— Убери его с моего дивана.
Виктор смотрел на синий сверток. Его лицо пошло багровыми пятнами. Пакет с продуктами выскользнул из моих рук. Банка горошка глухо ударилась о ламинат.
— Витя, это твой внук, — прошептала Маринка.
Она стояла в прихожей. Мокрая от дождя куртка. Осунувшееся лицо. В глазах плескался животный страх.
— В нашей семье таких не было и не будет! — рявкнул муж.
Сверток завозился. Показалась крошечная смуглая ручка. Густые черные кудряшки. Огромные карие глаза. Леон. Мой внук. Сын того самого кубинца с медицинского, который испарился на третьем месяце беременности.
— Папа, мне некуда идти, — голос дочери дрогнул.
— Это твои проблемы.
— Витя! — я шагнула вперед. — Она наша дочь.
— Моя дочь в подоле от чужаков не приносит, — он брезгливо скривился.
Маринка перехватила ребенка крепче. Слез не было. Только мертвая бледность.
— Я сниму квартиру, — тихо сказала она. — Просто пусти на пару дней.
— Чтобы соседи пальцем тыкали? — Виктор сжал кулаки. — Я двадцать восемь лет репутацию строил. На заводе меня каждая собака уважает.
— При чем тут завод? — я схватила его за рукав.
Он грубо выдернул руку. Ткань рубашки треснула.
— Вон из моего дома.
Дверь захлопнулась. В ушах звенело. Двадцать восемь лет брака рухнули в одну секунду. Я стояла посреди коридора. На полу валялся рассыпанный горошек.
Ночью мы не спали. Виктор ворочался на своей половине кровати. Дышал тяжело, со свистом.
— Ты не посмеешь ее бросить, — в темноту сказала я.
— Уже бросил, — сухо отозвался он.
— Ей двадцать два года. Она одна с младенцем.
Щелкнул выключатель. Резкий свет резанул по глазам. Виктор сел на кровати. Жилистые руки уперлись в колени.
— Я потратил шестьсот тысяч на ее институт, — чеканил он каждое слово. — Я оплачивал репетиторов. Я купил ей первую машину.
— Она оступилась. С кем не бывает.
— С нормальными людьми не бывает! — заорал муж.
Я вздрогнула.
— Я горбатился в цеху, — его голос стал ледяным. — Я хотел внука. Русского парня. Чтобы на рыбалку с ним ходить. Чтобы фамилию передать.
— Леон — твоя кровь.
— Он чернявый ублюдок.
Я ударила его по лицу. Сама не поняла, как это вышло. Ладонь обожгло болью.
Виктор медленно потер щеку. Посмотрел на меня тяжелым взглядом.
— Еще раз поднимешь руку, пойдешь следом за ней.
Он лег. Отворотился к стене. А я смотрела в потолок и считала удары сердца. Утром я сняла со своего вклада все накопления. Триста сорок тысяч рублей. Заначка на черный день.
Черный день настал.
Маринка сняла комнату в коммуналке на окраине. Первый этаж. Запах сырости и кислой капусты. Обои висели серыми клочьями.
Я пришла к ней в четверг. Принесла две сумки с продуктами. Памперсы, смеси, присыпки.
— Мам, не надо было, — Маринка качала Леона на руках.
— Молчи.
Я выложила на облезлый стол пачку денег. Сто тысяч рублей.
— Это на первое время. Снимешь нормальную однушку.
— Отец убьет тебя, — она сглотнула.
— Это мои деньги.
Леон захныкал. Я осторожно взяла его на руки. Он был удивительно теплым. Маленькие пальчики вцепились в мой воротник. Пахло молоком и детским мылом.
— Он даже не посмотрел на него, — прошептала дочь.
— Твой отец упертый. Ему нужно время.
Но времени не было. Жизнь потекла по двойному руслу. Днем я была примерной женой. Варила борщи. Стирала Виктору спецовки. Слушала его ворчание про цены на бензин.
А вечерами бежала на другой конец города. Купала внука. Стирала пеленки. Слушала, как Маринка плачет по ночам в подушку.
— За сад запросили пятнадцать тысяч, — сказала она прошлой зимой. — Мне не потянуть.
— Я дам.
— Ты отдаешь всю свою зарплату.
