Ольга Васильевна приехала за ключами в семь утра, хотя договаривались на восемь, и вместо приветствия первым делом подергала ручку балконной двери.
– Заедает, – сообщила она. – Юра, у тебя руки есть или нет?
Вика в это время сидела на полу в прихожей и пыталась застегнуть чемодан коленом. Молния шла тяжело, из-под нее торчал рукав белого льняного платья, купленного специально для Сочи. Она дернула собачку, платье ушло внутрь, чемодан закрылся, и только тогда Вика заметила, что свекровь стоит посреди гостиной и медленно поворачивается вокруг себя, как в музее.
После ремонта прошло два месяца, а гостиная до сих пор наполовину жила в коробках. Вдоль стены стояли подписанные маркером ящики: «кухня мелочи», «книги», «Вика зима», «не открывать, хрупкое». На кресле лежала гора неразобранных пледов, на подоконнике теснились фикусы и лимон в пластиковом горшке, который Вика третий год растила из косточки.
– У вас тут, конечно, – сказала Ольга Васильевна и не договорила.
– Мы разбираем потихоньку, – Вика поднялась и отряхнула джинсы. – Вот вернусь и за неделю все закончу.
– Ну-ну.
Юра вышел из ванной с бритвой в руке, поцеловал мать в щеку и сразу ушел обратно, будто от этого поцелуя его обязанности в разговоре заканчивались. Вика взяла с тумбочки связку запасных ключей и протянула ее свекрови.
– Ольга Васильевна, цветы по вторникам и пятницам, лимон можно чуть реже. Там на кухне бутылка с отстоянной водой стоит.
– Я тридцать лет цветы поливаю, Вика.
– Я знаю. И еще, пожалуйста, ничего не трогайте. У меня все по коробкам разложено, я потом сама не найду!
Свекровь посмотрела на нее поверх очков и опустила ключи в карман пальто, не проверив, на месте ли все.
– Да кому нужны твои коробки.
Юра вез Вику в аэропорт и всю дорогу говорил по громкой связи с прорабом. Вика смотрела в телефон, где Лена уже прислала три сообщения подряд: «Я у стойки», «Тут очередь как в Мавзолей», «Если опоздаешь, я улетаю с твоим купальником». Вика улыбнулась и впервые за несколько месяцев почувствовала, что плечи опустились сами.
Прораб отключился, и почти сразу телефон зазвонил снова, на экране высветилось «Мама».
– Юрочка, я тут посмотрела, – голос Ольги Васильевны заполнил машину. – У вас такой бардак, я даже не знаю, с чего начинать. Я, наверное, пока останусь, все приведу в порядок. Ты же не против?
Вика повернулась к мужу. Юра смотрел на дорогу и включал поворотник.
– Мам, давай потом, я за рулем.
– Ну я тогда остаюсь, сумку привезу.
– Угу.
Он нажал отбой и положил телефон в подстаканник. Вика ждала, что он что-нибудь скажет, но он заговорил, только когда припарковался у терминала и вытащил ее чемодан из багажника.
– Мама пару дней у нас поживет. Ей все равно на даче одной скучно.
– Юра, – Вика взяла его за рукав куртки. – Я тебя очень прошу. Только без самодеятельности. Пусть живет, пусть поливает, но мои вещи пусть не трогает!
– Да понял я.
– Ты ей скажешь?
– Вика, у тебя самолет. Иди уже.
Он поцеловал ее в щеку и сел в машину. Вика постояла у дверей терминала, пока его серый «Солярис» не выехал на круг, и только потом покатила чемодан к Лене.
***
Первые три дня Сочи был именно таким, каким Вика его себе представляла. Они с Леной спали до девяти, ели хачапури прямо на набережной, обгорели в первый же день и мазали друг друга сметаной из магазина у гостиницы. Вика отправляла Юре фотографии моря, он отвечал сердечками и один раз прислал кадр с объекта, где на бетонной стене кто-то нарисовал кота.
На четвертый день, когда Вика сидела с Леной в кафе и спорила, брать ли второй бокал вина, пришло сообщение от свекрови.
«Я тебе шкаф разобрала, а то там невозможно ничего найти».
