— Нина Сергеевна, вы акты новому арендатору передайте, а копию я себе заберу.
Я как раз подшивала брюки, третьи из пяти, серые, школьные, мальчику в седьмой класс, мать просила подгиб сделать побольше — он тянется. Иголка была во рту, поэтому я вынула иголку и только потом спросила:
— Какому новому?
Арендный менеджер Денис, мальчик в сером пиджаке с рукавами по костяшки, посмотрел в свою папку.
— Да не арендатору. Тому же ИП. Виталий Андреевич. Просто договор новый, с августа. С первого. Условия пересмотрели, площадь та же, ставка чуть выше. Вы ему передайте, он подпишет.
— Передам.
— И пожарный инструктаж у вас кто проходил? Мне фамилию надо.
— Я проходила.
— А вы у него кто?
Я положила брюки на стол, лицевой стороной вверх, чтобы не смять подгиб.
— Я у него мастер.
Денис записал и ушёл. Я села и досадила подгиб на машинке, потом вторые брюки, потом третьи. Потом взяла веник и вымела из-под стола обрезки — серые, шерсть с лавсаном, они лезут во все щели и потом находятся в квартире на тапках.
Ателье на втором этаже ТЦ «Меридиан», между «Оптикой» и точкой с ключами. Двадцать два метра, окно на парковку, три машинки в работе, две в запасе, стол для раскроя, который мы с грузчиком заносили по частям девять лет назад, потому что в лифт он не влез. Вывеска: «Ателье». Ниже, шрифтом помельче, «у Нины». Это не я придумала. Это Оксана в первый год напечатала на принтере и приклеила на скотч, а потом уже заказали нормальную.
Вечером я позвонила Виталию. Он был в машине, слышно было поворотник.
— Витя, из аренды приходили. Говорят, договор новый.
— Ага, я подписал. Мам, ну там всё то же самое. Ставку на восемь процентов подняли, я поторговался, было одиннадцать.
— Меня почему не спросил?
— А чего спрашивать? Он же на меня. Как всегда.
Поворотник тикал.
— Витя.
— Я заеду в субботу, поговорим. Мама там тоже… В общем, приеду.
Он приехал в субботу, но не в ателье, а к Оксане, моей дочери, и меня позвали на обед. Котлеты были мои, я привозила в четверг, в контейнере.
Девять лет назад мы сидели за этим же столом, только квартира была съёмная, на Коммунарской. У меня к тому времени закрылось ИП, первое и последнее своё: два года я тянула помещение на Пролетарской, а потом аренду подняли, и налоги я запустила, и получилось сто девяносто тысяч долга с копейками, и приставы арестовали счета. С карты списывали половину каждого поступления. Оформить на себя аренду или расчётный счёт я не могла ни в каком виде. И Витя тогда сказал: да оформим на меня, мам, на год-два, пока рассчитаешься. Оксана обрадовалась. Я тоже обрадовалась. Долг я закрыла через три года, последние сорок тысяч отдала в июне, помню, потому что в июне же шила два выпускных и одно крестильное.
Переоформлять не стали. ТЦ бы пересмотрел ставку, надо было заново собирать бумажки по пожарке, и вообще — Витя не чужой, дело-то всё равно для Оксаны и для детей.
За обедом Любовь Петровна, Витина мать, разливала суп и говорила про магазин.
— Двадцать лет, Ниночка. Двадцать лет за прилавком, и всё — закрыли в июле. Хозяин говорит: девочки, не идёт ткань, никто не шьёт. А куда я пойду? Мне пятьдесят восемь. На кассу в «Пятёрочку»? Я туда ходила, между нами, мне сказали, что смена двенадцать часов.
— Ткань идёт, — сказала я. — Просто у него было дорого и выбор никакой.
— Ну вот. А я думаю: я же в тканях всё понимаю. Артикулы помню. Я бы на приёмке посидела у вас, а? Не на улице же мне.
Марина, Витина сестра, поставила телефон на стол экраном вниз.
