Четверг у Оли был расписан ещё с понедельника. В заметках телефона висел список, который она обновляла восьмой год подряд: «Кефир 1% — не 2,5, от 2,5 у неё изжога. Лампочка в прихожую, цоколь маленький. Квитанция за свет. Батарейки в пульт. Хлеб бородинский, но не нарезанный — нарезанный она считает чёрствым». Последний пункт Оля дописала три года назад, после того как свекровь вернула ей буханку прямо в пакете и сказала: «Я такое не ем, отдай своим голубям».
Голубей у Оли не было. Были работа бухгалтером в строительной фирме, двухкомнатная квартира на Уралмаше, доставшаяся от бабушки, и муж Кирилл, который к маме по четвергам не ездил никогда.
— Ну ты же знаешь, как она меня пилит, — объяснял он. — Пять минут — и у меня давление. А ты с ней умеешь. Ты у нас дипломат.
Дипломат в тот четверг стояла в очереди на кассе с корзиной, где кефир был правильный, а бородинский — ненарезанный, и думала, почему Кирилл второй вечер подряд приходит домой в новой рубашке. Рубашки он всегда покупал вместе с ней, долго мялся у зеркала, спрашивал: «Не молодит?» А тут — две за неделю, и обе голубые, хотя голубой он раньше называл «цветом стоматолога».
Галина Аркадьевна открыла дверь не сразу. Сначала долго смотрела в глазок, потом звякнула цепочкой, потом ещё раз посмотрела.
— Опоздала на двадцать минут, — сказала она вместо «здравствуй».
— Пробка на Космонавтов, Галина Аркадьевна.
— У всех пробка. А Верочкина невестка к ней к шести приезжает, хоть снег, хоть что.
Верочка жила этажом ниже, и её невестка, судя по рассказам, была женщиной без единого недостатка: пекла пироги с капустой, мыла окна на балконе и никогда не спорила. Оля видела её однажды — худенькую, издёрганную, с пакетами в обеих руках — и подумала тогда, что знает, откуда у той этот взгляд.
Она разобрала продукты, поменяла лампочку, встав на табуретку, которую Галина Аркадьевна придерживала с таким видом, будто делает одолжение. Оплатила свет через приложение, показала экран: «Вот, видите, списалось». Вставила батарейки в пульт.
— Кирилл звонил, — сказала свекровь, когда Оля уже надевала сапоги. — Говорит, у него скоро большие перемены. Ты не знаешь, какие?
— Нет, — честно ответила Оля.
Галина Аркадьевна посмотрела на неё странно — не то с жалостью, не то с торжеством — и закрыла дверь, не дождавшись, пока та спустится хотя бы на пролёт.
Большие перемены пришли в воскресенье. Кирилл сидел за кухонным столом, крутил в пальцах ложку и не ел сырники, хотя сырники были его любимые, с изюмом и ванилью.
— Оль, я подал на развод. Через Госуслуги. Тебе должно прийти уведомление.
Оля выключила плиту. Почему-то это показалось важным — выключить плиту, чтобы не подгорело масло.
— Можно узнать почему?
— Ну… Так бывает. Люди расходятся. Мы с тобой давно как соседи. Я встретил человека, с которым мне… легко.
— Как зовут человека?
— Алина. Это неважно.
— Сколько лет человеку?
— Двадцать шесть. Оль, давай без допроса. Я не хочу скандала. Я хочу по-хорошему.
— По-хорошему — это как?
Кирилл положил ложку и выпрямился. Оля знала эту позу: так он садился, когда собирался говорить что-то заранее отрепетированное.
— Детей у нас нет, делить особо нечего. Машина на мне, я её забираю, кредит за неё я и плачу. А по квартире… Я тут восемь лет прожил. Мы делали ремонт. Кухня, ванная, полы — это всё за наши общие деньги. Я консультировался, мне сказали, что если в квартиру вложены общие средства и она из-за этого подорожала, то я имею право на долю. Так что давай по-честному: ты мне выплачиваешь компенсацию, и расходимся без суда.
