Вера заказала выписку из-за залитого потолка у соседей и увидела в графе «правообладатель» чужое имя. Через неделю муж спокойно объявил, что подал заявление в суд. Он всё просчитал. Кроме одного человека.
Выписку из реестра Вера заказала из-за соседей снизу. В графе «правообладатель» стояло имя свекрови.
Она перечитала строку, потом дату регистрации, потом снова строку. Буквы не менялись. Нинель Аркадьевна Сомова, дата рождения, номер паспорта, всё как положено. Под этим стояло основание: договор дарения. Двадцать два дня назад.
Ноутбук гудел на кухонном столе, рядом остывала кружка с отбитой ручкой, которую Вера всё собиралась выбросить и никак не выбрасывала. Из ванной тянуло сырой штукатуркой. Там, под раковиной, три дня назад лопнул гибкий шланг, и вода успела уйти вниз, к Паниным, на их свежий потолок с лепниной. Панины хотели денег через страховую. Страховой нужна была выписка. Вот и всё.
Вера закрыла вкладку. Открыла снова.
Пальцы сами нашли край клеёнки и начали загибать его, распрямлять, загибать. Она убрала руки на колени и сидела так, пока в прихожей не щёлкнул замок.
— Мам, я дома! — крикнул Тимофей, и рюкзак грохнул об пол.
— Руки мой. Суп на плите.
— А хлеб есть?
— В хлебнице.
— Там горбушка одна.
— Значит… — Вера осеклась, начала заново: — Возьми горбушку. Завтра куплю.
Сын прошёл мимо, высокий, нескладный, с отросшей чёлкой, которую отказывался стричь с сентября. Четырнадцать лет, сто семьдесят шесть сантиметров, сорок третий размер ноги. Он заглянул в кастрюлю, понюхал, одобрительно хмыкнул. Вера смотрела на его затылок и думала: он ведь здесь прописан. Он здесь вырос. Вон на косяке карандашные засечки, последняя подписана «12 лет», дальше они перестали мерить.
Она не стала ничего говорить сыну. Она вообще не знала, что тут говорить.
Глеб пришёл в начале девятого. Разулся, аккуратно поставил ботинки носками к стене, как делал всегда, все восемнадцать лет. Повесил куртку. Прошёл на кухню и поцеловал Веру в висок, коротко, привычно, не глядя.
— Что у нас?
— Суп. Гороховый.
— О. Хорошо.
Он сел, взял ложку и постучал ею дважды о край тарелки, прежде чем зачерпнуть. Эту привычку Вера знала с первого их ужина в общежитской столовой, когда он был худым аспирантом в свитере с оленями, а она второкурсницей экономического. Тогда её это смешило. Потом умиляло. Потом она перестала замечать. А сегодня услышала снова, как в первый раз: два сухих щелчка металла о фаянс.
— Панины звонили? — спросил Глеб.
— Звонили. Страховая просит документы на квартиру.
Ложка на секунду зависла над тарелкой. Совсем чуть-чуть. Потом опустилась.
— Какие документы?
— Выписку. Я заказала.
— Зачем ты? Я бы сам.
— Ты же занят.
Он кивнул и ел дальше. Вера стояла у плиты спиной к нему и смотрела на синее кольцо газа под чайником. Она ждала. Вот сейчас он скажет. Вот сейчас положит ложку и объяснит, что это какая-то налоговая хитрость, что мама просто подержит квартиру у себя, пока что-то там с его работой, с кредитом, с проверкой. Она даже готова была поверить. Почти готова.
— Вкусно, — сказал Глеб. — Ты туда копчёность добавила?
— Рёбрышки.
— Вкусно.
Чайник засвистел. Вера сняла его, налила кипяток в свою кружку, забыла бросить пакетик и стояла, глядя, как пар поднимается над пустой водой.
Ничего он не сказал. Ни в тот вечер, ни на следующий.
Людмила Панина с третьего этажа поймала её у почтовых ящиков. Маленькая, в пуховом платке поверх плаща, с пакетом кефира в руке.
— Верочка, ну что там? Страховщик опять звонил, говорит, без собственника никак.
— Я разберусь, Людмила Петровна.
— Так собственник-то кто у вас? Глеб Андреевич?
Вера смотрела на дверцу своего ящика. Номер сорок семь, наклейка с кошкой, которую Тимофей прилепил лет в шесть. Краешек отклеился.
— Свекровь, — сказала она. — Нинель Аркадьевна.
— А-а, — протянула соседка и посмотрела на неё внимательнее, чем надо. — Ну, пусть она тогда и подпишет. Ты ей передай.
— Передам.
По лестнице Вера поднималась пешком, хотя лифт работал. Четыре пролёта. На каждой площадке пахло по-своему: на втором жареной рыбой, на третьем кошками и сыростью, на четвёртом чьими-то сладкими духами. Своя дверь, коричневая, с глазком, в который Глеб когда-то вставил новый, «с широким обзором». Она достала ключ и вдруг подумала: а ключ этот чей? Если квартира чужая, то и замок в ней чужой, и ключ, и эти три поворота, которые её рука делает не думая.
Она повернула ключ и вошла.
Глеб сказал ей в воскресенье. Выбрал утро, когда Тимофей ушёл на тренировку по волейболу, а Вера мыла окно в большой комнате. Стояла на табуретке с тряпкой, в старых трениках, с волосами, заколотыми крабиком. Пахло нашатырём и газетами.
