— Домашнее сейчас никто не ест, — сказала Жанна и отодвинула моё блюдо к дальнему краю стола.
На освободившееся место она водрузила пластиковый лоток из супермаркета. Крабовые палочки с кукурузой, и ценник на боку так и остался неотклеенным. Он смотрел на гостей с середины стола, как бирка на пиджаке, которую забыли срезать.
А юбилей свекрови справляли у неё дома, в трёшке на Трактовой. Тамаре Ивановне исполнялось шестьдесят семь, гостей набралось четырнадцать, и холодный стол был мой. Горячее свекровь всегда ставила сама, а закуски и салаты я везла только свои. Как обычно, это было ко мне.
Я привезла четыре контейнера: заливное из индейки, два салата и рулетики из баклажанов с грецким орехом. И на каждой крышке — полоска малярного скотча с подписью: что внутри, когда сделано, сколько порций. Привычка со склада, где я четырнадцать лет принимаю накладные и где у меня без подписи ничего не живёт.
— Ты и дома всё описываешь? — усмехнулась золовка, разглядывая надпись.
— Так проще считать, — ответила я и понесла салаты в комнату.
Заливное к тому времени уже стояло в дальнем углу, между солонкой и коробкой конфет. И рядом — мои баклажаны, задвинутые к самой стене. В центре сияли три магазинных лотка, на которые Жанна потратила, наверное, минут семь у витрины. И ещё пять минут на кассе.
Я посчитала тогда в уме, пока садилась, и считать было просто. Три больших застолья в год: юбилей свекрови, Новый год, майские. Умножаем на четырнадцать лет брака и получаем сорок два стола.
И сорок два раза я вставала в пять утра, чтобы успеть до работы.
— Лариса, ты садись, садись, — засуетилась свекровь. — Наработалась же.
— Она не работала, она отдыхала, — весело сказала Жанна. — У неё это как хобби.
Хобби. Я тут же посмотрела на свои руки. Указательный палец левой был перевязан пластырем с ночи — нож соскользнул на баклажанах где-то около часа. А пластырь размок и отходил по краю.
Мне было видно, как гости берут крабовый лоток, потому что он стоял под рукой. А до моих тарелок в углу дотягивались единицы, да и то только те, кто сидел близко. Двоюродная сестра Олега потянулась было к заливному, но Жанна быстро перехватила разговор, и рука сестры вернулась к вилке.
— А почему в тот конец никто не смотрит? — спросила Тамара Ивановна.
— Потому что там тяжёлое, мама, — объяснила Жанна. — Люди сейчас лёгкое любят. Индейка, желатин — это же прошлый век.
И я поставила бокал. И где-то внутри, под рёбрами, стало горячо и очень тесно, до самого горла. Ведь я могла бы промолчать, я всегда молчала.
Олег сидел напротив и ел мой салат, один из всех. Он всегда ел, и всегда молча, и всегда потом говорил мне в машине, что было вкусно.
— Жанна, — сказала я через стол. — Ты попробуй.
И разговор не остановился, но стал тише на полтона.
— Что попробовать-то?
— Заливное. Ты его крышку даже не открыла, а уже знаешь, что прошлый век. Попробуй и скажи.
Она ответила мне той самой улыбкой, которую я изучила за пятнадцать лет знакомства. Она приклеивается сверху, а глаза остаются холодными и пересчитывают свидетелей.
Жанна отмахнулась — мол, ну что ты, было бы из-за чего.
— Я не обижаюсь, — сказала я ровно. — Мне для работы надо знать, что не так. Скажи, что именно. Соль? Желатин? Ты скажи, я запишу.
И стало слышно, как на кухне гудит холодильник.
Но Жанна всё-таки взяла ложку. Я смотрела, как она отрезает себе кусок с краю, подцепляет, отправляет в рот. Прожевала. Комната смотрела, как она жуёт.
— Нормально, — сказала она наконец.
— Так что не так-то? Я спрашиваю по делу, не для скандала.
— Лариса, хватит уже, все едят.
— Я записываю, — сказала я. — Пока писать нечего.
Кто-то хмыкнул, кто-то потянулся за хлебом, и разговор быстро пополз обратно. Тамара Ивановна тут же начала рассказывать про соседку с пятого этажа. А Жанна больше не смотрела в мою сторону.
А мою индейку в тот вечер съели всю. Только те, кто сидел в дальнем конце, ели молча и не объявляли об этом на всю комнату.