Вика отставила бокал, набрала ответ, стерла его, набрала снова, уже вежливее.
«Ольга Васильевна, спасибо, но я сама хотела разобрать его после возвращения».
Сердечко под сообщением появилось почти сразу, следом пришло: «Конечно, дорогая, отдыхай».
– Кто там? – Лена наклонилась через стол.
– Свекровь. Шкаф мой разобрала.
– Ну и пусть разбирает, тебе меньше работы.
Вика засмеялась, но телефон убрала экраном вниз и за вечер перевернула его раз пять.
На следующий день, прямо на пляже, пришла фотография. На снимке была средняя полка ее шкафа, та самая, где лежали свитера, джинсы и коробка с поясами. Теперь полка была пустой, чистой, протертой, и в углу стоял пакетик с лавандой, которого у Вики никогда не было.
«Вот видишь, сколько всего ненужного у тебя было».
Вика села на полотенце и приблизила фотографию двумя пальцами, как будто на ней могло оказаться что-то еще. Потом приблизила верхний угол, где виднелся край верхней полки. Там, под самым потолком, стояла светлая коробка из-под обуви, перевязанная бечевкой, которую Вика перевезла из маминой квартиры и так ни разу за все время и не открыла. Коробка была на месте, и от этого стало немного легче.
– Лен, мне кажется, моя свекровь что-то делает с квартирой.
– В смысле? – Лена приподняла темные очки.
– Не знаю пока…
Она набрала Юру. Он ответил не сразу, где-то рядом с ним гудел перфоратор.
– Юр, ты можешь попросить маму ничего не выбрасывать?
– Она что-то выбросила?
– Я прошу заранее.
– Вика, ну не накручивай себя, – он зажал трубку ладонью и крикнул кому-то «на два сантиметра левее». – Она просто убирается. Ей делать нечего, вот и убирается.
– Юра, там мои вещи!
– Твои вещи никуда не денутся. Все, мне бежать, целую.
Вика положила телефон на полотенце и пошла в море, но заплыла совсем недалеко и через пять минут вернулась проверить, не было ли звонка.
Через два дня Ольга Васильевна прислала фотографию кухни. Кухня сверкала: свекровь отмыла фасады, переставила банки с крупами на другую полку и выложила на столешнице салфетки веером. Вика долго рассматривала снимок, пока не наткнулась взглядом на пустое место у розетки, где всегда стояла ее кофемолка.
Кофемолку Вика купила себе на тридцатилетие на собственную премию. Она выбирала ее месяц, читала отзывы, сравнивала жернова, и когда Юра увидел чек, он сказал только: «Ты с ума сошла, двадцать тысяч за перемолотые зерна». С тех пор каждое утро в их доме начиналось с ее тихого жужжания.
Вика позвонила Юре вечером, когда он уже был дома.
– Где кофемолка?
– Какая кофемолка? – он жевал.
– Моя. Черная, у розетки стояла.
Юра помолчал, и Вика услышала, как он отошел куда-то и прикрыл дверь.
– Мама сказала, она сломанная.
– Она не сломанная.
– Ну, значит, мама ошиблась.
– Юра, она стоит почти двадцать тысяч!
– Вика, давай не будем портить тебе отдых из-за кофемолки. Я новую куплю, если что.
– Где эта?
– Я не знаю. Я на работе целыми днями, я не слежу, что она выносит.
Вика ничего не ответила и сбросила звонок. Лена, красившая ногти на балконе номера, подняла на нее глаза, но спрашивать ничего не стала и только подвинула ей флакон с лаком.
Через час позвонила Ольга Васильевна. Голос у нее был бодрый, довольный, на фоне шумела вода.
– Вика, ты там Юрку не дергай, он устает. Я еще кое-что разобрала, ты не переживай. Все хорошее оставила.
– А что значит «все хорошее»?
– Ну хорошее и есть хорошее. Что носится, что работает.
– А остальное?
– Вика, ну не начинай!
Вика встала и вышла на балкон, где пахло ацетоном и чужими сигаретами из соседнего номера.
– Ольга Васильевна, я вас очень прошу, ничего больше не трогайте. Пожалуйста.