— Вер, спустись на минуту.
— Сейчас, угол дотру.
— Спустись, пожалуйста.
Она слезла. Глеб стоял у дивана, одетый, в светло-серой рубашке, которую надевал на совещания. В руках у него был файл с бумагами. Высокий, метр восемьдесят девять, с залысинами, которые он в последний год стал прикрывать, зачёсывая волосы вперёд. На левой руке, у запястья, белый шрам от консервной банки. Вера когда-то обрабатывала его перекисью, дула на рану, а он смеялся и говорил, что она единственная женщина, которой он разрешает себя лечить.
— Я подал заявление в суд. О расторжении брака.
Вера держала тряпку. С тряпки капало на ламинат. Кап. Пауза. Кап.
— Когда?
— В четверг. Заседание через месяц примерно. Тебе придёт извещение.
— Через суд, потому что Тимка.
— Да. Потому что несовершеннолетний. Я всё узнал.
Всё узнал. Он сказал это с тем же лицом, с каким объяснял ей когда-то, как правильно подавать декларацию на вычет.
— А квартира? — спросила Вера.
Глеб положил файл на спинку дивана. Очень ровно, углом к углу.
— Квартира не наша. Ты же видела выписку, я знаю. Людмила Петровна маме звонила.
— Я видела.
— Ну вот. Квартира мамина. Машину я маме продал ещё в августе, по договору, всё чисто. Гараж тоже. Делить нам, Вер, нечего. Я не хочу, чтобы ты строила иллюзии и тратила деньги на юристов.
— Ты подарил маме нашу квартиру.
— Мою квартиру. Она на мне была оформлена.
— Мы её вместе покупали.
— Покупал я. Ипотеку платил я. Ты помнишь, сколько ты тогда зарабатывала в своей бухгалтерии?
Кап. Кап.
Вера наконец положила тряпку на подоконник. Руки были мокрые и пахли нашатырём, и этот запах вдруг стал невыносимым, резким, будто в нос насыпали битого стекла.
— А мы с Тимкой где будем жить?
— Я не зверь. Мама согласна, чтобы вы пожили здесь до лета. Потом снимете что-нибудь. Алименты я буду платить, как положено, четверть. Официально. Можешь не волноваться.
— До лета.
— До конца учебного года. Чтобы Тимке не менять школу посреди четверти.
Он всё продумал. Даже школу. Даже четверть.
— Глеб. У тебя кто-то есть?
Он поморщился, как от сквозняка.
— Это неважно.
— Мне важно.
— Вер, давай без этого. Давай по-взрослому. Я устал. Мы оба устали. Ты сама не замечаешь, но мы уже года три живём как соседи. Ты в телефоне, я в работе. Я просто первым это сказал.
Он взял куртку с вешалки, уже в прихожей обернулся:
— Я поживу пока у мамы. Вещи потом заберу.
Дверь закрылась мягко. Он всегда закрывал её мягко, придерживая рукой, чтобы не хлопала.
Вера вернулась к окну, забралась на табуретку и домыла угол. Потом второй. Потом взялась за раму. Стекло скрипело под газетой, и она тёрла его до тех пор, пока не стала видна улица с такой пронзительной чистотой, будто окна не было вовсе. Внизу, у подъезда, Глеб садился в серебристую машину. Машину, которую он продал маме ещё в августе.
Он уехал. Вера слезла с табуретки и села прямо на пол.
Лида приехала вечером с пакетом мандаринов и бутылкой минералки. Они дружили с девятого класса, с того дня, когда Лида списала у Веры контрольную по алгебре и потом полгода отдавала долг бутербродами. Сейчас Лида была юристом, работала в конторе на Садовой, носила очки в тонкой оправе и стриглась так коротко, что под машинку было бы честнее. Говорила быстро, будто диктовала секретарю.
— Так. Садись. Документы есть?
— Какие?
— Любые. Свидетельство о браке, договор купли-продажи квартиры, ипотечный договор, выписка. Всё, что найдёшь.
Вера принесла папку. Лида разложила бумаги по столу веером, отодвинула вазочку с сушками, поправила очки.
— Квартиру когда купили?
— В пятнадцатом. В марте.
— В браке.
— В браке. Мы в восьмом расписались.
— Хорошо. Значит так, слушай внимательно. Квартира, купленная в браке, общая. Неважно, на кого оформлена. Неважно, кто сколько зарабатывал. Это первое. Второе. Чтобы подарить общую недвижимость, нужно нотариальное согласие второго супруга. Ты такое давала?
Вера смотрела на неё.
— Вер. Ты подписывала что-нибудь у нотариуса? Хоть что-нибудь, за последний год?
— Нет. Точно нет. Я у нотариуса была, когда бабушкино наследство оформляла. Лет двенадцать назад.
— Ага. — Лида достала телефон и что-то записала. — Если согласия не было, сделку можно оспорить в суде. Срок год с того дня, когда ты узнала. Ты узнала, считай, неделю назад. Время есть.
— То есть квартира вернётся?
Лида сняла очки, потёрла переносицу.
— Может вернуться. Может. Если суд признает дарение недействительным. Тогда квартира снова общая и делится пополам. Половина тебе, половина ему.
— Половина.
— Вер, это хорошо. Это лучше, чем ничего. Сейчас у тебя ноль.
Вера взяла мандарин, начала чистить. Кожура отходила неровно, с белыми волокнами, и под ногти забивался горький сок.
