— Ты опять встала не с той стороны, — сказала Зоя Тимофеевна.
Я держала по канистре в каждой руке. А третья стояла на асфальте, у самого бордюра. Суббота, половина одиннадцатого, двор в Заречном. Квартира у неё на четвёртом, и лифта в доме нет.
— С той стороны тень, — объяснила она. — Масло на солнце греется. Я же просила в тень!
— Оно в канистрах. В закрытых.
— Женя всегда встаёт в тень.
Женя — это её младший. Тридцать девять лет, серый «Фокус», куплен два года назад. Живёт он через два двора, а машину держит именно у материнского подъезда, потому что тут двор тише. И подвеску свою Женя берёт в расчёт всегда, на просёлок не выезжает принципиально.
Я поставила канистры на асфальт и выдохнула.
Я расписываю субботу по минутам, как раскрой стекла. Я работаю в багетной мастерской на Первомайской, режу паспарту. Ошибёшься на полтора миллиметра — и лист в брак, глаз это видит сразу, без линейки. Мне эту привычку считать и за порогом мастерской не отключить.
Так вот, я считаю. Будильник в шесть сорок. До Заречного двенадцать километров через два моста. От её подъезда до рынка «Южный» — пять, обратно те же пять, и ещё двенадцать домой. И выходит круг в тридцать четыре километра. Три часа от поворота ключа до порога.
Шесть лет назад она переехала сюда из центра, где до рынка было всего десять минут пешком. А отсюда — два автобуса: четырнадцатый до вокзала, потом третий. Час десять в одну сторону, если повезёт с пересадкой. Тогда я и сказала — буду возить. Сама сказала, между прочим. Ведь никто меня за язык не тянул, и вот это во всей истории самое смешное.
А сегодня три часа растянулись, потому что был мёд.
— Подожди, я к Валентине, — сказала она у ворот. — На пять минут.
И пять минут оказались сорока. И ведь ни слова извинения! Я стояла у ряда и слушала, как две женщины очень подробно обсуждают гречишный, донниковый и ещё какой-то, с горчинкой. Мне попробовать не предложили ни разу. Я же там не покупатель, я транспорт.
А дальше были яблоки на сушку. Потом масло — три канистры, разливное, по цене, которую она знает наизусть лучше своего телефона. И лук в самом конце — на нём-то у тележки и хрустнула защёлка, складываться она больше не захотела.
— Держи, — сказала она и сунула мне тележку.
Я держала. И багажник открывала, и ещё стелила под канистры покрывало, чтобы неделю потом не выветривать запах. Своё, старое, специально субботнее.
А утром Олег сказал мне в спину:
— Ну съезди, тебе же по дороге.
По дороге куда? В субботу я никуда не еду. Суббота у меня одна на всю неделю, и вся она уже давно чужая. Но спорить в семь утра — значит проиграть заранее, и я только взяла ключи.
«Спасибо» за эти годы я слышала дважды. И оба раза при Олеге, и оба раза оно предназначалось не мне, а ему — чтобы сын видел, какая у него вежливая мать.
И вот теперь мы стояли у подъезда, и она смотрела на мою машину так, будто принимала её по описи и чего-то не досчитала.
— У Жени не трясёт, — сказала Зоя Тимофеевна. — А у тебя на каждой яме подбрасывает, масло взбалтывается!
Я посмотрела на свои руки. И пальцы были в красных полосах от ручек, а держатся такие следы часа полтора, я знаю. А внутри что-то щёлкнуло коротко и сухо, как защёлка на раме.
Шесть лет за рулём по субботам. И вот, значит, трясёт.
— Хорошо, — сказала я спокойно. — Канистры я ставлю здесь. У подъезда, а дальше сами.
— Как это здесь? Марина, ты что? Я одна не дотащу!
— Тележку я вам поставила у первой ступеньки, — сказала я. — А я устала.