— Сколько?
— Миллион двести.
Оля засмеялась. Смех вышел короткий и не очень весёлый, но это был смех, и Кирилл заметно растерялся.
— Что смешного?
— Ничего, Кирюш. Просто ты не всё знаешь про наш ремонт.
— Что я не знаю? Я там плитку выбирал!
— Плитку ты выбирал. А платила я. С бабушкиного вклада. Помнишь, она мне оставила по завещанию деньги вместе с квартирой? Я их на отдельный счёт положила и ни копейки оттуда на жизнь не брала. Всё, что шло на ремонт, я переводила с этого счёта. Договоры с бригадой на меня, чеки из строительного — оплата с той карты. У меня всё в папке лежит. Синей, в шкафу, на второй полке.
Кирилл молчал. Потом сказал:
— Ты что, специально так делала? Восемь лет назад знала, что мы разведёмся?
— Нет. Я просто бухгалтер, Кирилл. Я всегда знаю, откуда какие деньги.
Он ушёл в тот же вечер. Собрал две сумки, забрал ноутбук, приставку и почему-то кофеварку, хотя кофе пила только Оля. В прихожей обернулся:
— Кстати. Мама пока не знает. Ну, про Алину. Ты ей не говори, ладно? Я сам.
— Хорошо.
— И… ты в четверг поедешь к ней? Я просто в этот четверг никак.
Оля посмотрела на мужа — на его голубую рубашку, на кофеварку под мышкой — и ответила:
— В этот четверг поеду.
Она и правда поехала. Не из-за Кирилла, а потому что кефир у Галины Аркадьевны заканчивался к среде, а просить соседку свекровь считала ниже своего достоинства. Всю дорогу Оля думала, как себя вести, если Кирилл уже всё рассказал, и решила вести себя как обычно.
Но как обычно не получилось. Галина Аркадьевна открыла дверь сразу, без цепочки и без глазка, и лицо у неё было такое, как будто она выиграла в лотерею.
— Проходи, проходи, — сказала она почти ласково. — Разувайся. Чай будешь?
За восемь лет свекровь не предложила Оле чаю ни разу. Оля даже не сразу поняла, что это ей.
На кухне на столе лежали буклеты. Глянцевые, с фотографиями двухэтажных домов из светлого кирпича, с зелёными газонами и детскими качелями.
— Коттеджный посёлок «Сосновый берег», — с удовольствием прочитала Галина Аркадьевна. — Двадцать минут от города. Газ, асфальт, охрана. Кирюша с Алиночкой присмотрели. Сто сорок квадратов, на первом этаже гостевая комната с отдельным санузлом — это для меня.
Значит, рассказал. И, похоже, рассказал так, что свекровь осталась очень довольна.
— Поздравляю, — сказала Оля.
— Спасибо. Ты не обижайся, Оленька, но ты ему не пара была. Я всегда говорила. Ты женщина правильная, аккуратная, но скучная. А мужчине нужна искра. Алиночка — она живая. Она мне торт привезла, «Наполеон», сама пекла. Ну, может, не сама, но выбирала-то сама.
Оля кивнула. «Наполеон» с утра стоял на подоконнике, почти целый, с одним отрезанным куском.
— А откуда деньги на дом? — спросила она. Не хотела спрашивать, само вырвалось.
— А это, — Галина Аркадьевна подняла палец, — семейная инвестиция. Я свою квартиру продаю. Покупатель уже есть, задаток внёс. Деньги — в дом. У Алиночки ипотека одобрена, у неё зарплата официальная, а у Кирюши, сама знаешь, половина в конверте. Первый взнос — мои. И я живу с детьми, на всём готовом, на свежем воздухе. Не надо мне больше твоих четвергов.
— Подождите. Дом будет оформлен на Алину?
— Ну, на кого ипотека, на того и дом. Какая разница? Они же поженятся, как только Кирюша с тобой разведётся.