– Хорошо.
Свекровь сказала это так спокойно и сразу, что Вика даже растерялась и пожелала ей спокойной ночи.
Около одиннадцати пришла еще одна фотография. На ней была их кладовка, узкая комнатка без окна, куда после ремонта Вика сложила все, что не поместилось в шкафы: лыжи, пылесос, коробки с зимней обувью, сумку с фотоальбомами, швейную машинку, старый торшер. На фотографии кладовка была пустой до голого пола, только на крючке висела швабра, и свет от лампочки падал на свежевымытый ламинат.
«Наконец-то можно туда войти».
Вика долго держала телефон в руке, не блокируя экран, а потом написала мужу.
«Юра, что происходит у нас дома?!»
Он прочитал сразу, и три точки появлялись и исчезали минуты две. Наконец пришло: «Мама порядок наводит. Завтра поговорим, я засыпаю».
***
Следующие дни Вика узнавала новости о собственной квартире по кусочкам. Ольга Васильевна вошла во вкус и докладывала о каждом шаге с гордостью человека, который наконец нашел себе занятие по силам. Старые полотенца отправились на тряпки, потом в мусоропровод. Посуда переехала из верхних шкафов в нижние, потому что «так удобнее, я же у плиты стою». С балкона исчезли три коробки, подписанные «Вика лето». Соседке с четвертого этажа, Зинаиде Федоровне, свекровь отдала Викин плащ и две сумки, потому что «невестка все равно не носит».
Под каждым сообщением стояла одна и та же приписка, иногда с грустным смайликом:
«Я же только помочь хотела».
В субботу пришли фотографии спальни. Вика открыла их, сидя в очереди за кукурузой, и сначала решила, что свекровь по ошибке прислала чужую квартиру. Кровать стояла теперь изголовьем к окну, на ней лежало новое покрывало в крупные коричневые розы. Вместо Викиных серых льняных штор висели плотные бежевые с золотой бахромой. Ее туалетный столик, белый, с круглым зеркалом, который она красила сама на лоджии три выходных подряд, стоял в углу у двери, и на нем теперь лежала стопка каких-то журналов.
– Девушка, вам кукурузу или вы так стоите? – спросил продавец.
Вика сунула ему деньги, забыла взять сдачу и пошла по набережной, держа горячий початок в салфетке и совсем не чувствуя, что он жжет пальцы.
– Она даже мою кровать переставила, – сказала она Лене, когда та догнала ее у парапета. – Смотри. Смотри, что это!
Лена листала фотографии молча, приподняв брови.
– Шторы с бахромой, – сказала она наконец. – Ну, это сильно.
– Лена, мне не смешно!
– Я вижу. А Юра что говорит?
– Что мама хочет как лучше…
Вика перехватила телефон так, будто собиралась швырнуть его в море, но только сунула в карман шорт и выбросила недоеденную кукурузу в урну.
– Я уже не понимаю, почему в моем доме я должна кому-то объяснять, что можно трогать. Кому-то, кто там даже не прописан!
Лена ничего не ответила, только забрала у Вики из рук салфетку, вытерла ей пальцы от масла и бросила салфетку туда же, в урну.
Вечером Вика открыла приложение авиакомпании и нашла рейс на завтра. Обмен билета стоил четырнадцать тысяч. Она нажала «Выбрать», дошла до оплаты и остановилась с пальцем над кнопкой.
– Вика, – Лена стояла в дверях ванной с полотенцем на голове. – Ты что делаешь?
– Меняю билет.
– И что ты там завтра сделаешь, чего не сделаешь через четыре дня? Шторы обратно повесишь?
Вика смотрела на экран, пока он не погас сам.
– Возвращайся, когда собиралась, и сама все выясняй, – сказала Лена уже мягче. – На месте. Не по фотографиям.
За два дня до вылета Вика дождалась, когда Лена уйдет на массаж, села на край ванны в номере, где было лучше слышно, и позвонила свекрови сама.
– Ольга Васильевна, скажите честно. Вы выбросили мои вещи?
– Конечно, нет, – ответила та без паузы. На фоне бормотал телевизор, кто-то в нем громко смеялся.