Посуду на кухне я мыла одна, как и всегда после этих застолий. Вода шла слишком горячая, и это было почему-то приятно. Руки краснели, пальцы ныли сильно, но на самом деле в этом было что-то честное — хоть кто-то признавал, что я сегодня работала. Только вода, больше никто.
Олег вышел с полотенцем.
— Зря ты при всех, — сказал он. — Она же не со зла.
— Она пятнадцать лет не со зла.
Он напомнил, что праздник и портить его никому не хотелось.
— Праздник, — согласилась я и отдала ему мокрую тарелку.
Домой ехали через весь город, двадцать пять километров по пустому проспекту. В багажнике сильно стучали пустые контейнеры. И я думала, что, в общем-то, ничего ещё не случилось. Подумаешь, стол переставили!
Через три недели Жанна позвонила мне сама. Первый раз за зиму.
* * *
— Ларис, ты же всё равно готовишь, — сказала она в трубку. — У Тимурки день рождения в субботу.
Было утро вторника. И я стояла в складском проходе между стеллажами с мукой, зажав телефон плечом, и отмечала в накладной недостачу по дрожжам.
— И сколько человек?
— Ну, человек тридцать. Одноклассники с родителями, наши все, кто сможет.
Тридцать, повторила я про себя, и рука сама потянулась к карандашу.
— Тридцать четыре, — уточнила она. — Я уже посчитала, по головам. Ты же не откажешь, это ребёнку.
Ребёнку. А Тимуру двенадцать, и я вожу ему подарки с первого класса.
— Жанна, суббота послезавтра.
— Ой, ну ты же быстрая. А деньги я тебе потом закину, у меня сейчас аренда висит.
Потом. Я это слово знала наизусть.
В четверг вечером я поехала в гипермаркет после смены. Я набрала тележку с верхом: индейка, язык, пять килограммов картошки, майонез, сыр, красная рыба на канапе, ананасы в банках, зелень, орехи. На кассе было уже почти девять вечера, я стояла последняя в очереди, и спина сильно гудела от склада.
А чек вылез длинный, буквально до колена. Двенадцать тысяч восемьсот.
Я сфотографировала его прямо там, у кассы, под лампой. Не знаю зачем, рука сама достала телефон из кармана куртки.
А готовила я всю ночь. Начала в десять, когда Олег лёг, закончила в пять, когда за окном пошли первые машины. Семь часов подряд, если считать честно. Такой заказ — это не в три раза больше, чем на десятерых, это совсем другая работа, это конвейер. Канапе я нанизывала на шпажки по одному, и к концу пальцы перестали слушаться.
И блюд получилось одиннадцать. Я подписала скотч на каждом: дата, состав, количество. К концу почерк стал чужой, буквы разъезжались, и я выводила их ещё медленнее обычного.
И в субботу Жанна встретила меня в дверях.
— Ой, как много! — и тут же заглянула под крышку. — А чего так просто, без зелени сверху? Люди в первую очередь смотрят на вид, а не на вкус.
И я молча пронесла на кухню сумку-холодильник, потом вернулась к машине за второй. В каждой было килограммов по десять, ручки врезались в ладони, и я тут же ставила их на табурет, чтобы разогнуть пальцы.
Но праздник вышел шумный и по-настоящему детский. В двух комнатах такой толпе было тесно: дети бегали, родители одноклассников сидели чинно по стенкам, а Жанна порхала между столами и принимала комплименты.
— Какая у вас хозяйка! Я такое заливное последний раз у бабушки ела, — сказала одна мама.
— Стараемся, — ответила Жанна. — Всё сама, всё ночами.
Стараемся. И я даже не сразу поняла, что это было про меня и без меня одновременно. А ведь могла бы сразу.
Денег я не увидела ни в субботу, ни в воскресенье. Ведь деньги были обещаны, и обещаны прямым текстом. И в понедельник я написала ей в личные сообщения: «Жанна, переведи, пожалуйста, за продукты». Прочитала. Не ответила.
Я написала снова во вторник. Прочитала. Не ответила.
А в среду вечером я сидела на кухне со своим остывшим чаем и смотрела на семейный чат. Двадцать два человека: свекровь, Жанна, её муж, двоюродные, племянники, тётка Олега из Тольятти. Там поздравляли друг друга с праздниками и скидывали фотографии дачи.
