— Носки были мокрые, Рита. Насквозь мокрые, я отжимала.
Звонок шёл уже четвёртую минуту, а я держала телефон плечом и прикручивала помпу к разобранной кофемашине. Свекровь умеет говорить долго и очень ровно, как диктор на вокзале. Зоя Тарасовна водит группу скандинавской ходьбы при клубе пенсионеров, и всё в её жизни меряется нормой: норма шагов, норма соли, норма мокрых носков на шестилетнего внука. И норма для меня в её системе тоже есть. Я про неё просто никогда не спрашивала.
— Я была с ними пять часов, — сказала я в трубку. — Полтора из них мы гуляли. Дима зашёл в лужу.
— Вот именно! Зашёл в лужу, а ты смотрела в телефон.
В телефон я смотрела, потому что открывала приложение сервиса. У нас каждая заявка идёт с таймером: приехал, начал, закончил. Я так работаю не первый год, и привычка отмечать время въелась намертво. Даже когда я забираю Диму и Асю, палец сам тянется поставить отметку. Раньше мне казалось, что это смешная профдеформация.
Именно тем вечером я впервые открыла итог за год.
Восемьдесят девять раз. Восемьдесят девять отметок «дети», каждая от четырёх часов и выше. Я сидела на кухне и смотрела в экран. Помпа лежала рядом на газете, и пахло кофейным маслом. А до Алёны, золовки, ехать одиннадцать остановок с пересадкой. Туда и обратно — и день кончился.
В воскресенье у свекрови был чай. Не праздник, просто чай, но по её правилам явка обязательная. Пришли мы с Костей, Алёна с детьми и соседка Зои Тарасовны, которая в клубе вяжет чехлы на поручни тренажёров.
— Вот вы объясните мне как человек со стороны, — начала свекровь, разливая заварку. — Ребёнка выводят гулять. Ребёнку шесть лет. Сколько там ума? Нисколько! А взрослая женщина стоит и в экран смотрит.
Соседка покивала.
— Мокрый пришёл, — добавила Зоя Тарасовна. — Я отжимала!
— Так дети же, — вставила соседка. — Они все в лужи лезут, мой Витька в апреле по колено заходил.
— В лужи лезут те, за кем не смотрят, — сказала свекровь.
Алёна в это время кормила Асю с ложки и даже не подняла головы. Ей тридцать один, она продаёт керамогранит в шоуруме, и у неё есть удивительная способность: разговор про её детей идёт мимо неё, как объявление о пропаже собаки.
— А ты чего молчишь? — спросил Костя и подтолкнул меня локтем. — Скажи, что не нарочно.
Вот тут во мне что-то и перещёлкнуло. Не обида. Скорее так щёлкает реле, когда машина уходит в защиту от перегрева.
— Я не нарочно, — сказала я ровно. — Я просто гуляла с чужими детьми в свой выходной.
За столом стало тихо. Соседка тут же нашла в чашке что-то интересное.
— Почему это с чужими? — удивилась свекровь. — Они тебе племянники, между прочим.
— Племянники. Но дети не мои.
— Нет, вы слышали? — свекровь со стуком поставила чайник на подставку. — Это она нам говорит. Нам!
— Рит, ну ты чего, — вставил Костя. — Никто же не ругается.
Алёна наконец подняла голову и улыбнулась мне той улыбкой, которой в шоуруме объясняют, что плитка только под заказ.
— Риточка, ты в субботу свободна? Мне надо в клинику, потом по делам.
Девять лет я отвечала на этот вопрос одинаково. Я отвечала «да» на свадьбе двоюродного брата Кости, на своей собственной смене, на похоронах маминой подруги. И, между прочим, в тот день, когда у меня самой держалась температура. Я ведь не отказывала ни разу — ни разу за всё время.
— Нет, — сказала я. — В субботу не свободна.
Алёна моргнула. Просто моргнула, будто я ответила ей на языке, которого в шоуруме не проходят.
— В смысле нет? А чем ты занята?
— Своими делами, — сказала я. — Просто своими делами.
И я допила чай, поблагодарила за стол, надела куртку и вышла. В спину мне уже начиналось: «нет, ну вы слышали», «в кого она такая», «а мы-то всегда». Дверь подъезда закрылась, и звук отрезало.