Оля поставила чашку.
— Галина Аркадьевна. Я вам сейчас скажу одну вещь, и вы можете на меня обидеться. Если вы переводите деньги от продажи своей квартиры на покупку дома, который оформляется на чужого вам человека, то у вас нет на этот дом никаких прав. Никаких. Ни доли, ни прописки, ни гостевой комнаты. Вы там будете жить ровно до тех пор, пока хозяйка разрешает.
Свекровь медленно выпрямилась.
— Ты сейчас завидуешь, — сказала она. — Я понимаю. Тебя бросили, а у них всё хорошо. Но не надо мне тут гадости говорить про людей, которых ты даже не знаешь.
— Я не говорю гадости. Я говорю, как это устроено. Хотя бы оформите деньги как заём. Распиской. Или попросите выделить вам долю в доме.
— Долю! — Галина Аркадьевна всплеснула руками. — Ещё скажи — в суд на родного сына подать. Всё, Оля. Спасибо за продукты. Ключи от моей квартиры оставь на тумбочке, они тебе больше не понадобятся.
Оля оставила ключи на тумбочке, рядом с глянцевым буклетом, где на обложке улыбалась нарисованная семья с собакой.
Развели их в ЗАГСе через месяц, тихо и буднично. Кирилл пришёл с юристом — молодым человеком в узком пиджаке, который держал под мышкой кожаную папку и всё время поглядывал на часы. Но про компенсацию за ремонт никто больше не заговорил. Оля ещё за неделю до этого отправила Кириллу фотографии: договор с бригадой, выписки со счёта, куда пришло бабушкино наследство, чеки из строительного магазина, все с одной и той же картой.
«Ремонт в добрачной или унаследованной квартире оплачен из личных денег собственника — значит, общим имуществом квартира от этого не становится, — написала она ему коротко. — Если хочешь, можешь проверить в суде. Но за юриста будешь платить ты».
Кирилл проверять не захотел. На ступеньках ЗАГСа он неловко потоптался и сказал:
— Ты это… Не держи зла. Ты хорошая. Просто так вышло.
— Я не держу, — ответила Оля. И это была почти правда.
Дома она сняла со стены их общую фотографию из Анапы, где они стояли по колено в море с красными от солнца плечами, и не знала, куда её деть. Выбросить было жалко — рамку ей подарила подруга. Положила в ящик комода, лицом вниз, под зимние варежки.
Жизнь потекла по-новому. Оля вдруг обнаружила, что у неё освободились четверги. Первые две недели она по привычке в четверг вечером заходила в магазин и брала кефир однопроцентный, потом стояла с ним у холодильника и не понимала, что с ним делать. Потом привычка ушла. Оля записалась в бассейн на Малышева, купила абонемент в кино на утренние сеансы по субботам и один раз даже сходила на свидание с Игорем из соседнего отдела, который три года приносил ей на Новый год мандариновое варенье собственного изготовления. Свидание было милым и скучным, как чай без сахара, и Оля решила, что торопиться ей некуда.
Про Кирилла она слышала от общих знакомых. Что дом в «Сосновом береге» купили. Что Алина выкладывает в соцсети фотографии со второго этажа — вид на сосны, кофе на подоконнике, босые ноги в полосатых носках. Что Кирилл отрастил бороду. Что Галина Аркадьевна свою двушку на Вторчермете продала за три недели, быстро и недорого, потому что «детям надо было срочно».
Оля слушала и ничего не чувствовала. Ну, почти ничего.
В начале марта, в среду, в половине одиннадцатого вечера, у неё зазвонил телефон. На экране высветилось: «Кирилл». Оля не удалила его номер — просто не дошли руки.
— Оль, привет. Не спишь?
— Уже почти.
— Слушай, тут такое дело… Мне больше не к кому обратиться.
Голос у него был незнакомый — тонкий, сбивчивый, как у школьника, который разбил окно в учительской.
— Что случилось?