— А если я докажу, что часть денег была моя? Не общая?
— Какая часть?
— Первый взнос. Мы тогда продали бабушкину комнату на Литейной. Я её унаследовала ещё до свадьбы, в шестом году. Деньги от продажи пошли на квартиру. Почти миллион восемьсот.
Лида надела очки обратно. Посмотрела на Веру так, будто та впервые за вечер сказала что-то умное.
— Вот с этого надо было начинать. Добрачное имущество и всё, что на него куплено, это твоё личное. Если докажешь, что первый взнос шёл с продажи бабушкиной комнаты, твоя доля будет больше половины. Намного больше. Доказать сможешь?
— Должны быть бумаги. Договор продажи комнаты. Выписка со счёта, куда деньги пришли, и платёжка, как они ушли продавцу. Я всё хранила.
— Где?
— В коробке.
Вера пошла в спальню, открыла шкаф и сняла с верхней полки жестяную коробку из-под датского печенья, синюю, с облупленными снежинками на крышке. Бабушкина. Бабушка держала в ней пуговицы, потом Вера стала держать в ней всё важное: свидетельство о рождении Тимофея, дипломы, гарантийные талоны, которые никогда не пригождались. Коробка была тяжёлая, крышка открывалась туго.
Она поставила её на стол перед Лидой и открыла.
Свидетельство о рождении. Дипломы. Талон на холодильник. Школьная характеристика Тимофея за четвёртый класс. Бабушкина фотография в Ялте, шестьдесят восьмой год, полосатый купальник, сощуренные глаза. Договор купли-продажи комнаты на Литейной, три листа, скреплённые скрепкой.
И всё.
— А выписка? — спросила Лида.
Вера перебирала бумаги. Потом вытряхнула всё на стол. Потом перевернула коробку и постучала по дну, как будто листок мог прилипнуть.
— Она была здесь. Сиреневая такая папочка, прозрачная. Выписка со счёта и платёжка. Я её сама сюда клала. Я помню.
— Когда ты в последний раз её видела?
— Не знаю. Год назад? Два? Я сюда не лазила.
Лида помолчала. Взяла договор продажи комнаты, пролистала.
— Вер. А Глеб знал, где лежит коробка?
Вера не ответила. Она смотрела на пустое дно, на котором остались две пуговицы, бабушкины, перламутровые, и одна канцелярская кнопка.
Кто ещё мог знать? Вот именно.
Спать она не могла. Лежала на своей половине кровати и слушала, как за стенкой Тимофей возится с наушниками, как гудит холодильник, как по трубам уходит чья-то вода. Глебова половина была заправлена. Подушка ровная, без вмятины.
В три часа ночи она встала, пошла на кухню и включила маленькую лампу над плитой. Сварила себе кофе в турке, хотя знала, что потом не уснёт совсем. Кофе поднялся, она сняла его за секунду до того, как он убежит. Всё-таки научилась за восемнадцать лет.
В пятнадцатом году они тоже сидели на этой кухне. Точнее, на той, съёмной, в Купчино, с жёлтыми обоями в цветочек и газовой колонкой, которая пугала Тимку до слёз. Ему было три. Нинель Аркадьевна приехала тогда помогать, потому что Вера лежала с температурой, и свекровь варила Тимке кашу, а Глебу котлеты, а Вере бульон, и всё это одновременно, в двух кастрюлях и одной сковородке, и при этом успевала вести свою бесконечную тетрадь.
Тетрадь. Вера вспомнила её вдруг очень ясно: зелёная обложка, клетка, углы разлохмаченные. Нинель Аркадьевна записывала туда всё. Сколько потратила на рынке. Когда у кого день рождения. Кто кому сколько должен. Какое давление утром и какое вечером. Глеб над ней посмеивался, называл «бухгалтерия», а она отвечала, не отрываясь от страницы:
— Память, Глебушка, дырявая. А бумага нет.
И когда они с Глебом сидели тогда на съёмной кухне и считали, хватит ли на первый взнос, если продать бабушкину комнату, свекровь тоже сидела с ними. Слушала. Потом сказала Вере:
— Ты, Вера, не торопись. Это твоё. Бабушкино. Отдашь в общий котёл, потом не вернёшь.
Глеб тогда обиделся на мать. Сказал, что у них нет «твоё» и «моё», у них семья. И Вера была с ним согласна. Она продала комнату, где пахло бабушкиными папиросами «Беломор» и нафталином, где на подоконнике стоял столетник в треснувшем горшке, и отдала деньги. В общий котёл.
Кофе остыл. Вера вылила его в раковину и долго смотрела, как коричневая струйка крутится вокруг слива.
Свекровь всё слышала тогда. Сидела рядом. Может, даже записала.
Но свекровь теперь собственница. Свекровь приняла подарок. Разве она станет?
В банк Вера пошла в понедельник, отпросившись с работы на два часа. Отделение было то же, где она открывала счёт в две тысячи пятнадцатом, только ремонт сделали другой: вместо кресел с синей обивкой белые пластиковые стулья, вместо фикуса в кадке экран с рекламой вкладов. Пахло кондиционером и чьим-то пирожком с капустой.
Девушка в окне номер четыре была молоденькая, с длинными ногтями нежно-мятного цвета, которыми она стучала по клавиатуре так, что звук напоминал дождь по подоконнику.
— Вам выписку по счёту за какой период?
— Март пятнадцатого года.