На улице было плюс три и пахло мокрым асфальтом. Я постояла у мусорных баков, расстегнув ворот, и поймала себя на том, что дышу. Не дышала, а именно дышу — глубоко, как после долгого подъёма по лестнице с сумками. И плечи у меня опустились сами. Оказывается, они всё это время были подняты.
Я доехала в автобусе до конечной, хотя мне было нужно раньше. Только сидела у окна и смотрела на гаражи. Дома я разогрела вчерашнюю гречку, доделала помпу и в одиннадцать легла спать. Я всё-таки перевернула телефон экраном вниз, потому что в семейном чате «Наши» уже висело голосовое на семь минут.
А в половине двенадцатого пришёл Костя, сел на край кровати и сказал, глядя в стену:
— Рит. Я тут за тебя пообещал немножко.
***
«Немножко» оказалось девятью днями.
— Осенние каникулы, — объяснял Костя утром, намазывая хлеб. — Алёне некуда девать их. Мама предложила, я сказал, что ты возьмёшь.
— Ты сказал.
— Ну а что я, спорить должен был? Мать попросила, Алёна на работе, все смотрят на меня.
Моему мужу тридцать семь лет. Он водит фуру по маршруту Ярославль — Вологда, отлично считает топливо и километры. А вот часы, которые обещает от моего имени, не считал ни разу. Он на самом деле не молчун. Он переговорщик. Он всегда договаривается первым, потому что ему так спокойнее. А мне оставляет уже подписанный договор.
— Ты даже дату назвал?
— Ну да. С двадцать шестого.
Я открыла приложение и посмотрела график. На двадцать шестое — тридцатое у меня стояло семь выездов на дом. Те самые, что сверх смены, по тысяче двести за штуку. Заявки на дом падают в основном по вечерам и в праздники, это золотое время частника. Восемь тысяч четыреста рублей. Не миллион, конечно. Но это мои восемь тысяч четыреста, и я заработала бы их руками за семь вечеров.
— Костя, это восемь четыреста.
— Чего восемь четыреста?
— Столько стоят твои каникулы. Семь выездов по тысяче двести, я их уже не возьму.
И он посмотрел на меня так, будто я назвала цену воздуха в квартире.
— Рит, ну это же дети! Родные. Племянники.
— Они родные. Выезды тоже родные.
— Ты что, на калькуляторе их считаешь? Рит, ну нельзя так с родными.
— А как с ними можно, Костя? Объясни правило, я запишу и буду жить по нему.
Он не ответил. Он всегда не отвечает на этом месте.
В чате «Наши» тут же появилось голосовое от свекрови. Но слушать я не стала. Я ответила текстом — впервые за все годы текстом, а не согласием в трубку.
«Детей возьму с двадцать шестого по тридцатое. Дальше не смогу».
Ответ пришёл через минуту, и это снова было голосовое. Потом ещё одно. Потом Алёна написала: «ну мама же просила».
Мама же просила! Три слова, в которых помещается вся конструкция этой семьи.
Дети приехали двадцать шестого, с рюкзаками и планшетом на двоих. Ася в три года ест только макароны определённой формы. Дима в шесть не ест ничего, кроме сосисок и яблок, порезанных дольками, — не целиком, именно дольками, иначе слёзы. Я знаю это наизусть. Я знаю, что Асю надо укладывать в два, иначе к шести она невменяемая. Я знаю, каким пластырем заклеивать Диме разбитые колени, потому что от обычного у него чешется.
Знаете, что на самом деле смешно? Алёна про пластырь не знает. Она весной спрашивала у меня, чем заклеить.
Я сидела с ними пять дней. На третий день свекровь позвонила уже с проверкой.
— Ты их к бассейну водишь?
— Нет. Я работаю с восьми.
— Ну ты же дома! Кофеварки твои никуда не убегут, — сказала свекровь куда-то в сторону.
— Кофемашины, Зоя Тарасовна. И убегают как раз они — вместе с заявками, которые я не беру.
Вот это «ты же дома» — на самом деле главный аргумент. Я ведь чиню технику, часть заявок принимаю удалённо, иногда разбираю узлы прямо на кухонном столе. Значит, я дома. Значит, я свободна. Значит, меня можно использовать — буквально как розетку в коридоре: есть и есть, никому не мешает, всегда под рукой.