– Тогда почему Юра мне сказал про коробки?
– Про какие коробки?
– С балкона. И из кладовки.
– А, – свекровь, кажется, убавила звук. – Я отдала то, чем вы давно не пользуетесь. Там же пылилось все, Вика, я два раза пылесос забивала.
– Вы сейчас слышите, что говорите?
– Вика, ты слишком остро реагируешь. Ты на отдыхе, у тебя там солнце, море, а ты мне тут допросы устраиваешь.
– Это мои вещи!
– Я ведь не чужой человек, – голос у Ольги Васильевны дрогнул, и Вика не могла понять, по-настоящему это или нет. – Я Юру растила, я в этом доме, между прочим, обои вам помогала выбирать.
– Именно поэтому я и не ожидала такого!
Свекровь молчала несколько секунд, и за это время телевизор у нее снова стал громче.
– Хорошо, – сказала она наконец сухо, как говорят кассиру, когда спорить уже лень. – Больше ничего трогать не буду. Раз я такая плохая.
После этого она отключилась первой, не дожидаясь ответа.
Вика тут же набрала Юру. Он взял трубку с третьего гудка, где-то рядом звенела посуда, и ей стало нехорошо от мысли, что это звенит ее посуда, переставленная в чужом порядке.
– Юра, когда я приеду, я хочу, чтобы мама сразу уехала.
– Хорошо.
– В тот же вечер. Чтобы я вошла, а ее уже не было.
– Я же сказал, хорошо.
– И чтобы все вернулось на место.
Он замолчал, и Вика слышала, как он дышит в трубку и как где-то у него капает кран.
– Вика, я не знаю, что там можно вернуть!
– Тогда выясни.
Муж ничего не ответил, и Вика первой нажала отбой. Она открыла в телефоне ту самую фотографию пустой полки, снова приблизила верхний угол, где под потолком стояла коробка, перевязанная бечевкой, и сохранила снимок в избранное. Из коридора Лена уже стучала в дверь номера и кричала, что без нее съедят все хинкали.
***
Такси высадило Вику у подъезда в девятом часу вечера. Лена поехала дальше, на другой конец города, и на прощание сжала Вике запястье и сказала только: «Звони, если что. Хоть ночью». Вика кивнула, вытащила чемодан на бордюр и еще минуту стояла у двери подъезда, перебирая в кармане ключи.
Дверь квартиры открылась легко, замок был свежесмазан, и Вика отметила это раньше, чем успела что-нибудь подумать. Она вкатила чемодан в прихожую и остановилась. Слева, где раньше стоял низкий обувной шкафчик, теперь громоздились прозрачные пластиковые контейнеры с крышками, в которых лежали ее кроссовки, босоножки и зимние сапоги, каждая пара в отдельном пакете. На месте большого зеркала в полный рост, которое Вика вешала сама, сверля стену под ворчание Юры, висела картина в золоченой раме: букет пионов на темном фоне. У стены стояли две коробки из-под бытовой химии, заклеенные скотчем крест-накрест, и на верхней было написано чужим круглым почерком «на дачу».
– Юра?
Он вышел из кухни в домашней футболке, с полотенцем через плечо, будто только что вытирал посуду.
– Привет. Ты чего не позвонила, я бы встретил.
Вика смотрела мимо него, на пионы.
– Что здесь произошло?
– Мама немного…
– Где мой шкаф вообще?
Юра замолчал и снял полотенце с плеча.
– Где мои вещи?
– Вика, давай спокойно. Ты с дороги, давай ты сначала…
– Где мои вещи, Юра?!
Он начал что-то говорить про то, что мама просто хотела освободить место, но Вика уже прошла в спальню, не разуваясь. Покрывало с коричневыми розами лежало на кровати, бахрома на шторах качнулась от сквозняка из открытой двери. Она распахнула обе створки шкафа настежь. Средняя полка была пустой, как на фотографии, нижняя тоже, на штанге висели шесть плечиков с ее рубашками и костюмы Юры, аккуратно застегнутые на все пуговицы. Вика рванула дверь кладовки, оттуда пахнуло хлоркой, а внутри стояли только швабра и ведро.