И всё-таки я подождала, пока она возьмётся за первую канистру. Я убедилась, что подняла. Только после этого закрыла багажник и села за руль.
Дверь хлопнула, и во дворе стало очень тихо. Я завела мотор не сразу. Я сидела и смотрела на полосатые пальцы, и плечи опустились сами собой, будто с них сняли то, чего я так долго не замечала.
Я налила чай уже дома и села резать паспарту для частного заказа — фотография старого моста, рама ореховая. И руки работали на самом деле точно, ни одной поправки за час. Я впервые за много суббот успела сделать что-то своё до обеда.
Но тихо не будет, я уже понимала. Разве такое проходит даром?
Вечером Олег вошёл в кухню с телефоном в руке.
— Мать уже всем рассказала, — сказал он. — Тамаре, Нине и в чат подъезда. Что ты бросила её с канистрами у двери.
***
В среду мне позвонил незнакомый номер.
— Мариночка? Это Тамара, я с четвёртого этажа, из Зоиного подъезда. Во сколько в субботу подъедете?
Я стояла в мастерской с ножом в руке и просто ничего не понимала. Лист паспарту лежал недорезанный, и я тут же положила нож, чтобы не испортить работу. И переспросила, куда я должна подъехать.
— Ну на рынок же. Зоя сказала, вы всех отвезёте. Мне немного, две канистры и мешок сахара. Я и за бензин добавлю, если надо, хотя Зоя говорит, что не надо.
Мешок сахара. Пятьдесят килограммов! Ко мне в багажник, туда, где и так тележка со сломанной защёлкой и три пустые ёмкости под масло.
— Тамара, а номер мой вам кто дал?
— Так Зоя и дала. Она же говорит, невестка у неё безотказная.
Безотказная. Я потом весь вечер крутила это слово в голове, как камешек в ботинке. И что теперь, весь подъезд по субботам?
Я сказала Олегу в тот же вечер. Он слушал, не отрываясь от телефона, пожал плечами и выдал фразу, которую, кажется, буду помнить дольше, чем нашу свадьбу.
— Тебе что, жалко? Ты же всё равно едешь.
Восемнадцать лет мы женаты. И все эти годы я собираю его слова, как осколки стекла в мастерской: вроде мелочь, а порежешься обязательно.
— Я еду одна. И вожу одного человека.
— Ну и повезёшь двух, от тебя не убудет! — Он отложил телефон. — Тамара эта тридцать лет с матерью в одном подъезде, неудобно же отказывать. Крюк-то какой, до подъезда и обратно? Ты вот всё считаешь, а мать тебе просто спасибо скажет, и ладно. Да господи, считаешь ты всё!
— От меня убудет двадцать пять минут и весь багажник.
И я считаю, да. Такая профессия.
В субботу Тамара стояла у подъезда уже без десяти восемь. У её ног, прямо на асфальте, желтели две канистры с присохшими горлышками. А Зоя Тимофеевна вышла следом, довольная, в новой косынке.
— Вот и хорошо, вот и поедем! — сказала она. — Тамара, ты сзади садись, там мягче.
Я стояла у открытого багажника и смотрела на этот жёлтый пластик. Моё покрывало лежало внутри, и на нём уже темнело масляное пятно, которое не берут никакие средства. И маслом от него пахло сильно, до горечи. Я его выводила четыре раза.
— Зоя Тимофеевна, вы номер мой дали. Не спросив.
— А чего спрашивать? Ты же ездишь.
— Я езжу, — согласилась я. — Я. За рулём. Одна.
И тут же, не откладывая, при них обеих я достала телефон и набрала Тамару. Буквально в трёх шагах от неё, чтобы она слышала и трубку, и меня.
— Тамара, я вас сегодня не повезу. И в следующую субботу тоже. Я не маршрутка и пассажиров не набираю.
И Тамара опустила руку с телефоном. А во дворе кто-то выбивал ковёр, и звук этот вдруг стал очень громким.