— Мы вообще решили пересмотреть подход. Ателье девять лет работает без маркетинга. Ни отзывов, ни записи. Я посчитала: мы теряем минимум треть обращений, потому что человек звонит, а никто не берёт.
— Я шью, — сказала я. — Когда строчу, я не слышу телефон.
— Вот именно. Поэтому нужен администратор.
— Мы вдвоём с Галей справлялись.
— Галя ушла в декрет, — сказала Оксана быстро. — Мам, ну давайте не сейчас.
Вывеску поменяли в четверг. Я пришла в девять, а на месте старой висела новая: «Ателье «Меридиан-Стиль». Ремонт и пошив». Синие буквы на белом, аккуратные. Под ними приклеен листок с режимом работы, распечатанный на цветном принтере, с иконкой ножниц.
Внутри Любовь Петровна протирала стол для раскроя.
— Ниночка, доброе утро. Я тут пыль везде, ты уж прости, я по-своему.
Стол был протёрт влажной тряпкой, и на нём остались разводы. Картон от лекал по влажному идёт волной. Я вытерла стол насухо своей ветошью и ничего не сказала, но Любовь Петровна почувствовала и обиделась молча, до обеда.
В тот день пришла заказчица с Пролетарской, Тамара, шторы. Портьера, лён с вискозой, четыре с половиной метра, два полотна, шторная лента сборкой один к двум. Она долго не могла решить, тесьму брать в тон или на полтона темнее, и я взяла в тон, потому что темнее было бы видно на сборке. Оставила аванс три тысячи.
Записывала заказ Любовь Петровна. Она сидела на моём стуле у окна.
— Стул мне тут удобнее, — сказала она. — Свет.
— Мне на нём шить.
— Ой, а ты возьми вот этот, он же такой же.
Он не такой же. У моего сиденье просело так, как мне надо, и он на восемь сантиметров ниже, я под него машинку ставила. Я забрала свой стул и отнесла к машинке. Через неделю он опять стоял у приёмки, и я его опять забрала, и так до октября.
Марина завела запись. Позвонила мне вечером и объяснила, что теперь все заказы проходят через неё, потому что нужен единый учёт и клиентский опыт.
— Нина Сергеевна, вы просто не берёте телефон и не считаете время. Вы человеку говорите «приходите в среду», а в среду у вас восемь вещей.
— В среду у меня восемь вещей, потому что в среду я успеваю восемь вещей.
— Это не работает как система.
— Девять лет работало.
— И девять лет вы получали серую наличку, — сказала Марина спокойно, без злости, — и никакого учёта. Вам самой-то удобно?
Я сказала, что мне удобно, и повесила. Она была права, между прочим. Учёта не было. Была голова и календарь на стене, где я ставила крестики.
Сентябрь — это форма и перешивки. Юбки в складку, которые садятся не туда, брюки, которые всем длинные, пиджаки, у которых рукав на два пальца. И отдельно — девять выпускных платьев на весну, их начинают заказывать в сентябре, потому что мамы умные. И два свадебных: одно на конец сентября, второе на начало февраля.
Цену на подшив брюк подняли с четырёхсот пятидесяти до шестисот. Я узнала от клиентки.
— Нина Сергеевна, а чего у вас подорожало-то так?
— Подорожало?
— Мне девушка сказала — шестьсот. Я в прошлом году за четыреста пятьдесят у вас же делала.
Я сходила к приёмке. У Марины был прайс, распечатанный и в файле.
— Мы пересмотрели цены по рынку, — сказала она. — В «Иголочке» на Титова семьсот. Мы даже ниже.
— В «Иголочке» на Титова три человека сидят и не умеют обрабатывать разрез на юбке.
— Нина Сергеевна, ну это же хорошо для нас. Больше денег.
— Мне не больше.
— Вам мы как раз и хотим по-нормальному. Витя вам скажет.
Витя сказал в пятницу, в ателье, стоя, не садясь, потому что торопился на замер потолков.
— Мам, короче. Мы хотим тебя оформить. Трудовой договор, всё по-белому. Тридцать пять тысяч, график два через два. Отпуск двадцать восемь дней, как у людей. Больничный.
