и еще с ананасами, для Сони.
– Ура! – заорал Миша и повис у него на локте.
Соня вышла из комнаты медленно, с наушником в одном ухе. Она посмотрела на коробку, потом на отца, потом на Киру, которая так и стояла в дверях кухни с лопаткой, и ничего не сказала.
Вадим уже нагнулся развязывать шнурки. Кира шагнула в прихожую и встала так, что пройти дальше можно было только через нее.
– Вадим, мы договаривались, – сказала она спокойно. – Ты видишься с детьми вне квартиры.
Он выпрямился, не развязав второй ботинок.
– Кира, ты серьезно? – Он даже засмеялся коротко, как над неудачной шуткой. – Я пришел к собственным детям, с едой, между прочим, а ты меня даже на кухню не пускаешь?
– У меня на кухне котлеты горят.
– Ну вот и отлично, котлеты тоже съедим.
Кира посмотрела на пакеты у него в руках. Из одного торчал батон и упаковка сока, из другого пластиковый контейнер с чем-то салатным.
– Неделю назад ты вынес отсюда кухонную технику и половину посуды, – сказала она. – А сегодня решил, что можешь прийти с пиццей и снова играть в семью. У нас по-прежнему всего три тарелки.
Он дернул щекой, развернулся, чтобы поставить коробку на тумбу, и рука его повисла в воздухе над пустым местом. Постояв так секунду, он с размаху опустил пиццу прямо на пол, к кроссовкам Миши, и пакеты поставил рядом, один из них сразу завалился набок.
– Я просто хотел нормально провести вечер с детьми! – сказал он громко. – А ты опять все испортила!
Миша отцепился от его локтя и попятился. Соня молча взяла брата за плечо.
– Пошли, – сказала она ему тихо. – Пошли, покажешь мне своего нового динозавра.
– Я не хочу динозавра, я пиццу хочу!
– Потом будет пицца. Пошли.
Она увела его в комнату и закрыла за собой дверь. Кира сходила на кухню, выключила газ под котлетами, которые уже почти почернели с одного бока, и вернулась. Вадим сидел на корточках у стены, где раньше было зеркало, и поднимал с пола выкатившийся из пакета апельсин.
– Ты же понимаешь, что дело не в мебели, – сказал он, не поднимая головы.
– Я уже ничего не понимаю… но то, как ты поступил, это подло!
Он встал, покрутил апельсин в руке и положил его обратно в пакет.
– Я полгода ждал, что ты передумаешь, – сказал он. – Ты говорила, давай поживем отдельно, я съехал к матери. Ты говорила, приезжай в воскресенье, я приезжал, мы нормально сидели, ты даже смеялась. Я думал, все, обошлось. А потом мне приходит повестка, Кира, из суда, на Госуслуги. Я в тот день на работе сидел и читал ее раз двадцать.
Кира прислонилась плечом к косяку. Она хотела сказать, что предупреждала, что говорила ему и в марте, и в мае, но промолчала, потому что в мае она действительно смеялась с ним на кухне и сама звала его на воскресенье.
– И поэтому ты забрал стол у собственной дочери? – перевела тему она.
– Я тогда вообще не соображал, что делаю.
– Ты соображал достаточно хорошо, чтобы приехать днем, когда я на работе, а дети у бабушки! Вызвать грузчиков. Выбрать, что именно везти. Кофемашину ты не забыл, Вадим. И нож для хлеба не забыл!
Он опустил глаза и начал зачем-то застегивать и расстегивать молнию на куртке, вжик туда, вжик обратно.
– Меня задело, что ты после пятнадцати лет можешь вот так вот взять и сказать, что не хочешь со мной жить! Спокойно так сказать. Будто про работу. Я думал, если ты придешь домой и увидишь пустую квартиру, тебе станет так же плохо.
– Мне и стало плохо, – сказала Кира. – А Соне стало еще хуже. Она сочинение на коленках писала, я тебе говорила. С фонариком от телефона.
Вадим молчал и тер пальцем замок молнии. Из-за двери детской было слышно, как Миша что-то горячо доказывает сестре, а Соня отвечает ему ровным, скучным голосом старшей.
– Я понимаю, что ты злился, – сказала Кира. – Злись на здоровье! Только не надо мне теперь рассказывать, что раз тебе было больно, значит, все было можно. Я могла бы с тобой за каждую табуретку судиться, выписки из банка распечатать, адвоката найти. Я не хочу. Я хочу, чтобы это закончилось и чтобы Мишка перестал спрашивать, заберешь ли ты холодильник.
– Он такое спрашивал?
– Каждый вечер спрашивает!
Вадим отвернулся к двери и какое-то время смотрел на глазок.
– Хочешь быть детям отцом, будь им, – сказала Кира. – Хочешь вернуть мебель, верни. Хочешь купить новую, купи. Только приходить сюда, когда тебе у мамы вечером тоскливо становится, ты больше не будешь.
– То есть мне теперь вообще рядом с детьми дома нельзя находиться? – Он повернулся к ней, и голос у него стал тонким и обиженным. – Я теперь кто, воскресный папа из анекдота?
– Ты теперь отец, который приходит к детям по договоренности, – сказала Кира. – А не муж, который домой возвращается, когда ему захотелось. Все.
Он тяжело выдохнул, нагнулся и поднял с пола коробку с пиццей. Пакеты он оставил, и Кира не стала ему их отдавать. Вадим приоткрыл дверь детской, не заходя внутрь.