Потом она вернулась к шкафу и встала на цыпочки. Верхняя полка, до которой она обычно дотягивалась со стула, была видна и снизу. На ней лежали сложенные стопкой запасные подушки, больше ничего.
Вика развернулась так резко, что задела плечом створку, и та хлопнула о стену.
– Где коробка с мамиными вещами?
Юра стоял в дверях спальни и не проходил дальше, будто там была черта.
– Какая именно?
– Не смей сейчас со мной так разговаривать!
Голос у нее сорвался на крик, и сама она этого крика испугалась, но остановиться уже не могла.
– Коробка из-под обуви, светлая, с бечевкой! Там письма, фотографии, мамины бусы! Она на верхней полке стояла, я ее на фотографии видела, неделю назад она там стояла! Где она?
– Мама отдала часть вещей.
Вика несколько секунд молчала и смотрела на него так, будто он заговорил на другом языке.
– Кому?!
– Я не знаю.
– Ты не знаешь?
– Вика…
– Ты позволил своей матери выбросить мои вещи из моего дома?!
Юра шагнул к ней, протянул руку, но не дотронулся.
– Она думала, что они тебе не нужны. Ты же ее ни разу не открывала, она сама сказала, там все в пыли было…
– А ты что думал?
Вика нашарила за спиной спинку стула у туалетного столика и вцепилась в нее.
– Ты две недели знал, что она это делает? Ты слепой?
– Я не знал всего!
– Но знал достаточно!
Юра опустил глаза на полотенце, которое все еще держал в руке.
***
В дверь позвонили, длинно, уверенно, как звонят люди, которые знают, что им откроют. Юра вздрогнул и пошел открывать, и Вика услышала из прихожей знакомый голос, бодрый и чуть запыхавшийся после лестницы.
– Ну что, приехала? Я еще пакет тебе принесла, забыла в прошлый раз.
Вика вышла в коридор, вытирая ладони о джинсы. Ольга Васильевна стояла на пороге в том же пальто, в котором две недели назад забирала ключи, и держала в руке пакет из «Пятерочки», набитый чем-то мягким.
– Вы сейчас серьезно?
Свекровь переступила порог, не дожидаясь приглашения, и поставила пакет на пол у контейнеров с обувью.
– Я тебе там кое-что оставила. Колготки новые, в упаковке, и две кофточки, они хорошие еще. Остальное действительно было уже ни к чему.
– Вы вообще понимаете, что сделали?
– Опять начинается, – Ольга Васильевна повернулась к сыну. – Юра, я же говорила!
– Вы выбросили мои вещи.
– Я ничего твоего не выбрасывала. Я избавилась от хлама. Там у тебя на балконе коробки лежали, мыши бы завелись через месяц.
– Вы не имеете права решать, что является хламом в моем доме!
Вика кричала так, что голос сел, и последние слоги вышли сиплыми. Ольга Васильевна выпрямилась и тоже повысила голос, будто только этого и ждала.
– А ты вообще посмотри на себя! Две недели отдыхала, пока я тут все на себе тащила! Я полы на коленях мыла, я эти ваши коробки по одной на помойку таскала, у меня спина до сих пор не разгибается!
– Я вас не просила!
– Потому что тебе проще сидеть и ничего не делать! Два месяца после ремонта в коробках живете, как на вокзале!
– Я просила вас не трогать мои вещи!
Ольга Васильевна резко развернулась к Юре, пакет у ее ног завалился набок, и из него выполз рукав бордовой кофты Вики.
– Ты слышишь, как она со мной разговаривает? Ты слышишь?
Юра стоял посреди коридора, между ними, и молчал. Вика смотрела на него, не отрываясь.
– Скажи ей.
Он молчал, переводя взгляд с матери на пионы в золотой раме.
– Юра, скажи ей, что это наш дом!
Юра наконец поднял глаза на мать.
– Мам, ты правда должна была спросить.
Ольга Васильевна отшатнулась, будто он ее толкнул, и схватилась рукой за косяк.
– Вот оно что, – сказала она тихо и медленно застегнула верхнюю пуговицу пальто. – Вот оно что.