— Ой. — Девушка перестала стучать. — Это давно. Этот счёт у вас закрыт?
— Закрыт. Я его закрыла, наверное, в семнадцатом.
— Сейчас посмотрю.
Она смотрела долго. Вызвала кого-то из глубины зала, мужчину с бейджиком «старший специалист». Тот тоже смотрел в экран, потом на Веру, потом снова в экран.
— Информацию по закрытым счетам мы можем запросить из архива, — сказал он. — Это займёт время. Пишите заявление. Срок ответа до тридцати дней, но может быть и дольше, архив у нас сейчас переезжает.
— А заседание через месяц.
— Какое заседание?
— Неважно. Давайте бланк.
Она заполняла заявление, и ручка на цепочке всё время дёргалась, цепочка была коротковата. Почерк получился чужой, с наклоном влево, как будто кто-то писал её рукой.
На улице шёл мокрый снег, первый в этом ноябре. Он таял, не долетая до асфальта. Вера стояла на крыльце банка и набирала номер свекрови. Три гудка. Пять. Восемь.
— Алло.
Голос Нинель Аркадьевны, сухой, с лёгкой хрипотцой, будто она только что пила горячий чай.
— Нинель Аркадьевна, здравствуйте. Это Вера.
— Я поняла, что Вера. У меня твой номер записан.
— Мне надо с вами поговорить.
Пауза. Где-то за спиной свекрови бубнил телевизор, кто-то там ругался про тарифы.
— Глеб дома, — сказала Нинель Аркадьевна. — Сейчас неудобно.
— А когда удобно?
— Я тебе сама позвоню.
И положила трубку.
Вера спрятала телефон в карман. Снег падал ей на ресницы. Сама позвонит. Как же. Восемнадцать лет свекровь звонила ей три раза в год: на Новый год, на день рождения Тимофея и на Верин день рождения, в феврале, всегда в девять утра, всегда с одной фразой: «Здоровья тебе, Вера, остальное приложится».
Здоровья. Остальное приложится.
Дома Тимофей сидел на кухне и ел макароны прямо из кастрюли.
— Тарелку возьми.
— Мам. — Он не поднял голову. — Папа мне написал.
Вера замерла у холодильника с пакетом молока в руке. Холод от пакета шёл в ладонь, ползал по пальцам.
— Что написал?
— Что он теперь будет жить у бабушки. Что вы разводитесь. Что это не из-за меня. — Тимофей наконец поднял голову, чёлка упала на глаза, он дунул на неё. — Это правда, что квартира теперь бабушкина?
— Откуда ты знаешь?
— Панина внизу маме Кирилла рассказала. Кирилл мне рассказал.
Панина. Кирилл. Весь подъезд. Вера поставила молоко в холодильник, закрыла дверцу, открыла снова, поставила молоко на другую полку.
— Правда, — сказала она.
— А мы куда?
— Пока никуда. Поживём здесь.
— До лета, да? Папа так написал. До лета.
Она села напротив него. Тимофей отодвинул кастрюлю, и Вера увидела, какие у него руки. Большие уже, мужские почти, с обкусанными ногтями. Он кусал ногти с первого класса, и ни горчица не помогала, ни специальный лак. Сейчас он кусал указательный палец правой руки, сосредоточенно, как будто это было самое важное дело на свете.
— Тим. Я не знаю, что будет летом. Честно. Я разбираюсь.
— Ты с тётей Лидой разбираешься?
— С тётей Лидой.
— А папа знает?
— Пока нет.
— Он разозлится.
— Может быть.
Тимофей взял вилку, покрутил, воткнул в холодные макароны.
— Он мне ещё написал, что купит мне ноутбук на Новый год. Нормальный, игровой. — Сын помолчал. — Я не хочу ноутбук.
Вера протянула руку, хотела погладить его по голове, но он увернулся, встал, отнёс кастрюлю в раковину и залил водой. Ушёл к себе. Дверь не хлопнула, он тоже закрывал двери мягко. Как отец.
Лида позвонила в среду вечером.
— Слушай. Я запросила в Росреестре копию договора дарения. Как супруга ты имеешь право. Пришло.
— И?
— И там интересно. Там в пункте четыре дарителем указано, что квартира не является совместно нажитым имуществом, потому что приобретена на личные средства дарителя.
Вера сидела на подоконнике в большой комнате, прижав колени к груди. Стекло за спиной было холодным, как лоб больного после жара.
— На его личные средства?
— Так он заявил. И приложил нотариальную копию какого-то договора займа, будто бы его мать в пятнадцатом году дала ему лично в долг деньги на первый взнос. Миллион восемьсот. Без процентов. И будто бы он ей этот долг теперь так и возвращает, подарком.
— Но это же неправда. Это бабушкины деньги. Мои.
— Я знаю. Ты знаешь. Суд не знает. Вер, без банковской выписки это слово против слова. Против двух слов, если мать подтвердит займ. Договор займа, между прочим, свекровью подписан. Её подпись.
— Её подпись, — повторила Вера.
Значит, свекровь знала. Значит, свекровь подписала. Значит…
Нет. Она не хотела это слово даже думать. Оно было из Глебового лексикона.
— Что мне делать?
— Ждать архив. Искать выписку. Искать свидетелей, кто знал, откуда деньги. Риелтор, который продавал комнату? Покупатель?
— Риелтор умер. Два года назад, я на поминках была. Покупатель не знаю где.