— Ну знаете… — сказала она. — А Зоя говорила, что вы очень отзывчивая. Я бы и не звонила.
— Зоя Тимофеевна говорила за меня, — ответила я. — А я говорю за себя.
А свекровь молчала секунд пять. Губы у неё дрогнули, но лицо она удержала.
— Позорище! — сказала она. — При людях, при соседке. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?
— При людях мне и номер мой раздали.
Я закрыла багажник, дождалась, пока свекровь сядет, и мы поехали вдвоём, как ездили все эти годы. А жёлтые канистры так и остались стоять у бордюра. Всю дорогу свекровь смотрела в окно и не сказала ни слова, и мне от этого молчания было на удивление спокойно.
Я свернула во двор на обратном пути и тут же увидела серый «Фокус». Женя как раз выезжал навстречу, из проулка, в сторону трассы.
Он нас видел. Я знаю, что видел, потому что он моргнул фарами.
И проехал мимо.
— К себе на участок поехал, — сказала свекровь с гордостью. — У него рассада.
Вечером Олег позвал меня к столу и как ни в чём не бывало сообщил новость.
— В субботу к Женьке едем. Он дом доделал, зовёт на новоселье. Мать уже сказала, что будет.
***
Стол у Жени накрыли во дворе, под навесом из поликарбоната.
А дом он купил весной и всё лето доводил своими руками — об этом за вечер сказали трижды. Гостей собралось человек четырнадцать: новые соседи, две его тётки, кто-то с работы. И салаты уже стояли, а шашлык ещё только собирались класть. Я привезла пирог с капустой и мысленно обещала себе молчать.
Первый час так и шёл. Потом Зоя Тимофеевна заговорила.
Она это умеет — обращаться как бы ко всем сразу, но так, чтобы каждая фраза нашла именно своего адресата.
— Мне-то грех жаловаться, — сказала она в общую сторону. — Невестка возит. Правда, возит она не меня, а из уважения к сыну. Ко мне-то с чего бы. Я ведь и не прошу никого, сама бы ездила, да ноги не те. Мне на рынке только масло и надо, ну и лук на зиму.
И за столом засмеялись, потому что прозвучало это как шутка. А я жевала и считала до десяти.
— А ты, Марин, своих-то навещаешь? — спросила одна из тёток, из вежливости.
— Мама в Гривно, — сказала я. — Тридцать семь километров. Раз в месяц получается. Ей бы к врачу в город, да она не просит.
— Вот там автобус ходит, — тут же вставила Зоя Тимофеевна. — Ей в город ездить незачем. Что она в городе забыла, деревенская женщина?
И вот тогда Олег — мой муж, который сидел рядом и наливал себе морс, — сказал вслух, при всех:
— Ну а что, мама права. Там автобус нормальный. Мы узнавали.
Мы узнавали. Я даже вилку опустила.
Когда это мы узнавали? Никогда мы ничего не узнавали! Я помню совсем другое: в прошлом апреле мама просидела на вокзале полтора часа, потому что рейс отменили из-за поломки.
Внутри стало тихо и холодно, как в мастерской ранним утром, пока не дали отопление. А руки, наоборот, сделались лёгкими и точными. В таком состоянии я режу лучше всего.
Разговоры за столом не смолкли, только приглушились.
— Хорошо, — сказала я. — Давайте посчитаем, раз уж все свои. Шесть лет я вожу Зою Тимофеевну на «Южный». Каждую субботу, кроме отпусков и одного ремонта. Это триста суббот. По три часа каждая, от ключа до порога.
Олег очень тихо попросил меня не продолжать.
— Девятьсот часов, — продолжила я. — Если сложить подряд и не спать, выйдет тридцать семь суток. Больше месяца моей жизни, Зоя Тимофеевна. В багажнике.
И кто-то поставил стакан, и он звякнул в полной тишине.