Я как раз подрезала припуск на горловине. Ножницы у меня свои, портновские, тяжёлые, я их девять лет ношу в сумке домой и обратно, потому что казённые ножницы в ателье тупятся за месяц, а мои точит один мужик на рынке на Пролетарской за триста рублей.
— Витя. Я в сезон восемьдесят тысяч выручки приношу. В хороший — сто двадцать.
— В хороший. А в январе сколько?
— В январе сорок.
— А в тот февраль, когда ты болела? Мам, я тогда аренду из потолков платил, восемьдесят шесть тысяч, и в марте ещё раз. И в тот год, когда ковид, я два месяца платил за закрытое помещение. Ты мне это не отдавала, и я не просил.
— Не отдавала.
— Вот. Я не в претензии. Я просто говорю, как есть. Касса на мне, налоги на мне, если проверка — она ко мне придёт. И я хочу, чтоб всё было ровно.
— А хозяйка кто?
Он посмотрел в сторону, на стойку приёмки, где его мать перебирала квитанции.
— Мам. Ну ты же понимаешь.
Он ушёл, а я распустила горловину, которую уже обработала, потому что села косая бейка волной, и обработала заново. Бейку перекроила из остатка.
Машинку мою переставили в среду. Пришла — а на моём месте у окна стоит стол с квитанциями, вазочка и календарь с котятами, а «Джуки» моя стоит в подсобке, у стены, под лампой дневного света, которая мигает на левый глаз.
— Ниночка, тут же тише, — сказала Любовь Петровна. — Тебя никто не отвлекает. А в зале должно быть нарядно, люди же заходят, смотрят.
— Мне нужен свет из окна. Я чёрное шью.
— Так лампа же.
— Лампа мигает.
— Мигает, — согласилась она. — Я Марине скажу, она вызовет мастера.
Мастера не вызвали до октября. Я купила себе настольную на присоске, за девятьсот восемьдесят рублей, в «Светофоре» на Гагарина.
И она же, Любовь Петровна, сказала в тот день клиентке, которая спросила, кто будет шить:
— Мастер у нас есть. А хозяйка теперь я.
Сказала хорошо, довольно. Ей это слово было нужно больше, чем мне, я понимаю. Двадцать лет за прилавком, а потом ни прилавка, ни очереди за ситцем, ничего, и сын, которому ты звонишь и плачешь в телефон. Я видела её лицо, когда она это говорила. Оно было счастливое.
К юристу я пошла на Советскую, в контору над магазином разливного пива, потому что там написано «консультация 2000». Мужик лет сорока, в свитере, стол с двумя мониторами.
Я рассказала коротко: девять лет, ИП на зяте, деньги наличными, оформления нет.
— Договор субаренды между вами есть?
— Нет.
— Расписки, что вы вносили деньги на оборудование, на ремонт?
— Нет. Я платила наличными.
— Трудовой был?
— Нет.
Он побарабанил по столу.
— Тогда доказывать нечего. С точки зрения бумаг бизнес его, помещение его, выручка его. Вы — незарегистрированный работник. Претендовать не на что.
— А девять лет?
— А девять лет нигде нет. Ни в стаже, ни в взносах. Можно попробовать через суд признать факт трудовых отношений, но свидетели у вас кто — родственники? И вы просите установить, что вы девять лет работали без оформления, то есть тоже участвовали. Выиграете вы, допустим, взыскание за три последних месяца по МРОТ. Смысла нет.
— А оборудование?
— Чеки есть?
— На две машинки. Я их по карте брала, четыре года назад и в прошлом году. Оверлок и распошивалка у меня с рынка, за наличные. Ещё две старые.
— Значит, две ваши, если чеки на ваше имя и карта ваша. Остальное — ничьё, а фактически того, у кого стоит. Забирайте те две и не спорьте.
Я заплатила две тысячи и вышла. Постояла у входа, пересчитала в голове: две тысячи — это три подшива брюк и одна замена молнии в куртке.
Потом я три недели работала.