— Родственники? Подруги? Кому ты тогда рассказывала?
— Тебе.
— Мне нельзя, я твой представитель. Ещё?
— Маме. Мама умерла в девятнадцатом. И…
И Нинель Аркадьевне. Которая сидела на съёмной кухне в Купчино и говорила: не торопись, это твоё.
— Вер?
— Никого, — сказала она. — Больше никого.
Глеб пришёл за вещами в субботу. Позвонил заранее, вежливо, спросил, удобно ли в двенадцать. Пришёл в двенадцать ровно, с двумя большими клетчатыми сумками из тех, что продаются на рынках. Разулся, поставил ботинки носками к стене.
Вера сидела на кухне и чистила картошку. Не потому что нужна была картошка, а чтобы руки были заняты. Нож в руке был тупой, картофелина скользила, кожура шла толстыми кусками.
Он долго возился в спальне. Выдвигал ящики, шуршал пакетами. Вышел с сумками, поставил их в коридоре, заглянул на кухню.
— Я рубашки взял и документы свои. Остальное потом.
— Хорошо.
— Вер. — Он прислонился к косяку, скрестил руки. — Мне Лида твоя звонила. Запрашивала договор.
— Она не звонила тебе. Она запрашивала в Росреестре.
— Мне позвонили из Росреестра и сказали. Неважно. Вер, зачем это? Ты правда хочешь судиться? С моей матерью? Ей шестьдесят восемь лет, у неё давление, сердце.
— Ты подарил ей мою квартиру и написал, что это твои деньги.
— Я написал, как было.
— Бабушкина комната на Литейной, Глеб.
Он отвёл глаза. Ненадолго, на секунду, на пятнистую картошку в тазике.
— Вер, ты путаешь. Деньги от комнаты ушли на ремонт в той съёмной. И на машину. Первый взнос мама дала.
— Какой ремонт? Мы в съёмной жили!
— Ну, на холодильник. На Тимкин садик. Ты не помнишь, ты тогда всё время болела.
Она действительно болела. В ту весну. Грипп, потом осложнение, потом ещё что-то. Она помнила жар, мокрую подушку, сладкий вкус детского сиропа, который пила вместе с Тимкой, потому что взрослый кончился. Она помнила, как Глеб ездил подписывать документы с продавцом, а она лежала. И платёжку она видела уже потом. Выписку. Сиреневую папку.
Или не видела? Или ей кажется?
Нож соскочил с картофелины и чиркнул по пальцу. Неглубоко. Выступила полоска крови, тонкая, как нитка. Вера сунула палец в рот. Солёный, железный вкус.
— Порезалась? — Глеб шагнул к ней. — Давай перекисью.
— Не надо.
— Вер, давай я…
— Не надо, сказала.
Он остановился. Посмотрел на неё так, как смотрят на незнакомого человека в очереди: без злости, с лёгким недоумением. Кто это вообще.
— Ладно, — сказал Глеб. — Я хотел по-хорошему. Предлагаю так: ты отзываешь все запросы и не оспариваешь дарение. Я даю тебе полтора миллиона наличными на съём или первый взнос на что-нибудь маленькое. Плюс алименты. Мама пускает вас пожить до лета. Это щедро, Вер. Суд тебе столько не даст.
— А если даст?
— Не даст. Нет у тебя бумаг. Я знаю.
Он сказал это спокойно и ушёл в коридор. Застегнул куртку, подхватил сумки. Уже в дверях обернулся:
— Подумай до четверга. В четверг мой юрист подаст мировое, если ты согласна.
Дверь закрылась мягко.
«Нет у тебя бумаг. Я знаю». Откуда он знает? Откуда он может знать, что в коробке пусто, если он туда не лазил?
Вера сидела с пальцем во рту и смотрела на дверь. Кровь уже остановилась. А вкус железа всё не уходил.
Полтора миллиона. Она считала их всю ночь, как считают овец. Однушка на окраине, в новостройке у кольцевой, с первым взносом плюс ипотека лет на двадцать. Или съём, двушка в их же районе, чтобы Тимка не менял школу, тысяч сорок в месяц, плюс коммуналка. Полтора миллиона на съём хватит на три года, если ничего не случится. А если случится?
Зарплата у неё была шестьдесят две тысячи. Алименты четверть от его официальной, а официальная у Глеба, она знала, была скромной, основное шло премиями в конверте. Тысяч двадцать, наверное. Если повезёт.
Она лежала и смотрела в потолок, где от уличного фонаря ползали тени веток. Потолок был в трещинках, как старая фарфоровая чашка. Эту трещинку у люстры они с Глебом собирались заделать четыре года. Теперь не их трещинка. Нинель Аркадьевны.
Может, согласиться? Может, Лида права, и половина всё равно лучше, чем ничего? А половины ведь тоже не будет, если суд поверит в договор займа. Будет суд, будут заседания, будут деньги на Лиду, которая, конечно, по дружбе, но ведь не бесплатно же, у Лиды тоже ипотека и двое детей. И Тимофей, который будет всё это слышать. И Панина внизу, которая будет рассказывать маме Кирилла.
Вера встала, пошла в ванную, умылась холодной водой. Из зеркала на неё смотрела женщина сорока одного года с тёмно-русыми волосами до плеч, с морщинкой между бровей, которой пять лет назад не было, с родинкой над верхней губой слева. Глаза серые, припухшие. Губы сжаты в полоску.