— С мамой проблема. Понимаешь, мы переехали, всё хорошо было. Первый месяц. А потом Алина начала… Ну, у неё характер. Она говорит, мама везде лезет. Кастрюли переставляет, в холодильнике ревизию проводит, её подписчикам в комментах пишет, что Алина плохо готовит. Ну ты маму знаешь.
— Знаю.
— В общем, Алина сказала, что они договаривались на гостевые визиты, а не на постоянное проживание. Что это её дом, она за него ипотеку платит, и она не обязана жить со свекровью. Даже с будущей. Она маме вещи собрала. Мама сейчас у своей подруги, у тёти Люды, на раскладушке. Но у тёти Люды внуки на каникулы приезжают, ей неудобно.
Оля села на край кровати.
— А ты что?
— А что я? Я Алине говорил. Она говорит — или мама, или я. Оль, я не могу сейчас всё разрушить. Мы свадьбу на июнь назначили.
— А деньги? Мамины деньги за квартиру?
Кирилл помолчал.
— Ну, они в доме. Их же не вытащишь оттуда. Алина говорит, что потом, когда-нибудь, когда рефинансирует… В общем, это сложно.
— И зачем ты мне звонишь?
— Оль. У тебя двушка. Вторая комната всё равно пустая стоит, ты там только гладишь. Мама к тебе привыкла. Ты с ней умеешь. Пусти её пожить. Ненадолго. Пока я что-нибудь не придумаю. Я буду деньги давать на продукты. Ну, сколько смогу.
Оля слушала и смотрела на гладильную доску, которая действительно стояла во второй комнате у окна, на свёрнутый в рулон ковёр, на коробку с ёлочными игрушками. И вспоминала: как свекровь на их свадьбе сказала тост «Главное, чтобы Кирюша был сыт», как на первом общем Новом году переложила оливье, который делала Оля, в мусорное ведро со словами «горошек не того цвета», как вернула бородинский «для голубей». Как восемь лет подряд встречала её в дверях фразой «опоздала на двадцать минут», даже если Оля приезжала раньше.
— Кирилл, — сказала она. — Милый, напомню: заявление на развод подал ты. Так что мама твоя — теперь твоя забота.
Она сама удивилась, как спокойно это прозвучало. Даже с усмешкой — Оля её почувствовала в собственном голосе и не стала прятать.
— Ты серьёзно? — Кирилл задохнулся. — Она же пожилой человек! Ей шестьдесят восемь! Тебе её не жалко?
— Жалко. А тебе?
— При чём тут я?
— При том, Кирюш, что это ты её уговорил продать квартиру. Это ты вложил её деньги в дом на имя своей Алины. Это ты стоял и смотрел, как Алина ей вещи собирает. А теперь ты звонишь бывшей жене, чтобы она её подобрала. Нет. Я не служба спасения твоей совести.
— Ну и стерва же ты, — сказал он тихо.
— Спокойной ночи, — ответила Оля и нажала отбой.
После этого она не спала до трёх. Лежала, смотрела в потолок, где от уличного фонаря подрагивала тень от ветки тополя, и спорила сама с собой. Одна Оля говорила: правильно, так ему и надо, пусть сам разгребает. Другая Оля говорила: а свекровь-то при чём? Да, вредная. Да, восемь лет пила из тебя кровь маленькими глотками. Но она сейчас на раскладушке у подруги, без квартиры, без денег, в шестьдесят восемь лет. И сын у неё — вот такой.
К утру спор закончился ничьей. Оля пошла на работу с тяжёлой головой и решила, что подумает об этом в выходные.
Думать не пришлось. В субботу в десять утра в дверь позвонили. Оля в халате, с мокрыми после душа волосами, посмотрела в глазок и увидела Галину Аркадьевну. Свекровь стояла на площадке в своём бежевом пальто с каракулевым воротником, которое берегла для особых случаев, и держала в руках большой клетчатый баул. У ног — горшок с фиалкой, завёрнутый в газету.
Оля открыла.