Две тысячи девятьсот рублей — свадебное, срочная переделка корсета, невеста похудела на четыре килограмма за месяц до свадьбы, ушивать по боковым и по среднему шву на спинке, и сетку не тронуть. Пиджак с проймой, которая у мужчины тянет, потому что он правое плечо держит выше. Девять школьных юбок в складку, у всех девять — заутюжить складку так, чтобы держала, а ткань полиэстер, он держит хорошо, но запоминает и брак тоже.
Бейдж мне выдали пятого октября. Пластиковый, на синей ленте, с логотипом и надписью: «Нина Сергеевна. Мастер».
— Вы бейджик наденьте, — сказала Марина. — У нас все в бейджах. Это стандарт.
Я повертела его. Лента была короткая, такая, что до груди не доходит, висит на горле.
— В нём шить нельзя. Он в машинку залезет.
— Ну вы на время приёма клиента надевайте.
— Я не принимаю клиентов. Я шью.
— Нина Сергеевна. Пожалуйста. Мы же с вами в одной команде.
Я положила бейдж на стойку, рядом с вазочкой. Дошила в тот день юбку, вымела обрезки, сложила шпульки в коробку — у меня их сорок с лишним, и я их перебрала все, по цветам, чего не делала года три.
Оксана приехала вечером ко мне, с Сеней. Сеня сразу полез к коту, кот ушёл под диван. Оксана сидела на кухне в куртке, не расстёгиваясь.
— Мам, ну тебе же работу оставили.
Я поставила чайник.
— Ты с ним говорила?
— Я говорила. Он сказал: мать без работы, куда её. И он же правда платил, мам. Я сама видела, как он в тот февраль по частям вносил, у нас тогда по ипотеке просрочка вышла. Мам. Ну давай не сейчас, а? Сеня, не тяни его за хвост!
— Не сейчас, — сказала я.
— Ты ведь не уйдёшь?
Я налила ей чай и достала печенье, которое она любит, с кокосом.
Она спросила ещё два раза, по-другому, и я оба раза ответила про печенье и про Сенины сандалии, которые уже малы. Она уехала в девять.
Я доделала всё, что приняла своими руками. Девятнадцать вещей за три недели. Второе свадебное, февральское, я успела раскроить — атлас-дюшес, цвет «пудра», четыре метра двадцать, и юбка в клинья, шесть клиньев, и там очень аккуратно надо со срезом по косой, чтобы не вытянулся. Раскроила, сложила детали в пакет, подписала маркером, положила на полку.
В понедельник, двадцать седьмого, я приехала в восемь, до открытия, на своих ключах. Ключи потом отдала.
Забрала: «Джуки» с чеком, «Джаноме» с чеком — обе в чехлах, обе тяжёлые, двадцать один килограмм и семнадцать. Свои ножницы, которые и так носила в сумке. Три коробки шпулек. Лапки, которые покупала сама: для потайной молнии, роликовую, для косой бейки. Утюг. Лекала — семь связок, картон, на каждом карандашом имя и год: «Тамара Пролетарская, шторы, лиф не нужен», «Света Кузина, 48-й, плечо левое ниже», «Ира с Титова, спина сутулая, вытачка выше на 2». Девять лет я их снимала под этих женщин, под их животы, лопатки, сутулость, под то, что у одной одно бедро выше. Это картон. Он мой физически, его можно взять в руки и унести.
Оставила: оверлок, хрипящий, который я так и не заменила, и деньги на него лежали с июля; распошивалку; две старые машинки; стол для раскроя; манекен; отпариватель; коробку с фурнитурой, которую собирала девять лет, там пуговиц тысяч на двадцать. Пакет с раскроенным свадебным — оставила на полке, где лежал.
Любовь Петровна пришла к половине десятого, когда я выносила вторую машинку.
— Ниночка, а это ты куда?
— Домой.
— А как же… Ниночка, а кто шить будет?
— Марина пересмотрит подход.
Она стояла в дверях и не мешала. Потом сказала:
— Ты на меня зла не держи.
— Не держу, — сказала я. И не держала, правда. На неё — нет.