Она вспомнила бабушку на фотографии в Ялте. Полосатый купальник. Сощуренные от солнца глаза. Бабушка работала сорок лет на «Светлане», паяла какие-то платы, получила эту комнату в восьмидесятом, стояла в очереди одиннадцать лет. Бабушка говорила: «Своё, Верка, надо держать двумя руками. Одной не удержишь».
Зеркало запотело от её дыхания.
В четверг утром Вера написала Глебу: «Я подумаю ещё до понедельника». Отправила и сразу пожалела. Потому что это было почти «да».
Свекровь позвонила в пятницу, в семь вечера. Вера как раз вернулась с работы и стояла в прихожей, стягивая мокрые сапоги.
— Вера. Ты дома?
— Дома.
— Одна?
— Тимофей на тренировке. До девяти.
— Я внизу. Открой.
Вера так и стояла с одним сапогом в руке. Потом нажала кнопку домофона, услышала писк, потом гудение лифта. Она успела только сунуть сапог на полку и провести рукой по волосам.
Нинель Аркадьевна вошла в квартиру так, как входят к себе. Хотя, если подумать, это и было к себе. Маленькая, метр пятьдесят восемь, сухая, с седыми волосами, уложенными короткой стрижкой, которую она раз в месяц подправляла у одной и той же парикмахерши на Гражданке уже лет тридцать. Вишнёвый кардиган, очки на цепочке. В руках большая хозяйственная сумка из клеёнки в клетку.
Она не разулась. Прошла на кухню в сапогах, оставляя на линолеуме мокрые следы, и села на Глебово место. Поставила сумку на соседний стул.
— Чаю налей.
Вера налила. Руки делали всё сами: чайник, кружки, сушки в вазочке. Нинель Аркадьевна пила чай крепкий, почти чёрный, с тремя ложками сахара, это Вера знала, как знала номер своей квартиры. Она положила три ложки и поставила кружку.
Свекровь отпила. Поставила. Сняла очки, и они повисли на цепочке, покачиваясь.
— Ты Глебу про мировое что сказала?
— Сказала, что подумаю.
— Подумаешь. — Нинель Аркадьевна кивнула, будто записывала. — А что тут думать, Вера? Полтора миллиона. Щедро, как он говорит.
Вера молчала. Садиться она не стала. Стояла, прислонившись к подоконнику, чувствуя спиной холод батареи, которую ещё не включили как следует.
— Вы для этого пришли? Уговорить?
— Я пришла чай попить. — Свекровь отломила кусочек сушки, положила в рот, долго жевала. — У меня зубы вставные, Вера, сушки мне нельзя. А я люблю. Так и хожу.
— Нинель Аркадьевна.
— Подожди. Дай скажу.
Она полезла в клетчатую сумку, долго там шуршала и вытащила сначала зелёную тетрадь в клетку. Ту самую. Уголки совсем истрепались, обложка была подклеена по корешку прозрачным скотчем, пожелтевшим от времени. Потом из той же сумки она вынула прозрачную сиреневую папку.
Вера смотрела на папку. Сиреневый пластик, немного помятый по углу. Внутри два листа.
Нинель Аркадьевна положила папку на стол, подвинула к Вере.
— Твоё?
Вера взяла. Пальцы не слушались, папка выскальзывала. Она открыла. Банковская выписка, март две тысячи пятнадцатого, зачисление от покупателя комнаты на Литейной, фамилия покупателя, сумма. И платёжное поручение: перевод продавцу квартиры, первый взнос, с того же счёта, через два дня. Её фамилия. Её подпись внизу, кривая, потому что она подписывала, лёжа с температурой, на Глебовой коленке.
Она подписывала. Она помнила теперь. Глеб принёс бумаги в спальню, и она подписывала на его коленке, и он поцеловал её в горячий лоб.
— Откуда?
— Глеб в сентябре привёз ко мне пакет. Сказал, пусть у тебя, мама, полежат старые документы, дома бардак, Вера всё выбрасывает. Я не лезу, ты знаешь. Я чужое не читаю. — Свекровь надела очки обратно. — Но у меня шкаф маленький. Полка одна. Пришлось разбирать. Я разбирала и прочитала.
— И вы…
— А потом он принёс мне договор займа подписать. Мол, мама, это формальность, для банка, для налоговой. Я подписала. Я, Вера, старая дура, подписала, потому что это сын мой и я ему с пелёнок верю. А ночью лежу и думаю: какой займ? Я в пятнадцатом году пенсию получала одиннадцать тысяч и полставки в поликлинике в регистратуре. Какой у меня миллион восемьсот?
Она отхлебнула чай. Вера видела, как у свекрови дрожит рука, мелко, у самой кружки, но чай не проливается. Держит.
— Встала. Нашла тетрадку за пятнадцатый год. Вот.
Нинель Аркадьевна раскрыла зелёную тетрадь на странице, заложенной автобусным билетом. Страница была исписана мелким, аккуратным почерком с круглыми «о». Внизу, после строк про гречку, лекарства и Тимкины колготки, шла запись, обведённая рамочкой:
«22 марта. Вера продала бабушкину комнату. 1 млн 800. Всё отдала на взнос за квартиру на Новосёлов. Говорила ей не торопиться. Не послушала. Глеб доволен. Дай бог, чтобы не пожалела».
Вера читала и не могла дочитать. Строчки расплывались. Она сняла очки, которых у неё не было, провела рукой по глазам и прочитала снова.