А я открыла чат. И отправила туда фото чека.
Написала одну строку: «Продукты на день рождения Тимура. Чек прилагаю. Жанна, жду перевод».
Телефон завибрировал через минуту, и на экране был Олег.
— Лар, ты с ума сошла? Удали сейчас, пока не увидели.
— Не удалю.
— Там же мать читает, и тётка из Тольятти читает!
— Пусть читает, — сказала я. — Мать четырнадцать лет читает, как я вам всем готовлю, и ни разу не спросила, на чьи деньги. Пусть теперь почитает цифры.
Он быстро ходил по комнате, я слышала в трубке его шаги. Потом сказал: «Ну ты даёшь» — и положил.
В чате повисла тишина на сорок минут. Двадцать два человека молчали так, что я это слышала. И никто ещё не решался написать первым.
И дождалась я только смайлика. Одного. Жёлтая рожица с улыбочкой.
И ничего больше.
Я поставила телефон экраном вниз и долго сидела. Странное дело: внутри было не горько, а как-то пусто и просторно. Так бывает, когда вынесешь из комнаты старый шкаф. И только тогда видишь, сколько места он занимал.
Олег приехал поздно, принёс мороженое, мы ели его прямо из коробки и смотрели какой-то сериал про врачей. Я смеялась вместе с ним. Он ни слова не сказал про чат, и я поняла: он надеется, что всё само рассосётся.
Само не рассосалось. В следующую субботу Жанна собрала у себя тех же мам из класса на чай — ей нравилось быть хозяйкой, и повод для этого был не нужен. Олег сказал, что надо показаться, иначе решат, будто я обиделась.
* * *
Я уже допивала чай, когда Жанна сказала это при всех.
Я насчитала человек десять за столом — мамы одноклассников, соседка, свекровь. Кто-то вспомнил прошлую субботу и похвалил тот стол.
— Ларисе легко, — весело откликнулась золовка. — Она у себя на складе подъедает, там мука, масло, всё под рукой. Ей этот стол и не стоил ничего, а она потом всем чек в чат выкладывает. Почти тринадцать тысяч, представляете?
И смех получился негромкий и неуверенный, но он был.
У меня тут же заледенели кончики пальцев. Вот что делает тело, когда тебя при чужих людях называют воровкой: оно первым делом убирает кровь из рук. И только потом до тебя доходит смысл.
— Повтори, — сказала я.
— Да ладно тебе, я не всерьёз.
— Нет, ты повтори, — сказала я. — Тут люди сидят, они меня впервые видят. Пусть они правильно поймут, что ты им сейчас про меня сообщила. Ты сказала, что я ворую на работе.
— Да я пошутила, что ты как маленькая!
— Я работаю заведующей складом, — сказала я в стол, отчётливо, как диктую накладную. — У меня каждый мешок муки под номером и под подписью. Ты сейчас при чужих людях сказала, что я беру чужое. За такие слова, между прочим, отвечает тот, кто их сказал.
А соседка справа кашлянула и уставилась в чашку, где чая уже не было.
А дальше я сделала именно то, за что меня после обсуждали больше всего.
Я достала телефон, открыла фото чека и стала читать вслух. Индейка — две тысячи восемьсот. Язык — три тысячи сто. Рыба на канапе — две тысячи четыреста. Сыр, орехи, зелень. Ананасы и картошка. Я читала ровно, без выражения, строчку за строчкой, пока не дошла до итога.
— Двенадцать тысяч восемьсот, — сказала я. — И семь часов работы ночью. Всё куплено мной в четверг в гипермаркете, чек с датой и временем на нём. Никакого склада.
И тишина стояла такая, что я буквально слышала, как в детской бубнит приставка.
— Лариса, ну зачем ты так, — тихо сказала Тамара Ивановна. — Праздник ведь.
— Праздник, — согласилась я. — Уже который. И стол каждый раз мой.
А Олег даже не повернулся ко мне. Он сидел и очень внимательно разглядывал скатерть, будто там было написано, как ему теперь быть. И что, трудно было сказать одно слово?
— Я больше не готовлю без предоплаты, — сказала я в комнату. — Никому и ни на какой праздник. Хотите стол — половина суммы вперёд, чек я приношу и сдачу отдаю. Не хотите — есть доставка, привезут горячее за сорок минут.
— Да кто у тебя просить-то будет, — фыркнула Жанна. — Нашли поварёнка.