Она посмотрела на Вику и горько усмехнулась.
– Значит, ты все-таки настроила его против меня.
У Вики загорелись щеки и уши, и она шагнула к свекрови вплотную.
– Никто никого против вас не настраивал! Вы сами пришли в мой дом, пока меня не было, и решили, что можете распоряжаться всем, что здесь есть!
– Я помогала вам!
– Мне не нужна была такая помощь!
– Я две недели убиралась!
– Я бы лучше две недели жила в бардаке, чем вернулась и не узнала собственную квартиру!
Вика вернулась в спальню и рывком открыла шкаф. Она сдернула с плечиков старую серую кофту с растянутыми локтями, в которой ходила дома, и вынесла ее в коридор.
– Вот это мое.
Она бросила кофту к ногам свекрови. Потом вернулась, выхватила с нижней полки уцелевшую коробку с поясами и швырнула ее следом, крышка отлетела, пояса расползлись по полу.
– Это мое! И это тоже мое!
Следом полетела косметичка, потом джинсы, потом шарф, про который Вика даже не помнила, что он у нее есть. Ольга Васильевна отступила к двери и прижала к груди сумочку.
– Ты что делаешь? Ты что творишь?
– Проверяю, что вы еще не успели забрать!
Юра поймал Вику за локоть, когда она в очередной раз шла мимо него к шкафу.
– Вика, успокойся!
Она отдернула руку так резко, что ударилась локтем о дверной косяк.
– Не трогай меня сейчас!
Слезы текли по лицу, затекали за воротник, и Вика вытирала их тыльной стороной ладони, размазывая тушь, но продолжала открывать дверцы одну за другой: комод, тумбочку, антресоль в коридоре, до которой пришлось лезть на табуретку.
– Я два месяца собирала эти вещи после ремонта! Два месяца, Юра! Я каждую коробку подписывала!
– Вика…
– А ты две недели позволял своей матери все это уничтожать!
Юра стоял с опущенными руками, и Вика видела, как он ищет привычное «мама хотела как лучше» и не находит, куда его сейчас вставить, так что в итоге он ничего и не сказал.
Ольга Васильевна подняла с пола свою сумку, переступила через рассыпанные пояса и вышла на лестничную площадку. У порога она обернулась и посмотрела на сына.
– Я тебе этого не забуду, Юра.
Дверь за ней закрылась аккуратно, на защелку, и Вика еще долго слышала, как свекровь медленно спускается по лестнице, не вызывая лифт.
***
Утром Юра уехал на дачу к матери, даже не позавтракав. Вика не вышла его провожать и слышала только, как он долго искал в прихожей ключи от машины среди новых контейнеров. До обеда она сняла шторы с бахромой и скомкала их в пакет, потом стащила с кровати покрывало с розами и затолкала туда же, но пакет не завязывался, и она бросила его как есть у двери.
Юра вернулся к шести часам вечера. Сначала он внес в квартиру плетеное кресло с балкона, потом три коробки, подписанные ее рукой «Вика лето», потом два пакета с одеждой. Последней он достал из кармана куртки и поставил на подоконник кофемолку. На ее крышке и в щели у жерновов желтела свежая кофейная пыль.
– Она ею на даче пользовалась, – сказал Юра, не глядя на Вику. – Говорит, она не сломанная оказалась.
Вика подошла, взяла кофемолку в руки и повернула к свету. Потом поставила обратно, на старое место у розетки.
– А коробка?
Юра сел на край кресла, и оно скрипнуло под ним.
– Коробки нет. Мама говорит, что не помнит, куда ее отдала. Говорит, может, соседке какой-то, может, в церковь на Садовой, там собирали вещи.
– Конечно, – сказала Вика.
Она опустилась на пол прямо посреди комнаты, между коробками, и стала развязывать бечевку на первой из них, хотя знала, что там лежат ее летние платья и больше ничего.
Юра поставил пакеты рядом с ней.
– Я попробую найти. Я в церковь схожу, я у Зинаиды Федоровны спрошу.
– Ищи.
– Вика, я правда не хотел, чтобы так получилось.
Вика подняла на него глаза от коробки.
– Я знаю.