— Здравствуй, Оля, — сказала бывшая свекровь. И добавила — впервые за восемь лет: — Извини, что без звонка.
Они сидели на кухне. Галина Аркадьевна держала чашку двумя руками, как будто грелась, хотя на кухне было тепло. Баул стоял в прихожей, фиалку Оля поставила на подоконник.
— Я не буду тебя просить у тебя жить, — сказала свекровь. — Кирилл сказал, ты отказала. Правильно отказала. Я бы на твоём месте тоже отказала. Я вообще не знаю, зачем пришла. Люда с утра уехала за внуками на вокзал, а мне сидеть там одной на раскладушке… Я на автобус села и приехала. Сама не поняла как.
— Пейте чай, Галина Аркадьевна.
— Ты тогда говорила… про расписку. Про долю. А я тебя выставила. — Она помолчала. — Ты мне скажи честно. Совсем всё пропало? Деньги-то?
Оля долила ей кипятку.
— Не знаю. Смотря как вы их отдавали. Расскажите по порядку.
Рассказывала Галина Аркадьевна долго, сбиваясь и возвращаясь назад. Оля слушала и записывала в блокнот, в котором обычно вела домашний бюджет. Квартира продана за четыре миллиона сто. Из них три миллиона четыреста Галина Аркадьевна перевела Алине — двумя переводами, со своего счёта в банке на её карту. Остальное лежит на вкладе, «на похороны и на чёрный день».
— Переводили с комментарием? — спросила Оля.
— Каким комментарием?
— Ну, когда переводишь через приложение, там есть строчка — «сообщение получателю».
Галина Аркадьевна достала из сумки телефон — старенький, с треснувшим уголком экрана — и долго листала, щурясь. Оля помогла. В истории переводов нашлось: первый перевод — два миллиона, сообщение «Алиночке на дом». Второй — миллион четыреста, без сообщения.
— А переписка с Алиной есть?
— Есть, она мне в «Вотсапе» писала. Я не стирала, я ничего не стираю, у меня там ещё Кирюшины фотографии из армии.
Переписка нашлась. Оля листала её и чувствовала, как внутри что-то холодеет и одновременно разгорается. Алина писала много и охотно — сердечки, смайлики, «Галина Аркадьевна, вы наш ангел». А потом, в день второго перевода, — голосовое сообщение. Оля нажала на воспроизведение. Звонкий молодой голос, на фоне — шум кофемашины:
«Галина Аркадьевна, получила, спасибо огромное! Вы не волнуйтесь, это всё временно. Как только я продам свою студию на Ботанике, я вам всё до копеечки верну, ну или в дом долю переоформим, как вам удобнее будет. Вы же нам как мама!»
Оля нажала ещё раз. Потом ещё.
— Что там? — встревожилась свекровь. — Что-то плохое?
— Нет, Галина Аркадьевна. Там что-то хорошее. Вы только ничего не удаляйте. Вообще ничего. И телефон никому не давайте — ни Кириллу, ни Алине. Даже если попросят «посмотреть фотки».
— Да что там такого-то?
— Там, — Оля отложила телефон, — Алина своим голосом говорит, что взяла у вас деньги на время и собирается вернуть. Это не подарок получается. Это деньги в долг, или, по крайней мере, деньги, которые она получила от вас без всякого законного основания и обещала вернуть. А раз так, их можно требовать назад через суд. У вас есть банковские переводы — это доказательство, что деньги ушли именно к ней. И есть её собственное обещание.
Галина Аркадьевна смотрела на неё так, будто Оля заговорила на китайском.
— В суд? На Алину?
— На Алину. Не на Кирилла — у него ваших денег нет, они у неё.
— А Кирюша как же? Он же на ней жениться собрался.
Оля пожала плечами.
— Это уж пусть он сам решает, на ком ему жениться. Вы про себя думайте. Вам жить где-то надо.