— Вот и договорились.
Я быстро встала, взяла пальто и ушла раньше всех. Олег остался — он сказал, что неудобно уходить вместе, надо сгладить. На самом деле сглаживать он ездит уже пятнадцать лет.
Я вышла в мокрый февральский снег и сразу замёрзла, пока искала в сумке ключи. Я открыла багажник, чтобы кинуть туда пакет с пустыми контейнерами — их Жанна выставила мне в прихожую, ещё когда я только приехала, — и отодвинула в сторону Олегов складной стул — брезентовый, рыбацкий, он валялся там с осени и всем мешал. Отодвинула и захлопнула крышку.
А дома я разделась, села на пол в прихожей и минут пять просто сидела. Ничего не болело, совсем ничего. Было даже как-то легко, будто я сдала тяжёлую смену и сдала правильно, без единой недостачи.
Я разогрела себе сковородку макарон с сыром, съела их стоя и позвонила маме. Просто так, рассказать.
Мама выслушала меня до конца, ни разу не перебив. Она никогда не ахает.
— А меня Жанна на новоселье позвала, — сказала мама вдруг. — В марте, восьмого. Сама звонила, представляешь, я растерялась. Говорит, приходите, Нина Петровна, вы же почти родня, стол будет большой.
Я молчала в трубку.
— Я печенье испеку, — сказала мама. — Курабье. Ты же знаешь, я умею.
* * *
Новоселье было в воскресенье, восьмого марта, в новой двушке на Лесной. Олег уехал туда с утра — помогал заносить шкаф.
А мама собиралась долго. Я видела, как она надевает синее платье, которое достаёт раз в год, укладывает курабье в коробку из-под конфет и перевязывает её лентой. Шестьдесят восемь лет, а она волновалась, как школьница, и три раза спросила, не много ли печенья. Именно это я потом и вспоминала чаще всего.
Я привезла четыре контейнера, да, без всякой предоплаты. Не потому, что забыла свои слова, а потому, что ехала не к Жанне, а с мамой — и не хотела, чтобы мама сидела за чужим столом с пустыми руками. Могла я в такой день упереться в собственное правило? Могла. Но не стала.
В квартире уже гудели голоса. В нос ударило запахом новой мебели и ещё чем-то сладким, чужими духами. В большой комнате стоял длинный стол, сдвинутый из двух, и он был накрыт на двенадцать человек. Я прошла туда и сама поставила свои четыре посудины к стене, не дожидаясь, пока их туда задвинут. Пустую сумку-холодильник опустила у двери.
А потом посчитала приборы, автоматически, взглядом кладовщика: двенадцать тарелок, двенадцать бокалов, двенадцать стульев.
Но за столом сидели одиннадцать, и Олег среди них. Свободным было одно место — с краю, у самой стены.
А мама уже расстегнула пальто.
— Жанна, мы приехали, — сказала я.
Золовка быстро вышла из кухни с полотенцем через плечо и оглядела нас двоих. Посмотрела на стол, прикинула что-то про себя. Посмотрела на маму, на её синее платье, на коробку с лентой в её руках.
И улыбнулась.
— Ой, — сказала она. — А твоей матери стула не хватило.
В комнате продолжали разговаривать. Кто-то смеялся над своим. Свекровь сидела спиной, она даже не обернулась. И тут же кто-то попросил передать хлеб.
Одиннадцать взрослых человек за столом. И никто не встал.
Я смотрела на маму. Она поставила свою коробку на край стола — надо же было куда-то её деть, — и лицо у неё делалось всё более вежливым. Она уже начинала говорить то, что говорят в таких случаях: ничего-ничего, я и на кухне посижу, мне много не надо.
И вот тогда у меня внутри что-то щёлкнуло, коротко, как язычок замка. Не сердце упало, не в глазах потемнело — просто в голове стало очень тихо и очень ясно, как бывает при пересчёте остатков, когда цифры наконец сошлись.
Я очень хорошо знала, что в багажнике лежит стул. Лифт, двадцать шагов до машины, брезентовая раскладушка, которую Олег таскает на рыбалку. Я могла сходить за ней и молча поставить её маме к краю стола. Все сядут, все поедят, и никто ничего даже не заметит. И на самом деле так было бы проще всего.
Я не пошла.
Я всё-таки взяла от двери свою сумку-холодильник, поставила её на свободный стул и расстегнула молнию до конца. И разговоры в комнате стали стихать, ряд за рядом, как гаснут окна в доме.