– Тогда почему ты так со мной разговариваешь? Как будто это я их выносил.
Вика отложила платье, которое держала в руках, и какое-то время молчала, разглаживая его ладонью на коленях.
– Потому что ключи я оставила тебе, – сказала она наконец. – Тебе, Юра. А ты стоял и смотрел, как она выносит наш дом по коробкам, и говорил мне, чтобы я себя не накручивала!
Юра сполз с кресла и сел на пол напротив нее, почти коленями в колени.
– Я виноват.
– Да.
Он ждал, что она скажет что-нибудь еще, и Вика видела это по тому, как он смотрит на нее снизу, но она ничего не добавила. Юра впервые за все это время не стал оправдываться и не сказал ни слова про маму. Он молча взял из пакета моток скотча, оторвал кусок зубами и начал заклеивать коробку, которую Вика уже разобрала.
Через неделю муж повесил зеркало обратно. Картину с пионами он унес в машину и два дня возил в багажнике, пока не отдал матери. Ольга Васильевна после того вечера больше не приезжала без звонка. Она звонила Юре почти каждый день, и Вика слышала из кухни обрывки: «она тебя от семьи отваживает», «я тебе мать или кто», «ноги моей там не будет». Юра отвечал коротко, «мам, не начинай», «мам, я занят», и ни разу не пришел к Вике с просьбой извиниться перед матерью или хотя бы позвонить ей первой.
Через месяц, в субботу утром, в домофон позвонили.
– Это я, – сказала трубка голосом Ольги Васильевны. – Я принесла кое-что.
Юры дома не было, он уехал за краской для балкона. Вика постояла с трубкой в руке, потом нажала кнопку и открыла входную дверь, но на площадку выходить не стала.
Свекровь поднялась на пятый этаж пешком. Она была без пальто, в вязаной кофте, с небольшой коробкой из-под зимних сапог в руках, и держала ее перед собой, как торт.
– Вот, – сказала она и протянула коробку через порог. – Больше ничего нет. Я у Зинаиды была, у нее внучка часть забрала на поделки какие-то, вот что осталось.
Вика сняла крышку прямо на пороге. Внутри лежали шесть или семь фотографий, одна с загнутым углом, и сложенный вчетверо тетрадный листок. Листок был исписан синей ручкой, маминым почерком с сильным наклоном влево, и начинался словом «Викуся». Дальше Вика читать не стала, сложила его обратно и прижала к груди обеими руками вместе с крышкой.
– Спасибо.
Ольга Васильевна стояла на площадке и теребила пуговицу кофты.
– Я правда думала, что помогаю.
Вика посмотрела ей прямо в глаза.
– Я понимаю, что вы так думали.
– Тогда почему ты меня до сих пор не простила? Я же принесла. Я к Зинаиде три раза ходила, она мне уже дверь открывать не хочет!
Вика опустила руки с листком и крышкой.
– Потому что после вашей помощи я месяц собирала собственный дом обратно, Ольга Васильевна. И бусы мамины так и не нашлись.
Свекровь ничего на это не ответила и постояла еще немного, потом поправила кофту на плечах, развернулась и пошла к лестнице. Вика закрыла дверь, положила листок в коробку поверх фотографий, накрыла крышкой и поставила на верхнюю полку шкафа.
В понедельник Юра позвонил ей с работы в обеденный перерыв.
– Мама спрашивает, можно ли ей приехать на выходных. Она пирог хочет привезти.
Вика стояла у шкафа с тряпкой в руке и смотрела на закрытую дверцу, за которой наверху стояла коробка из-под сапог.
– Пусть сначала позвонит мне.
– Хорошо.
– И, Юр. Больше никаких ключей у нее не будет!
Он помолчал в трубке, и Вика слышала, как у него на объекте кто-то кричит про бетон.
– Хорошо.
Вечером Юра пришел с работы, разулся и, не снимая куртки, выложил на полку в прихожей связку ключей с брелоком в виде лимона. Это была та самая связка, которую Вика отдала свекрови в семь утра перед Сочи. Вика взяла ее, взвесила на ладони и убрала к себе в сумку, во внутренний карман на молнии.