— Обойдусь без новых сапог.
Но тайное всегда становится явным. Виктор не был дураком. Он всегда контролировал семейный бюджет. В конце месяца он сел за кухонный стол с калькулятором.
— Галя, иди сюда, — позвал он.
Я вытерла руки полотенцем. Подошла. На столе лежали чеки и банковские выписки.
— Куда ушло восемьдесят тысяч за два месяца? — он смотрел в упор.
— Цены выросли.
— На что? На хлеб?
Он бросил на стол распечатку с моей карты.
— Перевод Марии Викторовне. Двадцать тысяч. Перевод. Десять тысяч. Покупки в «Детском мире».
Я молчала. Воздух в кухне стал вязким.
— Ты кормишь эту шлюху за мой счет? — процедил он.
— За свой. Это моя зарплата.
— В этой семье все деньги общие! — он грохнул кулаком по столу. Чашка подпрыгнула.
— Тогда почему ты купил лодочный мотор за девяносто тысяч без спроса?
Виктор побагровел. Он не терпел возражений.
— Я эти деньги заработал!
— И я заработала! А ты бросил родную дочь выживать!
— Она сама сделала выбор! — заорал он. — Раздвинула ноги перед туристом — пусть расхлебывает!
— Она твоя кровь!
— У меня больше нет дочери.
Он встал. Собрал чеки со стола.
— С завтрашнего дня мы разделяем бюджет, — жестко сказал муж. — Питаться будешь за свой счет. За коммуналку платим пополам.
— Ты с ума сошел? Мы тридцать лет вместе.
— Ты выбрала ублюдка. Вот и живи с этим.
Прошел год. Леон рос. Он начал ходить. Забавно лопотал на своем, непонятном языке. У него была мамина улыбка. И ямочки на щеках.
Я тащила на себе две семьи. Свою половину коммуналки, продукты, помощь дочери. Зимняя куртка протерлась на рукавах. Новые очки я так и не купила.
Виктор жил в свое удовольствие. Он демонстративно покупал дорогие сыры. Жарил себе стейки. Ел один, в комнате перед телевизором. Мы почти не разговаривали.
Той весной у брата Виктора, Николая, был юбилей. Шестьдесят лет. Праздновали на широкую ногу, арендовали кафе на трассе.
— Завтра едем к Коле, — бросил Виктор вечером. — Надень то синее платье.
— Я не поеду.
— Поедешь. Чтобы разговоров не было.
Я посмотрела на его сытое, самоуверенное лицо. И вдруг внутри что-то щелкнуло. Тонкая струна, которую он натягивал долгие месяцы, лопнула.
— Хорошо, — сказала я.
Утром я позвонила Маринке.
— Одевай Леона. Мы идем на юбилей.
— Мам, ты спятила? Там вся родня.
— Пусть видят. Хватит прятаться.
Мы опоздали на час. Застолье было в самом разгаре. Звенели рюмки. Николай произносил длинный тост о важности корней и семейных традиций.
Виктор сидел во главе стола. Довольный, раскрасневшийся.
Я толкнула стеклянную дверь кафе. В зал вошла Маринка. В простом светлом платье. За руку она держала Леона. Малыш был в строгом костюмчике с бабочкой. Темнокожий, кудрявый ангел.
Разговоры за столом стихли. Звон вилок прекратился. Повисла мертвая тишина.
— Здрасьте, — звонко сказал Леон на весь зал.
Виктор медленно поднялся. Его стул со скрипом отъехал назад.
— Это что за цирк? — выплюнул он.
— Внук пришел деда поздравить, — громко сказала я.
— Выведи их отсюда, — прошипел Виктор, делая шаг ко мне. — Немедленно.
Николай нервно прокашлялся. Его жена спрятала глаза. Вся эта огромная, «правильная» родня молча наблюдала, как мой муж уничтожает свою дочь.
— Витя, ну пусть сядут, — робко подал голос брат. — Ребенок же.
— В моем роду чумазых ублюдков не будет! — рявкнул муж так, что зазвенела посуда. — Либо они уходят, либо я!
Маринка побледнела. Она подхватила Леона на руки.
— Не нужно, мам, — прошептала она. — Мы пойдем.
— Стой, — я перегородила ей дорогу.