«Дай бог, чтобы не пожалела».
— Вы знали, — сказала она. — Вы всё знали, когда подписывали дарение.
— Я не подписывала дарение. Дарение подписывает тот, кто дарит. Я принимала. Он мне привёз готовое, я поставила подпись, где показал. Я думала, он квартиру от кредиторов прячет. У него на работе что-то было, он говорил. Я тоже не с луны. Думала, помогаю. — Свекровь постучала пальцем по тетради. — А про договор займа я уже поняла. Когда до меня дошло, что он на меня эти деньги переписывает, твои, бабкины, тогда и поняла, зачем всё.
На кухне тикали часы над дверью. Старые, круглые, с кукушкой, которая давно не выскакивала. Тик. Так.
— Почему? — спросила Вера. — Он же ваш сын.
Нинель Аркадьевна долго не отвечала. Смотрела в окно, где на соседнем доме зажигались окна, одно за другим, жёлтые, голубые от телевизоров.
— Андрей, отец его, ушёл от меня в восемьдесят девятом. Глебу было семь. Ты знаешь.
— Знаю. Глеб говорил.
— А что Глеб говорил? Что отец ушёл к другой?
— Да.
— Ушёл. — Свекровь кивнула. — А кооператив, за который я семь лет пай выплачивала, из своей зарплаты медсестры, он за полгода до того переоформил на свою мать. Сказал, так для очереди на расширение надо. Я подписала. Я тоже тогда подписывала, Вера, где показывали. И мы с Глебом ушли в коммуналку на Бухарестской, в комнату девять метров. Он спал на раскладушке, я на полу, на матрасе. Два года. Потом мне дали общежитие от поликлиники.
Вера молчала. Она ничего не знала про кооператив. Глеб рассказывал только про отца, про новую жену отца, про то, как тот ни разу не пришёл на день рождения.
— Глеб маленький был, — сказала Нинель Аркадьевна. — Забыл, видать. Или не знал никогда, я ему не говорила, стыдно было. А я вот не забыла. Я, Вера, ничего не забываю. У меня всё записано.
Она закрыла тетрадь. Положила на неё сухую ладонь с узловатыми пальцами, на безымянном тонкое золотое кольцо, которое она носила, хотя тридцать пять лет как была не замужем.
— Я в понедельник пойду к нотариусу. Подарю квартиру Тимофею. Он внук мой, я имею право. А ты, пока ему восемнадцать нет, будешь там законным представителем. Глеб не сможет ничего, ни продать, ни заложить.
Вера смотрела на неё.
— А если Глеб…
— А Глеб пусть к своей Алёне едет. У Алёны, говорят, своя двушка на Просвещения. Вот и пусть. — Свекровь подвинула к Вере сиреневую папку. — Это отдай Лидке своей. Пусть в суд несёт, если он мировое не отзовёт. И если надо, я сама приду и скажу, как было. Про займ скажу. Что не давала.
— Вас же… Это же против сына.
— Это не против сына. — Нинель Аркадьевна встала, подхватила сумку. Сапоги её оставили на полу два грязных овала. — Это за внука. И за тебя, дуру. Я ж тебе говорила тогда: не торопись. Бабкино держи.
— Двумя руками, — тихо сказала Вера.
Свекровь обернулась от двери.
— Что?
— Бабушка моя так говорила. Своё держать двумя руками.
— Умная была, — сказала Нинель Аркадьевна. — Жаль, не познакомились.
Она ушла, не допив чай. В кружке на дне осталась чёрная гуща и три нерастаявших крупинки сахара.
Вера сидела с сиреневой папкой на коленях, пока не пришёл Тимофей. Он заглянул на кухню, увидел грязные следы на полу, кружку, крошки сушки.
— Кто был?
— Бабушка.
— Какая?
— Твоя. Нинель.
Тимофей постоял, почесал затылок.
— Она ж сюда не ходит никогда.
— Сегодня пришла.
Он подошёл, посмотрел на папку у неё на коленях, на мамины руки, лежащие поверх этой папки, как на чём-то тёплом.
— Мам, ты чего?
— Ничего, Тим. Ужинать будешь?
— Буду.
Она встала, поставила папку на полку за хлебницу, туда, где её было видно, и достала сковородку.
Глеб позвонил в воскресенье. Голос был другой, не тот, каким он говорил про школу и четверти. Сухой, короткий, как стук ложки о край тарелки.
— Мама была у тебя?
— Была.
— Что она тебе наговорила?
— Ничего не наговорила. Чай попила.
— Вер. Она старая. У неё голова уже не та. Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты настраиваешь её против меня.
— Я никого не настраивала. Она сама пришла.
— Она мне сегодня сказала, что пойдёт к нотариусу. Что квартиру Тимке. Ты понимаешь, что это такое? Это мои деньги, Вера. Я ипотеку восемь лет платил.
— Я тоже платила, Глеб. Из своей зарплаты. Все восемь лет продукты, коммуналка, Тимкины кружки, лагеря. Ты платил банку, а я платила за всё остальное.
— Это другое.
— Почему другое?
Он не ответил. Она слышала, как он дышит в трубку, тяжело, через нос, как в детстве, наверное, дышал, когда обижался.
— Ты же понимаешь, что я оспорю? Мама недееспособна, у неё давление, склероз…
— Глеб. Она ведёт тетрадь тридцать лет. У неё там всё. Когда какое давление было. Сколько стоила гречка в пятнадцатом году. И сколько я отдала за квартиру на Новосёлов. Ты правда хочешь в суде доказывать, что твоя мать сошла с ума?