— Лариса, ты что делаешь? — спросила Жанна.
— Забираю своё, — ответила я. — Я это сюда принесла на своих руках, я это и унесу. Стол у вас накрыт, вон сколько всего.
Мои четыре посудины стояли именно там, куда я их и поставила, — ближе к стене. Я узнавала их по скотчу на крышках, по своему почерку: дата, состав, порции. Чужое я не трогала совсем: магазинные лотки, нарезку, бутылки — всё осталось ровно как было.
Заливное. Салат с языком. Рулетики. Канапе.
Я снимала их со стола и складывала в сумку одну за другой. Руки не дрожали, и это меня после удивляло больше всего.
— Ты с ума сошла? — Жанна шагнула ко мне. — Здесь люди!
— Здесь двенадцать стульев и тринадцать человек, — сказала я. — Я считать умею, это моя профессия.
— Да я пошутила про стул, что ты завелась!
— Ты и про склад шутила. Я эти твои шутки пятнадцать лет слушаю.
За столом кто-то положил вилку. Олег встал, сказал: «Лар, Лар, погоди», взял меня за локоть. Я аккуратно убрала его руку.
— Жанна, — сказала я в полной тишине. — Ты мне должна за февральский стол, и сумму тут все слышали, я её не выдумала. Это было тридцать четыре порции, которые я делала ночью. Ты за них не сказала спасибо и назвала меня при чужих людях воровкой. А сейчас ты сказала при всех, что моей матери в твоём доме места нет.
— Это ты всё перевернула, как тебе удобно!
— Я ничего не переворачивала. Я просто повторила.
И я застегнула сумку. А коробку с маминым курабье не взяла — она так и осталась на краю стола, буквально в двух шагах от Жанны.
— Мама, — сказала я. — Застегнись как следует, на улице ветер, а ты в одном платье.
И мы вышли. Я даже не оглянулась. Дверь я прикрыла за нами сама, тихо, без хлопка. За ней остался накрытый стол, одиннадцать человек и голос Жанны, который начал набирать высоту, когда мы уже были у лифта.
Мама не сказала мне в лифте ни слова, и в машине тоже молчала. Я вывела нас со двора, выехала на Лесную и только тогда выдохнула. Руки на руле были уже совсем спокойные.
— Ты печенье-то им оставила, — сказала я.
— Пусть едят, — ответила мама и посмотрела в окно. — Курабье у меня хорошее.
А потом мы заехали в кафе у её дома и взяли по чайнику чая и по куску наполеона. Мама ела маленькой ложкой и рассказывала про соседку, которая завела кота. Про стул мы с ней не говорили ни слова.
Я отвезла её домой, поднялась с ней на этаж, подождала, пока она найдёт ключи, и только тогда уехала к себе.
А Олег вернулся в одиннадцатом часу. Он остался до конца вечера — сглаживал.
— Ну ты и устроила, — только и сказал он в прихожей.
— Устроила, — согласилась я.
— Там мать плакала, ей соседи звонили. Все говорят, что ты оставила людей без еды в праздник, что это дикость какая-то.
— В праздник, — сказала я, — моя мать стояла в пальто посреди комнаты, а одиннадцать человек сидели и смотрели.
И он снял куртку, повесил её и ещё долго не поворачивался ко мне.
— Ты же могла просто взять стул из багажника, — сказал он наконец. — Две минуты делов.
— Могла, — сказала я. — Две минуты, ты прав. Ведь мог и кто-нибудь из них встать, тоже за две минуты.
Прошло три недели.
Жанна не звонит и не пишет. В семейном чате, говорят, было бурное обсуждение — я не читала, я оттуда вышла на следующий день. Свекровь передаёт через сына, что так не делают и что я испортила людям вечер. Олег ездит к матери один, по воскресеньям, и стол там теперь из доставки: привозят в коробках, разогревают в микроволновке.
Никто из тех одиннадцати мне так и не написал. Ни в тот вечер, ни потом.
А мама ни разу не спросила про тот вечер. Ни разу. И вот это её молчание я ценю больше любых извинений, которых всё равно не будет.
А я сплю. Ложусь и сплю сразу, без прокруток в голове, — впервые за много лет.
Надо было всё-таки сходить за стулом в багажник и промолчать? Или я правильно собрала свои контейнеры и увезла маму домой?