Я повернулась к мужу. Тридцать лет я смотрела ему в рот. Гладила рубашки. Ждала с ночных смен. Оправдывала его тяжелый характер перед всеми.
— Мы уйдем, — четко сказала я. — Все вместе.
Я взяла Маринку за локоть. Мы вышли из кафе под гробовое молчание. На улице пахло влажным асфальтом и бензином.
— Ты подписала себе приговор, Галя, — крикнул он мне вслед.
Я не понимала, насколько серьезно он говорил, пока не нашла документы.
Был конец осени. Виктор уехал на рыбалку в Астрахань с друзьями. Я искала свой СНИЛС в папке с бумагами. На дне коробки лежал плотный коричневый конверт.
Я открыла его. Глаза пробежали по строчкам с синими печатями. Договор дарения.
Виктор переписал свою долю нашей четырехкомнатной квартиры. И дачу. И гараж.
Кому? Своему племяннику Игорю. Сыну того самого Николая.
Я осела на пол. В ушах шумело. Эта квартира стоила пятнадцать миллионов. Мы выплачивали ее десять лет. Отказывали себе во всем. Маринка выросла в этих стенах.
Он отдал все чужому человеку. Просто чтобы ничего не досталось «ублюдку».
Мои руки дрожали. Я набрала номер знакомого юриста.
— Паша, здравствуй. Мой муж оформил дарственную на племянника. На половину квартиры. Это законно?
— Доля выделена? — деловито спросил Павел.
— Да, квартира была в долях.
— Тогда законно. Он имеет право распоряжаться своей долей как хочет. Извини, Галина Сергеевна.
Телефон выпал из рук. Половина квартиры. Семь с половиной миллионов рублей. Уплыли Игорю. Тому самому Игорю, который нигде не работал и дважды привлекался за драки. Зато «чистая кровь».
Виктор хотел оставить нас на улице. Выжить из дома. Вынудить меня уйти.
Входная дверь щелкнула. Виктор вернулся раньше времени. Красный с мороза, пахнущий костром и рыбой.
Он зашел в комнату. Увидел меня на полу. Увидел конверт в моих руках.
— Суешь нос не в свои дела? — он усмехнулся. Скинул куртку на кресло.
— Ты отдал дом Игорю? — мой голос был мертвым.
— Да.
— Это квартира Маринки.
— Маринка для меня умерла, — он подошел к окну. — А Игорь — продолжатель фамилии. Наш пацан. Ему нужнее.
— Он алкаш и тунеядец!
— Зато русский! — заорал муж. — Он мне стакан воды в старости подаст. А твой черномазый внучок мне в лицо плюнет!
— Ты оставил нас ни с чем.
— Ты сама выбрала эту дорогу, Галина. Можешь собирать вещи и валить к своей дочурке в клоповник. Моя половина квартиры теперь Игоря. Завтра он переезжает сюда со своей бабой.
Я смотрела на человека, с которым делила постель тысячу ночей. На его седые усы. На грубые руки в мозолях.
Я больше ничего не чувствовала. Ни боли, ни страха. Только ледяной холод, который сковал внутренности.
— Хорошо, — медленно произнесла я.
Он победно хмыкнул и пошел в ванную.
На следующий день Виктор ушел на смену. У него была суточная работа на пульте.
В десять утра я позвонила в слесарную службу. В одиннадцать приехал угрюмый мужик в комбинезоне. За четыре тысячи пятьсот рублей он врезал два новых замка. Бронированных. Высшего класса секретности.
В полдень приехали грузчики.
Я методично открывала шкафы. Доставала его вещи. Костюмы, рубашки, дешевый одеколон, рыболовные снасти, зимнюю резину с балкона.
Всё полетело в плотные черные мешки для мусора. Семьдесят два мешка.
Я не плакала. Я работала как машина. Собирала его жизнь в пакеты и выставляла в общий коридор.
Потом я набрала номер Игоря.
— Слушаю, — раздался хриплый голос племянника.
— Игорек, ты же теперь собственник? — ласково спросила я.
— Ну да. Дядя Витя сказал…
— Вот и отлично. Забирай дядю Витю к себе. Вместе с его барахлом.
Я повесила трубку.
Вечером я заварила чай. Села на кухне. Квартира была пустой и тихой. В девять утра в дверь начали бить.