А тридцатого вечером я привезла детей Алёне. Она открыла дверь в халате, взяла Асю на руки и сказала:
— Ой, а я думала, до воскресенья.
— Я писала: до тридцатого.
— Ну да, но я думала…
И я поставила рюкзаки в прихожей и достала телефон. Открыла чат «Наши», где голосовые свекрови копились, как посылки на почте. И написала туда при Алёне, вслух проговаривая каждое слово:
«С сегодняшнего дня беру детей по субботам до шести. Ночёвок нет. Будни — нет. Прошу предупреждать за три дня».
Отправила. И убрала телефон в карман.
— Ты чего? — спросила Алёна.
— Правила, Алёна. Чтобы больше никто ничего не обещал за меня, не спросив.
А я спустилась во двор. Было очень темно, у подъезда горел один фонарь, и под ним кто-то бросил сломанный самокат. Я стояла возле этого самоката и слушала, как внутри меня ничего не болит. Совсем ничего. Обычно после Алёны у меня ныло между лопаток, а тут было пусто и тихо.
А дома Костя молча поставил чайник. Он всё уже прочитал в чате, конечно. Мы посмотрели полторы серии какого-то сериала про пожарных, и он даже не заговорил о матери. Я уснула на его плече, и это был нормальный тихий вечер.
А через неделю свекровь позвонила сама. Голосом ласковым, каким объявляют о премии.
— Риточка, у меня юбилей двадцать второго. Шестьдесят пять. Зал сняли, всё как у людей. Ты маму свою зови, стол-то длинный, места всем хватит.
***
Стол действительно был длинный.
Кафе «Тихая гавань» сдаёт малый зал под такие вещи. Восемнадцать человек, салаты в одинаковых вазочках, гирлянда на окне с прошлого Нового года. Свекровь сидела во главе в бордовом пиджаке и принимала поздравления по очереди, как врач принимает по талонам.
Моя мама приехала утренней электричкой и до вечера просидела у нас на кухне. Нине Савельевне шестьдесят два, она полжизни проработала библиотекарем в вечерней школе. А теперь вяжет рюкзаки на заказ — плотные, с кожаным дном, их берут у неё даже в соседние города. У Зои Тарасовны она была в последний раз три года назад. И с тех пор всё спрашивала, удобно ли приезжать, не помешает ли.
Рюкзак она вязала одиннадцать вечеров. Вишнёвый, с двойной прошивкой, — мама специально уточняла у меня, какой цвет свекровь носит.
— Зоя Тарасовна, с юбилеем вас, — сказала мама и протянула пакет.
— Ой, спасибо, положи там.
И показала подбородком вниз, под край стола. Мама только постояла секунду с вытянутой рукой, потом наклонилась и поставила пакет к ножке её стула. Даже уголок не отогнула.
Я всё ещё стояла у вешалки с двумя куртками в руках и смотрела на этот пакет.
Гости уже рассаживались. Возле окна стоял свободный стул — двоюродный дядя Кости обещал приехать из Иванова и не доехал, о чём свекровь сообщила три раза. Стул так и остался пустым — только белая салфетка на спинке.
А в углу, возле служебной двери на кухню, был приставной столик. Низкий, накрытый клеёнкой, с морсом в кувшине и нарезанными яблоками. За ним уже сидели четверо: Дима, Ася и двое соседских внуков.
— Нина Савельевна, — сказала свекровь, — а вы вот сюда садитесь, к маленьким.
Мама обернулась.
— Куда?
— Да вот сюда, к деткам. Вам же там удобнее будет, вы с детьми ладите. И заодно присмотрите, чтобы морс не опрокинули.
В зале играла музыка, кто-то смеялся над тостом про молодость, официантка несла горячее. Всё шло дальше, и только у меня в горле тут же встал ком размером с грецкий орех. Мама кивнула — она всегда кивает — и пошла к клеёнке. И села боком, потому что нормально там не сядешь. Колени у неё оказались буквально выше столешницы.
Ей шестьдесят два года. Она приехала впервые за три года, с подарком, который делала своими руками почти две недели. Её посадили к четверым детям присматривать за морсом.
Я смотрела, как мама расправляет салфетку на клеёнке. Как поправляет Асе слюнявчик. Как берёт себе дольку яблока с детского блюда, потому что горячее ей туда не понесут — официантка носит по местам за большим столом.