Свекровь долго молчала. Потом вдруг заплакала — некрасиво, по-старушечьи, прикрывая рот ладонью. Оля не стала её утешать. Просто подвинула ближе коробку с бумажными салфетками и налила ещё чаю.
— Я ведь тебя не любила, — сказала Галина Аркадьевна, когда успокоилась. — Ты это знаешь. Думала — ну что он в ней нашёл? Ни рожи, ни кожи, в бухгалтерии сидит, квартира от бабки. А Алиночка — она мне показалась такой… как дочка. Которой у меня не было. Щебетала, торты возила. А как деньги получила — всё. «Галина Аркадьевна, вы мне режим сбиваете». «Галина Аркадьевна, у меня стрим, не гремите посудой». Какой стрим, я даже не знаю, что это.
— Это когда она по интернету в прямом эфире разговаривает.
— С кем?
— Со всеми, кто смотрит.
— Тьфу, — с чувством сказала свекровь. И впервые за утро почти улыбнулась.
В понедельник Оля позвонила Свете. Со Светой они дружили с института — Оля тогда ещё не знала, что станет бухгалтером, и полгода проучилась на юрфаке, прежде чем сбежала на экономический. Света не сбежала и теперь вела гражданские дела в небольшой конторе на Радищева.
— Голосовое — это хорошо, — сказала Света, прослушав запись. — Письменной расписки нет, но переписка, переводы и её слова, что она вернёт, — суды такое принимают. Будем требовать возврата как неосновательного обогащения, а в запасе — как заём. И сразу попросим суд наложить арест на её имущество в пределах суммы иска. На дом или на ту студию на Ботанике, что там у неё ещё осталось. Чтобы она не успела ничего продать и переписать, пока дело идёт.
— А если она скажет, что это был подарок?
— Пусть говорит. Подарок на три с половиной миллиона от пенсионерки чужой женщине — судье такое тоже будет интересно послушать. Особенно под её собственный голос про «всё до копеечки верну».
Иск подали через неделю. Галина Аркадьевна подписывала бумаги за Олиным кухонным столом, старательно выводя каждую букву своей фамилии, как в школьной прописи. Жила она всё ещё у тёти Люды, но на раскладушке теперь спала её внучка, а Галине Аркадьевне уступили диван — тётя Люда, узнав про Алину, прониклась к подруге особым сочувствием.
Кирилл позвонил через три дня после того, как Алине пришло определение суда об аресте.
— Ты что творишь?! — Он даже не поздоровался. — Это ты маму надоумила, я знаю! Она сама бы в жизни не додумалась!
— Здравствуй, Кирилл.
— Какое «здравствуй»?! На дом арест! Алина в истерике! Она не может рефинансирование оформить, банк отказывает, потому что обременение! Ты понимаешь, что ты мне жизнь рушишь?
— Я? — Оля искренне удивилась. — Кирюш, я помню наш разговор. Ты просил меня позаботиться о маме. Я и позаботилась. Только не так, как ты хотел.
— Я просил пустить её пожить!
— А я решила, что будет лучше, если у неё будет своё жильё. На свои деньги.
— Это не её деньги! Это деньги в доме!
— Это её деньги. Которые оказались в доме твоей невесты. Разницу чувствуешь?
Он бросил трубку. Потом звонил ещё — Оля не отвечала. Потом пришло сообщение, длинное, с ошибками, где он называл её мстительной и завистливой и писал, что она всегда настраивала маму против него. Оля прочитала его, стоя на остановке, и засмеялась — вслух, так что на неё обернулась женщина с таксой в вязаном свитере. Настраивала маму против него. Восемь лет этой маме кефир возила, а он, оказывается, страдал.
А через два дня к ней пришла сама Алина.
Оля узнала её сразу, хотя видела только на фотографиях: высокая, с гладким хвостом на макушке, в светлом спортивном костюме, который стоил, наверное, как Олина зарплата. В руках — коробка из кондитерской с золотой ленточкой.
— Ольга? Можно на пять минут? Я без скандала, честно.