— Круг тридцать четыре километра, расход восемь литров, бензин шестьдесят два рубля. Сто семьдесят рублей за одну поездку, триста поездок — пятьдесят тысяч. И это я считаю по-божески, по сегодняшней цене.
— Деньги решила посчитать, — сказала свекровь. Голос у неё был ровный, но косынку она поправила дважды.
— Не деньги, — ответила я. — Субботы.
И тогда я повернулась к Жене. Он сидел во главе стола, в своём новом доме, а вымытый «Фокус» стоял буквально в десяти метрах от нас, у калитки.
— Жень, а ты сколько раз маму на рынок возил? За прошлый год.
Он усмехнулся, быстро оглядел стол, набрал воздуха — собирался отшутиться. И не отшутился.
— Ну… два. В апреле и в сентябре.
— Два, — повторила я. — Спасибо.
Даже тётки перестали делать вид, что заняты салатом. А Олег смотрел на меня так, будто я при всех сняла со стены его любимую фотографию и показала, что она вставлена криво.
А дальше вечер кое-как поехал сам. Кто-то заговорил про теплицу, кто-то про шашлык, Женя быстро ушёл к мангалу. Но я досидела до конца, потому что уйти после такого — значит признать, что я устроила сцену.
В машине по дороге домой Олег молчал первые десять минут, а потом сказал, что я испортила брату новоселье. Я ответила, что вечер на самом деле испортила не я, а арифметика. Он больше не начинал.
Я лежала ночью и думала не про свекровь, а про маму. Про её полтора часа на вокзале. Ведь она мне тогда даже не пожаловалась — я случайно узнала от соседки.
Я открыла Госуслуги во вторник и записала маму к врачу. Свободным был только один талон: суббота, девять ноль-ноль, областная поликлиника.
И я всё-таки нажала «подтвердить».
***
В среду вечером я сказала Олегу:
— В субботу у мамы талон на девять. Отвези её, пожалуйста. Я в это время буду в Заречном.
Он даже не переспросил, что за талон и к какому врачу.
— Твою мать пусть твой брат возит, — заявил он.
В кухне капал кран. Я ждала, когда Олег поймёт, что сказал.
Мой брат Костя — на вахте. Ямал, два месяца через месяц, уехал в августе. Олег сам отвозил его на вокзал и сам же рассказывал после, какой там был тяжёлый чемодан.
— Костя вернётся в октябре, — сказала я. — Ты его провожал.
— Ну значит, в октябре и свозит.
Я напомнила, что талон на субботу.
— Значит, перезапишетесь.
И сказал он это легко, между делом, доставая из холодильника сметану. Так говорят о чужом расписании. А что я должна была сделать — отодвинуть маму на октябрь?
— Тогда позвони матери сам, — сказала я. — Скажи, что в эту субботу никак. В воскресенье я её свожу.
— Сам не буду. Сама звони.
Я стояла и чувствовала, как сильно немеют кончики пальцев — те самые, которыми я ловлю полтора миллиметра.
— То есть каждый возит свою мать, — уточнила я. — Так?
— Ну так по-людски же! У всех так: мать — сыну, сын — матери.
Я повторила за ним это слово — по-людски. Ведь формулировку придумал он, а я её только запомнила.
Четверг и пятницу я работала как обычно. Резала, клеила, принимала заказы. Женщина принесла вышивку своей бабушки, мы полчаса выбирали паспарту, и я была этому разговору страшно рада, потому что он был не про семью.
А в пятницу вечером я взяла телефон.
Двадцать один сорок. Не ночь. Я специально посмотрела на часы, потому что знала: именно это время потом и будут обсуждать.
«Зоя Тимофеевна, в субботу я за Вами не приеду. У меня мама, у неё талон в девять. Возить Вас теперь будет Женя — он в городе, машина на ходу. Это правило придумала не я».
Я отправила сообщение. Две галочки посинели буквально через минуту, значит, прочитано. Ответа не было. И утром его ещё не было.