— Рит, ты садись, — позвал Костя. — Вон твоё место.
— Сейчас.
Я поставила сумку, прошла через весь зал к окну и взяла тот пустой стул с салфеткой. Он оказался тяжёлым, дубовым, с фигурной спинкой. Я пронесла его обратно — мимо салатов, мимо микрофона, который включали для тостов, — и поставила рядом с собой.
— Мам. Иди сюда.
Мама подняла голову от клеёнки.
— Ритуль, да мне и тут хорошо. Я поела уже, честное слово.
— Иди сюда, пожалуйста.
Она встала. За столом кто-то замолчал, кто-то, наоборот, заговорил громче. Свекровь смотрела на меня поверх бокала с видом человека, у которого сбилась норма шагов.
— Стул-то зачем таскать? — сказала она. — Дядя Вова, может, ещё приедет.
— Не приедет. Вы сами три раза сказали.
— Зоя, да пусть сидят как хотят, — сказала соседка. — Стол-то у тебя длинный, места хоть на двадцать человек.
— Длинный, — согласилась свекровь. — Только рассадка была продумана.
И мама села рядом со мной. Я пододвинула ей тарелку, положила салата, и мы обе сделали вид, что ничего не произошло. Она под столом взяла меня за руку и очень коротко сжала пальцы — так сжимают, когда просят не начинать.
А через двадцать минут, когда со стола убрали салатные вазочки и Зоя Тарасовна встала говорить ответное слово, ко мне подошла Алёна с Асей на руках.
— Рит, подержи. Тут сейчас танцы.
***
— Возьми, её переодеть надо, — сказала Алёна и уже протягивала мне дочь, как передают сумку в маршрутке.
А я не взяла.
— Нет.
Ася захныкала, потому что зависла в воздухе между нами. Алёна поставила её на пол и посмотрела на меня с искренним недоумением — вот это было хуже всего, что она ведь правда не понимала.
— Ты же всё равно с ними сидишь!
— Я сидела. Больше не сижу.
И тут свекровь, стоя с бокалом, сказала в микрофон — в микрофон, чтобы слышали все восемнадцать человек:
— Да пусть Нина Савельевна посмотрит, ей не привыкать. Они у нас с Ритой обе бесплатные.
Гости засмеялись. Не зло — так смеются над шуткой, которую не разобрали, но все смеются, значит, надо. Мама рядом со мной опустила глаза в тарелку и стала очень аккуратно резать мясо.
Что-то во мне в этот момент не вспыхнуло, а наоборот — остыло. Стало холодно и очень ясно, как бывает, когда после двух часов возни наконец находишь причину поломки.
И я достала телефон. Открыла приложение сервиса, где у меня с двадцать четвёртого года стоят отметки. Не для родни стоят — для себя, по рабочей привычке. Нажала выгрузку за два года и повернула экран к столу.
— Зоя Тарасовна. Раз уж вы сказали слово «бесплатная», давайте я его уточню.
И музыку кто-то убавил. Официантка тут же замерла с подносом у двери.
— Сто семьдесят восемь раз, — сказала я. — Столько раз за два года я забирала ваших внуков. Восемьдесят девять в прошлом году и восемьдесят девять в позапрошлом, у меня всё отмечено по часам. Тысяча сто шестьдесят часов. Няня в нашем городе стоит триста пятьдесят рублей в час. Это четыреста шесть тысяч рублей.
Стало так тихо, что слышно было, как на кухне гремит посудой мойщица.
— Рита, ты чего, — тихо сказал Костя.
— Я считаю. Я вообще хорошо считаю, у меня работа такая.
Я открыла чат «Наши» и отправила туда таблицу. В зале сидели восемнадцать человек, половина из них в этом чате. И телефоны запикали буквально по всему залу, вразнобой — у кого в кармане, у кого в сумке на спинке стула. Алёна тут же достала свой и уставилась в экран.
— Здесь даты, — сказала я. — Здесь часы. Здесь сумма. Никто никому её не выставляет, деньги мне не нужны. Я просто хочу, чтобы слово «бесплатная» кто-нибудь в этой семье произнёс, глядя на цифру.
— Это же родня! — крикнула свекровь. Микрофон у неё в руке всё ещё был включён, и слово «родня» ударило по залу с хрипом.