Оля пропустила её на кухню, но чаю не предложила. Коробку Алина поставила на стол сама.
— Это вам. Эклеры. Я не знала, какие вы любите.
— Никакие. Говорите, зачем пришли.
Алина села, закинула ногу на ногу и улыбнулась — той самой улыбкой, которую, наверное, отрабатывала перед камерой для своих подписчиков.
— Слушайте, я понимаю, что вы на Кирилла обижены. Это нормально. Но давайте по-женски. Вы же понимаете, что Галина Аркадьевна — человек сложный. С ней невозможно жить. Вы сами восемь лет мучились, Кирилл рассказывал. Ну зачем вам за неё воевать? Она вам никто теперь.
— Мне — никто, — согласилась Оля. — А вам она дала три миллиона четыреста тысяч.
— Она сама предложила! Никто её не заставлял!
— Я не спорю. А вы ей сами пообещали вернуть. Голосом. С кофемашиной на фоне.
Улыбка на лице Алины дрогнула.
— Это было… Ну, так говорят. Из вежливости. Это же не договор.
— Суд разберётся, что это было. Я, Алина, не юрист и не судья. Я бухгалтер. У меня простая логика: если деньги взяли и обещали вернуть — их возвращают. Если не возвращают — их взыскивают.
— А если я вам предложу… — Алина понизила голос. — Ну, скажем, двести тысяч. Лично вам. Чтобы вы уговорили её забрать иск. Она вас слушает, Кирилл сказал.
Оля встала и открыла дверь в прихожую.
— Эклеры заберите, пожалуйста. И передайте Кириллу, что его мама слушает не меня. Она слушает свою выписку из банка.
Алина ушла, громко хлопнув дверью. Коробку она забыла — или сделала вид, что забыла. Оля отнесла эклеры соседке снизу, бабе Нине, у которой гостили правнуки, и те съели их за десять минут, перемазавшись кремом до ушей. А Галине Аркадьевне в тот же вечер позвонила и рассказала про визит.
— Двести тысяч предлагала? Тебе? — переспросила свекровь. И помолчала. — А ты что?
— Отказалась.
— Дура, — сказала Галина Аркадьевна с неожиданной нежностью. — Надо было взять, а потом в суд эту запись принести. Шучу я, шучу. Спасибо тебе, Оленька.
Оленькой она её не называла никогда.
Суд назначили на конец апреля. Но до суда дело не дошло.
За неделю до заседания Свете позвонил юрист Алины. Тот самый молодой человек в узком пиджаке — как выяснилось, он работал не на Кирилла, а на Алининого отца, владельца двух автомоек в Верхней Пышме. Юрист предложил мировое соглашение. Алина возвращает Галине Аркадьевне три миллиона четыреста в течение месяца — деньги дадут её родители. Галина Аркадьевна отзывает иск, арест с дома снимают.
— Родители, говорят, в шоке, — рассказала Света, смеясь. — Они думали, дочка сама на первый взнос накопила со своих стримов. А тут выясняется, что деньги взяты у свекрови, да ещё и свекровь выставлена за дверь. Отец, говорят, так орал, что у юриста уши заложило.
Галина Аркадьевна подписала мировое соглашение в пятницу. Деньги пришли через три недели — все, до копеечки, как когда-то и было обещано звонким голосом на фоне кофемашины.
— Ну вот, — сказала свекровь, глядя в экран своего треснувшего телефона. — Вернулись.
— Вернулись, — согласилась Оля.
— Я тебе должна.
— Ничего вы мне не должны, Галина Аркадьевна. Свете за работу заплатите — и всё.
— Уже заплатила. — Свекровь убрала телефон и посмотрела на Олю так, как не смотрела никогда: прямо, без прищура. — А ты мне скажи — почему? Я же тебе столько крови попортила. Я бы на твоём месте меня за порог не пустила.
Оля подумала.
— Наверное, потому что вы в тот раз сказали «извини». Первый раз за восемь лет.