Тишина. Где-то у Глеба за спиной женский голос спросил: «Ну что там?» И сразу умолк, будто рот прикрыли ладонью.
— Выписку ты у мамы забрала? — спросил Глеб.
— Мама мне её отдала.
— Я же её… — Он осёкся.
— Ты её что?
— Ничего.
Она почти видела, как он стоит где-то там, в чужой двушке на Просвещения, и трёт белый шрам у запястья, как делал всегда, когда нервничал. Шрам, который она когда-то мазала перекисью и на который дула.
— Ты отнёс её маме, потому что думал, что мама не посмотрит, — сказала Вера. — Думал, у мамы надёжнее, чем в мусоропроводе. Вдруг пригодится тебе самому. А у мамы полка одна, Глеб. Одна полка в шкафу. Ты забыл.
Он долго молчал.
— Что ты хочешь? — спросил наконец.
— Хочу, чтобы ты отозвал мировое с твоими полутора миллионами. Мама подарит квартиру Тимофею, ты это не будешь оспаривать. Машину и гараж оставь себе, мне не надо. Алименты по закону. Официально, как ты говорил. И ещё хочу, чтобы ты Тимке позвонил. Не написал. Позвонил.
— Это всё?
— Всё.
— А если нет?
— Тогда Лида подаст иск о признании дарения недействительным. И договора займа. С выпиской и с маминой тетрадкой. И мама придёт и скажет. Она обещала.
Он положил трубку, не попрощавшись.
В понедельник Нинель Аркадьевна поехала к нотариусу. Вера отпросилась с работы и поехала с ней, хотя свекровь сказала: «Не надо, сама доберусь, не безногая». Они сидели в коридоре нотариальной конторы на Энгельса, на жёстких стульях, под плакатом о борьбе с мошенничеством, и молчали. Пахло свежей бумагой, тонером и почему-то апельсинами: кто-то в соседнем кабинете чистил апельсин.
— Ты не думай, — сказала вдруг свекровь, не поворачивая головы. — Я не ради тебя.
— Я знаю.
— Ради Тимки. И ради себя. Чтобы не как тогда.
— Я знаю, Нинель Аркадьевна.
Свекровь достала из сумки зелёную тетрадь, открыла на чистой странице, щёлкнула ручкой.
— Какое сегодня число?
— Двадцать первое.
Она записала. Вера смотрела через её плечо: «21 ноября. Нотариус. Квартира на Новосёлов Тимофею». Помолчала, подумала и дописала ниже: «Правильно».
Потом их позвали.
Глеб отозвал мировое через четыре дня. Суд о расторжении брака состоялся в конце декабря, короткий и тихий, в маленьком зале с зелёными стенами и засохшей традесканцией на подоконнике. Судья, женщина с высокой причёской и усталыми глазами, спросила, есть ли споры о месте жительства ребёнка. Глеб сказал, что нет. Спросила, есть ли споры об имуществе. Глеб посмотрел на Веру и сказал, что нет.
Алименты назначили на Тимофея, четверть заработка. Тимофею было четырнадцать, и ему позволили сказать, с кем он хочет жить. Он сказал, что с мамой. Ни на кого не глядя, глядя на традесканцию.
В коридоре Глеб подошёл к ним. Был в той же светло-серой рубашке, помятой на спине, и волосы опять зачёсаны вперёд на залысины.
— Тим. Я на Новый год приеду. Если можно.
— Приезжай, — сказал сын. Потом добавил: — Только ноутбук не надо.
— А что надо?
Тимофей подумал, пожевал губу.
— Не знаю. Пап, я не знаю. Просто приезжай.
Глеб кивнул. Посмотрел на Веру. Она ждала, что он скажет что-нибудь. «Прости». Или «ты довольна?» Или хоть «пока». Он постучал пальцами по перилам, дважды, сухо, и пошёл вниз по лестнице.
В феврале, в день рождения Веры, в девять утра, зазвонил телефон.
— Вера. Здоровья тебе. Остальное приложится.
— Спасибо, Нинель Аркадьевна.
— Ты это. Приходи в субботу с Тимкой. Я пирог испеку, с капустой. Сушек куплю.
— Вам же нельзя сушки.
— А я люблю, — сказала свекровь и положила трубку.
Вера стояла на кухне у окна. Батарея наконец работала как следует, грела спину. Снизу, со двора, доносились голоса детей, скрип санок по утоптанному снегу, чей-то лай. Трещинка на потолке у люстры никуда не делась, но в прошлую субботу Тимофей взял шпатель, мешок шпаклёвки, залез на стремянку и сказал: «Мам, отойди, я по ютубу смотрел». Трещинка теперь была белая, свежая, чуть кривая. Своя.
На столе лежала новая выписка из реестра. Вера заказала её вчера, просто так, без всяких Паниных и страховых. В графе «правообладатель» стояло: Сомов Тимофей Глебович. А ниже, мелким шрифтом, дата регистрации и основание. Договор дарения.
Она взяла выписку, аккуратно сложила вчетверо и положила в синюю жестяную коробку с облупленными снежинками. На самое дно, под бабушкину фотографию в полосатом купальнике. Рядом с перламутровыми пуговицами.
Крышка закрылась туго, с щелчком.
Вера подержала коробку ещё секунду. Двумя руками.