— Родня, — согласилась я. — Родне и отдала. И ни разу не услышала «спасибо, Рит, ты нас выручила». Слышала только про мокрые носки.
Алёна подняла голову от телефона.
— Ты что, теперь с нас деньги брать будешь? С детей?
— С детей — нет. С тебя — да. С завтрашнего дня суббота стоит триста пятьдесят в час, предоплата переводом, за три дня. Не устраивает — в городе есть агентства.
— Ты нормальная вообще?
— Впервые за два года.
И я встала. Обошла стол, подошла к её стулу, у ножки которого с самого начала вечера стоял пакет, и подняла его.
— А это, Зоя Тарасовна, вязали одиннадцать вечеров. Специально под ваш пиджак, мама цвет уточняла. Вы даже не развернули. Так что пусть у неё и останется.
А свекровь открыла рот и не нашла, что сказать, — в первый раз на моей памяти.
— Рита, сядь, — сказал Костя. — Люди же смотрят.
— Пусть смотрят. Считать они, между прочим, тоже умеют.
— Мам, поехали, — сказала я.
Мама встала, аккуратно задвинула свой стул и пошла к вешалке. Она не сказала никому ни слова, только кивнула официантке, которая держала ей дверь.
На улице шёл мелкий снег, первый в том году. Я вызвала такси прямо на крыльце. Машина подошла за четыре минуты, и всё это время мы стояли молча под козырьком. Мама держала пакет обеими руками, как держат кота, который может вырваться.
— Зря ты так при людях, — сказала она наконец. — Ей ведь шестьдесят пять.
— Зря, — согласилась я.
И мы обе знали, что я не жалею.
А дома мама переоделась, заварила свой травяной сбор и достала рюкзак из пакета. Повертела, проверила шов на дне.
— Хороший получился. Может, Тамаре продам.
— Продай.
Мы сидели на кухне до двух ночи. Говорили про её заказы, про то, что шерсть подорожала, про соседку, которая завела попугая. Про юбилей — ни слова. Я убрала телефон в ящик вместе со счетами за свет, и он там гудел всю ночь, как трансформаторная будка.
Костя приехал в половине третьего. Разделся в коридоре, потом постоял на пороге кухни.
— Мать плачет.
— Бывает.
— Могла бы потом сказать. Дома, вдвоём, без микрофона.
— Дома я говорила девять лет. Ты каждый раз обещал, что поговоришь с ней.
Он ушёл спать. А я легла позже и, честно скажу, уснула сразу.
А утром в чате «Наши» появилось сообщение от Алёны. В восемь сорок — для неё это подвиг.
«Девочки, кто может с детьми в субботу? Хотя бы на четыре часа».
Ей ответила троюродная тётка: у неё смена. Ответила соседка свекрови: у неё спина. Больше не ответил никто.
В десять Алёна написала снова, уже другим тоном:
«Обзвонила агентства. Пятьсот в час, минимум четыре часа, плюс проезд. Это же грабёж!»
Я смотрела на это сообщение и считала. Пятьсот против моих трёхсот пятидесяти. Выходит, всё это время они получали скидку почти в треть — и ещё объясняли мне, что я плохо гуляю.
А я ничего не написала. Через неделю я всё-таки вышла из чата.
***
Прошло три недели.
Свекровь не звонит. Голосовые на семь минут прекратились — в её мире это высшая мера. Костя ездит к матери один, по субботам. Возвращается к вечеру и пересказывает отдельные места: что я торгашка, что в их семье деньги с родных никто не считал, что бедная Алёна теперь крутится. А я слушаю и только мешаю сахар в чашке.
Алёна няню всё-таки нашла — студентку из педагогического, четыреста рублей в час. Дети у меня с тех пор не были ни разу. Дима звонил один раз, спрашивал, починила ли я ту красную кофемашину, про которую я ему рассказывала. Я сказала, что починила.
Мама к ним больше не поедет, она сказала об этом спокойно, между делом, как говорят о погоде. Рюкзак она в итоге не продала, оставила себе и ходит с ним в поликлинику.
А счёт на четыреста шесть тысяч так никто и не оплатил. Он ведь и не для оплаты был.
Перегнула я тогда — при восемнадцати гостях, при детях, в чужой юбилей? Или надо было посчитать ещё два года назад?