Галина Аркадьевна фыркнула, но глаза у неё стали мокрыми.
На вернувшиеся деньги она купила однокомнатную квартиру — небольшую, на третьем этаже кирпичного дома, с балконом на тихий двор. В трёх остановках от Оли. Переезжать ей помогал Игорь из соседнего отдела, тот самый, с мандариновым вареньем, — у него была «Газель», оставшаяся от брата. Галина Аркадьевна за полдня переезда успела рассказать ему историю всей своей жизни, накормить его пирожками с капустой, которые, оказывается, умела печь не хуже Верочкиной невестки, и заявить Оле громким шёпотом: «Этот хоть руками работать умеет. Не упусти».
В первый вечер в новой квартире Галина Аркадьевна позвонила Оле в девять часов — ровно в то время, когда раньше звонила проверить, купила ли та бородинский.
— Оля, я шторы повесила. Жёлтые, в мелкий цветочек. Ты скажешь, что безвкусица.
— Не скажу.
— Скажешь. Ты всегда молчишь так, что всё понятно. Приезжай в четверг, посмотришь. Только ничего не привози, у меня всё есть. Я сама в магазин сходила. Представляешь, первый раз за восемь лет сама кефир себе купила. Оказывается, он у нас тут по акции, два по цене одного.
Оля слушала и улыбалась в трубку. Восемь лет назад она бы не поверила, что когда-нибудь будет радоваться голосу этой женщины. А сейчас радовалась — не свекрови даже, а тому, что человек, которого чуть не выбросили на улицу собственный сын и его невеста, стоит у себя дома, у своего окна, под своими жёлтыми шторами и сам решает, какой кефир ему покупать.
— Приеду, Галина Аркадьевна. Шторы посмотреть.
— И Игоря своего привози. Я ему пирожков напеку. С капустой он больше любит или с яйцом? Хотя что я спрашиваю, напеку и тех, и других.
— Он не мой, Галина Аркадьевна.
— Это пока, — отрезала свекровь и повесила трубку, как всегда, не попрощавшись.
А Кирилл…
Свадьбы в июне не случилось. Алина после истории с арестом и отцовского скандала решила, что жених, который позволил выставить собственную мать за порог, а потом не смог защитить невесту от суда, — сомнительное приобретение. Кириллу собрали вещи точно так же, как когда-то его маме, — аккуратно, в клетчатые сумки, и выставили на крыльцо «Соснового берега», прямо к подстриженному газону.
Идти ему было некуда. Машину забрал банк за просрочку кредита — последние месяцы Кирилл платил за Алинины заказы из маркетплейсов. Снимать жильё было не на что.
Оля узнала об этом от самой Галины Аркадьевны. В один из четвергов — они теперь иногда пили чай по четвергам, уже без всякого списка в заметках телефона, просто так — свекровь сказала, помешивая сахар:
— Кирюша у меня живёт. На раскладушке. Уже неделю.
Оля подняла брови.
— И как?
— Как-как. Посуду за собой не моет. Носки по всей квартире. Кефир мой выпивает, а он у меня однопроцентный, другой нельзя. — Она вздохнула. — И просит, чтобы я тебе позвонила. Спросила, не пустишь ли ты его обратно. Говорит, осознал.
Оля помолчала. Посмотрела в окно, где на балконе у Галины Аркадьевны цвела та самая фиалка, пережившая и раскладушку, и два переезда.
— А вы что ему ответили?
Бывшая свекровь отпила чай и сказала совершенно спокойно:
— Я ему ответила: сынок, напомню — заявление на развод подал ты. Так что где тебе жить — теперь твоя забота.
И они обе рассмеялись — впервые за восемь лет вместе, над одним и тем же.
А как считаете вы: правильно ли Оля сделала, что стала помогать бывшей свекрови, которая восемь лет её унижала? Или надо было закрыть дверь и оставить Кирилла самого разбираться с последствиями своего выбора? Пишите в комментариях — очень хочется услышать, кто на чьей стороне.