Кулаками, ногами.
— Галя! Открой немедленно! — ревел Виктор с лестничной площадки.
Я подошла к двери. Встала вплотную к холодному металлу.
— Ключи не подходят! Ты что творишь, дура?!
— Вещи в коридоре, Витя, — спокойно сказала я.
— Я выломаю эту дверь! Это моя квартира!
— Твоей квартиры больше нет. У тебя есть дарственная. Подавай в суд. Будем пилить комнаты по суду. А до тех пор — пошел вон.
— Я полицию вызову!
— Вызывай. У меня доля. И прописка. Без решения суда они меня не выселят. И тебя не вселят.
— Ты пожалеешь! Ты сдохнешь под забором!
Он колотил в железо еще минут двадцать. Потом стих. Послышался шорох пакетов. Маты Игоря. Шаги по лестнице вниз.
Они ушли.
Суды длились восемь месяцев. Грязные, изматывающие суды. Виктор нанял адвоката. Я продала свою старую машину и наняла двух.
Квартиру в итоге разменяли с огромными потерями. Я выбила себе пять миллионов. Остальное забрал Виктор с Игорем.
Я добавила накопления, взяла небольшой кредит. И мы с Маринкой купили хорошую трехкомнатную квартиру в тихом районе. С просторной кухней и двумя лоджиями.
Маринка устроилась на хорошую работу переводчиком. Леон пошел в частный детский сад. Его смуглая кожа и кудри больше никого не смущали. Он смеялся так звонко, что соседи улыбались нам вслед.
Про Виктора я ничего не слышала почти полтора года.
Я не интересовалась его жизнью. Я вычеркнула его. Забыла, как плохой сон.
Звонок раздался в прошлую пятницу. В одиннадцать вечера.
Номер был незнакомый. Я нажала зеленую кнопку.
— Галя…
Голос был слабый. Надтреснутый. Я узнала его сразу.
— Чего тебе?
— Галя, помоги мне.
На заднем фоне играла громкая музыка. Кто-то пьяно гоготал.
— Что случилось?
— Я упал. Шел с магазина… гололед. Перелом шейки бедра. Смещение. Операцию делать не стали, сказали — сердце не выдержит. Просто скрепили аппарат.
Я молчала.
— Я лежу в маленькой комнате, — его голос сорвался на всхлип. Тот самый стальной мужик плакал в трубку. — Игорь забрал мою пенсию. Они с бабой пьют третью неделю. Галя… они меня не кормят.
Я закрыла глаза. Представила его. Беспомощного, жалкого. В чужой, грязной квартире.
— А где же хваленая родня? — тихо спросила я. — Где Коля?
— Коля умер в марте. Галечка. Умоляю. Забери меня. Мне утку поменять некому. Я лежу в собственном дерьме. Я перепишу на тебя всё обратно. Дачу… гараж. Я отменю ту дарственную через суд.
В комнату заглянул Леон. На нем была желтая пижама с медведями.
— Баба? Идем спать? — он потер глаза кулачком.
— Иду, родной, — я улыбнулась внуку.
— Галя! Кто там? Это Маринка? Позови ее! Скажи отцу плохо! — заголосил Виктор.
— Нет у тебя дочери, Виктор. И жены нет. У тебя есть чистая русская кровь Игоря. Пусть он тебе стакан воды и подает.
— Галя, ты же не бросишь меня подыхать?! Ты же христианка! Галя!
Я посмотрела на экран телефона. Вызов длился две минуты и сорок секунд.
— Прощай, Витя, — сказала я.
Я сбросила вызов. Зашла в контакты и заблокировала номер.
Утром Маринка мыла посуду. Леон катал машинку по ковру. Солнце заливало нашу новую кухню светом.
— Кто звонил вчера поздно? — спросила дочь, вытирая тарелку.
Я посмотрела на идеально чистую плиту. На цветы в горшках. На моего красивого, смеющегося внука. Вспомнила крик Виктора о помощи. О запахе нечистот в его комнате.
— Ошиблись номером, — спокойно ответила я и сделала глоток кофе.
Я оставила парализованного мужа гнить заживо в квартире алкоголика, не дрогнув ни единым мускулом лица.
А как бы вы поступили с человеком, который ради гордыни растоптал свою семью?