Грузчика из «Меридиана» я наняла за семьсот рублей, он спустил машинки на лифте к служебному выходу. Такси от ТЦ до дома — двести десять.
Первая неделя была пустая. Я вставала в шесть, потому что девять лет вставала в шесть. Перемыла окна, оба. Разобрала мешки с обрезками на балконе, там лежало шесть мешков, я выкинула четыре и потом два дня жалела про бархат. Кот привык, что я дома, и стал орать в шесть утра вместе со мной.
Мне звонили. Света Кузина: «Нина Сергеевна, я к вам пришла, а там девочка какая-то, говорит, вы уволились». Ира с Титова. Тамарин муж — не про шторы, а спросить, где я. Тамара сама не позвонила, шторы я досдавала ещё до ухода, они лежали готовые, упакованные, и она их не забрала ни в сентябре, ни потом, а аванс три тысячи так и висит.
Угол я нашла через одиннадцать дней. Химчистка «Белоснежка», приёмка на первом этаже жилого дома на Заречной, шестнадцатый микрорайон, от меня две пересадки, сорок минут. У них за приёмкой было шесть метров, где стоял стеллаж с ничем. Хозяйка, Валентина, сдала за одиннадцать тысяч в месяц и попросила ещё подшивать им то, что клиенты просят.
Шесть метров. Окно во двор, на детскую площадку и на мусорные баки, но свет с юга, и это главное. Две машинки встали к окну. Стола для раскроя нет, я кроила на щите из ДВП, который положила на два табурета.
Три заказа в день. В «Меридиане» бывало одиннадцать. В первый месяц вышло девятнадцать тысяч, во второй — тридцать одна. Наёмных швей нет, и не будет, на шести метрах вторую машинку к окну и не поставишь. Оверлок я не купила, деньги ушли на аренду вперёд за два месяца и на вывеску А4 в файле, приклеенную на стекло: «Ремонт и пошив. Нина Сергеевна». Кто хотел — нашёл. Кто не хотел — остался в ТЦ, там парковка, и туда всё равно едут за продуктами.
В конце января позвонила Марина.
— Нина Сергеевна, здравствуйте. У нас тут ситуация. Свадебное, которое вы раскроили. Девочка наша собрать не может, там клинья эти, и мы уже два раза распускали. Свадьба в субботу.
— Сегодня четверг.
— Да. Нина Сергеевна, выручите по-родственному? Разово. Витя доплатит.
В кране у меня капало, я подставила кружку.
— Пусть невеста приезжает ко мне. Заречная сорок два, вход со двора, вывеска «Белоснежка». Примерка сегодня до семи или завтра с девяти. Сборка юбки на дюшесе с шестью клиньями и подгиб — восемь тысяч шестьсот. Если с корсетом что-то не так — смотрю на месте, считаю отдельно.
Пауза.
— Восемь шестьсот? У нас вся работа девятнадцать стоила.
— У вас. Я беру за свою.
— Нина Сергеевна, ну это же семья.
— Записываю на пятнадцать тридцать. Если не приедет — ничего страшного.
Невеста приехала в пятницу в девять двадцать, с матерью и с пакетом. Пакет был мой, подписанный моим маркером. Клинья они распустили так, что срез по косой вытянулся на полтора сантиметра на двух деталях, и это уже не вернёшь, пришлось выбирать перекос в шов и сажать по-новому. Я работала до полуночи и в субботу с шести. Взяла девять тысяч двести, потому что добавилось.
В воскресенье было тихо, химчистка по воскресеньям не работает. Я пришла со своим ключом.
Взяла из сумки молоток, отмерила от угла ладонь с растопыренными пальцами и вбила гвоздь в стену над машинкой, в шов между плитами, с четвёртого удара, потому что первые три соскользнули. Повесила на гвоздь связку лекал — все семь, одним крюком, картон стукнулся о стену и качнулся. Сдвинула стул к окну, села.
Нитку в иглу вставила с третьего раза, взяла очки с подоконника, вставила с первого. На улице кто-то завёл машину и долго не мог выехать.