Я встала утром в шесть сорок по привычке, хотя будильник был поставлен на семь. В семь сорок я выехала в Гривно. Трасса в этот час совсем пустая, туман лежал полосами в низинах, и я ехала и впервые за эти годы не смотрела на часы каждые три минуты.
А мама вышла к калитке в сером плаще, с папкой, где у неё хранятся все бумажки.
— Ты чего сама-то? — спросила она. — У тебя же суббота занята. Я бы и на автобусе доехала, что ты, он теперь быстро идёт.
— Уже нет, — сказала я. — Не занята.
Мы успели как раз вовремя. Приём шёл сорок минут, после была аптека, а после мы сидели в кафе у автовокзала и ели блины, и мама рассказывала про соседского кота, который ночует у неё на веранде.
Я посмотрела на телефон ближе к полудню. Одиннадцать пропущенных от Олега.
Я не перезвонила. Не из принципа. На самом деле я просто сидела с мамой, которую не видела нормально, без спешки, месяца четыре.
А Зоя Тимофеевна в это время ехала на рынок. Мне рассказали про это вечером, и дальше я уже достроила сама, потому что маршрут знаю наизусть.
Сначала четырнадцатым до вокзала. Потом пересадка, а третий ходит раз в полчаса. Час десять в одну сторону, тележка со сломанной защёлкой и ещё три канистры. Туда пустые. Обратно — полные.
Вечером Олег стоял в дверях и не снимал обувь.
— Мать ехала на автобусе, — сказал он. — Соседка мне звонила. С канистрами, на пересадке, Марина! Ей семьдесят один год!
— Я знаю, сколько ей лет. Женя что сказал?
— Женька у себя, теплицу ставит. Сказал, не поедет.
И только тут я поняла, что считать умеет не одна приёмщица из багетной мастерской.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю, — сказала я. — Я сделала именно то, что ты предложил в среду. Каждый возит свою мать. Я свою отвезла.
— Это другое!
— Чем?
И он открыл рот, и закрыл.
— Ты ненормальная! — сказал он потом. — Так с пожилым человеком не поступают! Могла бы предупредить заранее, по-человечески! Она теперь со мной не разговаривает!
— Я предупредила в пятницу, в двадцать один сорок. Посмотри у неё в телефоне. А в среду я предлагала воскресенье, и ты сказал — сама звони.
Он тут же переключился на другое: что «пусть твой брат возит» — это он не всерьёз.
— Мой брат на Ямале, Олег. Ты его провожал.
Он ушёл в комнату, сильно хлопнув дверью, и включил телевизор на всю квартиру.
А я осталась на кухне одна. Я достала из машины покрывало, то самое, с пятном, и сунула в стиральную машину. В шкаф, на верхнюю полку, где лежат вещи, которые больше не нужны, а выбросить рука не поднимается, оно переехало только в воскресенье.
В ту ночь я уснула до полуночи. Без будильника на шесть сорок. Впервые за столько лет.
***
Прошло два месяца.
Зоя Тимофеевна мне совсем не звонит и в дом не заходит. Женя возит её на рынок только раз в месяц, и то, как она сама говорит соседкам, «когда у него настроение». А в остальные субботы — четырнадцатый, пересадка, третий.
Олег два раза в месяц садится за руль сам. Уезжает молча, возвращается молча, куда ездил — не сообщает, хотя мы оба прекрасно знаем куда. Он ни разу не позвал меня с собой. И я не напрашивалась.
Тамара передала через общих знакомых, что в подъездном чате меня называют «жена-расчётчица». Я считаю это, в общем-то, профессиональным комплиментом.
Я вожу маму в город сама. В следующую субботу у нас с ней опять талон, а после — блины у автовокзала, это уже почти традиция.
Перегнула я тогда с этим сообщением в пятницу вечером? Или всё-таки была права, когда просто приняла правило, которое придумала не я?