– Мих, Сонь, – сказал он в щель. – Завтра в кино поедем. Я в двенадцать заеду, будьте внизу.
– А пицца? – донеслось из комнаты.
– Пицца вот И завтра еще купим! — сказал он и протянул коробку детям.
Когда за ним закрылась входная дверь, Кира разобрала пакеты. Там оказались сок, батон, салат оливье из кулинарии, мандарины и почему-то банка оливок, которые в их семье ел только Вадим.
***
Через три недели, в воскресенье утром, под окнами засигналила машина. Кира выглянула с балкона и увидела внизу маленький грузовик с синим тентом и Вадима, который махал ей рукой, чтобы открыла подъезд. Лифт к этому времени починили, но грузчики все равно топали по лестнице так, что соседка снизу высунулась посмотреть.
Первым внесли новый письменный стол, в плоских коробках, светлый, с тремя ящиками сбоку, другой модели. За ним занесли телевизор, микроволновку и коробку с кофемашиной, на которой была наклейка магазина. Последним Вадим сам затащил в прихожую картонный ящик, из которого торчала ручка их старой кастрюли и связка вилок, перетянутая резинкой для денег.
Миша выскочил в коридор в пижаме и остановился возле коробок.
– Папа, ты обратно принес?
– Принес, – сказал Вадим и кивнул, глядя куда-то в сторону. – Я тогда кое-что сделал сгоряча, сынок.
Кира вышла из кухни, вытирая руки. Она присела над ящиком с посудой и вытащила из него нож для хлеба, завернутый в газету. Потом завернула его обратно в газету и положила на место.
– Зачем ты это все? – спросила она.
Вадим положил на пол шуруповерт, свой, тот самый, потому что стол надо было еще собирать.
– Потому что я тебе мстил, а наказал детей, – сказал он. – Мама мне тоже сказала. Мишка ей по телефону рассказывал, что у них стол складной, как на даче, и шатается.
– Хорошо, – сказала Кира. – Я не хочу к этому больше возвращаться. Если ты правда будешь соблюдать то, о чем договорились.
– Буду.
Стол он собирал два часа, сидя на полу в детской, и Миша подавал ему шурупы по одному, а Соня делала вид, что читает, и каждые пять минут поднимала глаза от книжки. Складной столик Кира в тот же вечер сложила и унесла на балкон. Тумбы в прихожей по-прежнему не было, и обувь еще долго стояла вдоль стены рядком.
С тех пор Вадим забирал детей по субботам. Он писал в общий чат «я внизу» и ждал у подъезда, не поднимаясь, даже когда Миша по двадцать минут искал второй ботинок. Они ездили в кино, катались на великах вдоль реки, один раз застряли на весь день в торговом центре, и Миша вернулся оттуда с кепкой, которая была ему велика. Два раза дети оставались у Вадима ночевать, и Кира в эти вечера ходила по квартире и не знала, куда себя деть, пока однажды с зарплаты не нашла в интернете новую обувную тумбу и не заказала ее.
Тумбу привезли в разобранном виде. Кира купила себе недорогой шуруповерт в строительном магазине у метро и собирала ее в прихожей, сидя на полу и сверяясь с инструкцией на телефоне. Соня присела рядом и держала боковую стенку, пока Кира вкручивала шурупы.
– Мам, – сказала Соня, – а почему папа больше к нам ужинать не приходит?
Кира вкрутила шуруп до конца и только потом ответила.
– Теперь у нас с папой разные дома. И у каждого свои правила. А видеться с ним вы можете, сколько захотите, никто вам не запрещает.
Соня подумала и отпустила стенку, которая уже держалась сама.
– Наверное, так даже спокойнее, – сказала она. – Он хотя бы не хлопает дверью.
В конце февраля Вадим привез детей после выходных и не уехал сразу, а остался стоять у машины. Кира спустилась вниз встретить Мишу, который тащил огромный пакет с чем-то из магазина игрушек, и Соню с рюкзаком. Вадим открыл заднюю дверь, покопался там и достал небольшую коробку из-под обуви.
– Разбирал у матери антресоли, – сказал он. – Нашел вот. Думаю, тебе отдать.
В коробке лежала одна фотография в рамке. Их кухня, старая, еще до ремонта, и за тем самым столом, который он потом увез, сидели они вчетвером. Соне на снимке было лет пять, и она держала ложку в кулаке, Миша был совсем маленький и спал у Вадима на руках, а Кира смеялась в камеру с полным ртом.
Кира подержала рамку в руках, потом положила обратно в коробку и протянула ее Вадиму.
– Оставь себе, Вадим, – сказала она. – Это уже твое.
Он посмотрел на коробку, потом на нее, кивнул и забрал. Сел в машину, долго пристегивался и уехал.
Дома Кира разувалась у новой тумбы, когда из детской закричал Миша:
– Мам! А новый стол вообще лучше старого! У него ящик не заедает!
– Вот и лепи за ним, раз не заедает! – крикнула Кира в ответ и поставила сапоги на полку.
– Мам, иди уже, – позвала из гостиной Соня. – Мы без тебя фильм не выберем, Мишка опять про динозавров хочет.
Кира прошла в гостиную, отобрала у Миши пульт от нового телевизора и села между ними на диван, который купила себе сама.
