— Люда, здравствуй, это Алла, — голос бывшей золовки звучал так, будто она звонила из управляющей компании насчёт показаний счётчиков. — Удобно говорить?
— Здравствуй, Алла, удобно, — Людмила даже отложила вязание, настолько неожиданным был звонок.
— Я к тебе в субботу заеду, часам к одиннадцати. Денис меня привезёт, он в курсе. Надолго не задержу, минут сорок.
— А что случилось?
— Ничего не случилось, просто нужно кое-что обсудить по маме, — деловито ответила Алла. — По телефону неудобно, там бумаги.
— Ну хорошо, приезжайте, — растерянно согласилась Людмила.
— Тогда до субботы.
И Алла отключилась, не дожидаясь, пока бывшая невестка что-нибудь спросит. Людмила ещё посидела с телефоном в руке и попыталась вспомнить, когда они в последний раз разговаривали дольше минуты. Выходило, что десять лет назад, когда она собирала сумки в прихожей, а Алла стояла в дверях и объясняла, что порядочные женщины в сорок семь лет семью не бросают. С тех пор всё общение свелось к сообщениям в мессенджере раз в году: «Люда, с днём рождения, здоровья и всего наилучшего». Людмила отвечала «Спасибо, Алла, и тебе того же», и на этом переписка замирала до следующего октября. Пару раз они пересекались на днях рождения внучки, вежливо кивали друг другу и садились на разные концы стола. Никто ни с кем не ругался, всё было по-взрослому, как говорила подруга Света, цивилизованно.
— Мам, тебе тётя Алла звонила? — позвонил вечером Денис.
— Звонила. Ты знаешь, о чём разговор будет?
— Ну, в общих чертах, — замялся сын. — Там по бабушке. Она сама тебе всё расскажет, у неё всё по полочкам разложено.
— Денис, мне стоит волноваться?
— Да ну, что ты, — как-то слишком бодро ответил он. — Обычные семейные вопросы. Я тебя наберу, как подъедем.
Именно «семейные вопросы» Людмилу и насторожили. Семьёй Кравцовых она себя не считала уже десять лет и за это время как-то отвыкла, что кто-то из них может что-то с ней «обсуждать». Про Нину Петровну она знала только то, что рассказывал Денис. Весной бывшая свекровь упала в ванной, с тех пор ходила с ходунками, начала путать дни недели и жила теперь у дочери. Людмила тогда передала через сына пожелания здоровья и пакет с хорошими творожными сырками, которые Нина Петровна всегда любила, но звонить не стала. Ей казалось, что так будет правильно для всех.
— Ты только не накручивай себя заранее, — посоветовала Света, когда Людмила пересказала ей звонок. — Может, они наследство делят и хотят, чтобы ты за Дениса что-то подписала.
— Там делить нечего, у Нины Петровны однушка на Заречной, и та на Гену с Аллой пополам пойдёт.
— Ну тогда просто поговорить хотят. Старость, люди мягчеют.
Нина Петровна за двадцать четыре года Людмилиного брака не смягчилась ни разу. Она переехала к ним, когда Денису было пять, «на месяц, пока у меня в квартире ремонт», и прожила с ними восемнадцать лет. Ремонт в однушке на Заречной закончился довольно быстро, квартиру сдали, а свекровь так и осталась в их маленькой комнате, которая раньше была детской. Денис переехал спать на раскладушку в зал, а Людмила переехала в тетрадку в клеточку. Каждый вечер Нина Петровна садилась за кухонный стол и писала на следующий день: «Люда — квитанции, гречка, позвонить в ЖЭК, покрывала постирать». Утром тетрадка лежала возле чайника, а вечером свекровь проверяла выполнение и ставила галочки.
— Ген, ну это же ненормально, — пыталась в первые годы достучаться до мужа Людмила. — Я на работе целый день, а мне ещё задания пишут, как школьнице.
— Люд, ну маме так спокойнее, — отмахивался Геннадий. — Она всю жизнь хозяйство вела, ей виднее. Не начинай.
«Не начинай» стало главным семейным правилом. Людмила не начинала, когда свекровь переставила всю посуду в шкафах «по уму». Не начинала, когда её зарплатную карту Геннадий забрал «в общий котёл», потому что мама считала, что деньги в семье должна держать одна рука. Не начинала, когда её обувь в прихожей стала стоять на газетке, а по четвергам в доме был рыбный день, хотя рыбу никто, кроме Нины Петровны, не ел. А закончилось всё на обычном семейном ужине в честь Денискиного диплома, когда свекровь при гостях сказала, что Людмила у них всю жизнь живёт на всём готовом, а Геннадий согласно кивнул и положил себе салата. На следующий день Людмила пошла к риелтору.
Квартиру продавали долго и нервно, Нина Петровна до последнего не верила, что невестка всерьёз, а потом до последнего не могла поверить, что ей придётся возвращаться к себе на Заречную. Людмила на свою половину и кредит купила двушку в панельном доме на окраине, шесть лет выплачивала, зато теперь каждая вещь в этой квартире стояла там, где ей хотелось. Обувь стояла в прихожей в ряд на полосатом коврике, во второй комнате жила швейная машинка и кроватка для внучки Ксюши, которую привозили на выходные раз в две недели. По субботам Людмила ходила на массаж спины, летом жила на родительской даче, а зимой шила Ксюше платья и вязала носки кошке Мусе, которая носки немедленно снимала. Тетрадку в клеточку она не покупала принципиально.
В субботу ровно в одиннадцать Денис позвонил и сказал, что они поднимаются. Алла вошла в квартиру с объёмной сумкой и синей пластиковой папкой, сразу достала из кармана бахилы и натянула их прямо на сапоги.
— Разуваться не буду, у меня колени, потом не обуюсь, — объяснила она и огляделась. — А у тебя рулетка есть? Ладно, не надо, у меня своя.
Людмила даже не успела ничего спросить, как Алла вытащила из сумки строительную рулетку и приложила её к дверному проёму в ванную.
— Шестьдесят два сантиметра, — сообщила она и что-то записала в телефон. — Ходунки проходят, но впритык.
— Какие ходунки? — не поняла Людмила.
— Мамины. Сейчас всё объясню, давай сядем.
Денис всё это время стоял в прихожей и разглядывал свои кроссовки так внимательно, будто видел их впервые.
— Проходи, сынок, чайник только вскипел, — позвала его мать.
— Да я тут, мам, я постою, — пробормотал Денис, но под взглядом тётки всё-таки прошёл на кухню.
Алла села за стол, отодвинула вазочку с сушками и положила перед собой папку. Из папки она достала несколько листов, аккуратно скреплённых степлером, и развернула первый к Людмиле.
— Вот, смотри, — сказала она тоном человека, который зачитывает решение собрания. — Я всё расписала, чтобы не было путаницы.
На листе была таблица, распечатанная на принтере. Сверху крупно: «График ухода за Кравцовой Н.П., сентябрь — декабрь». По горизонтали дни недели, по вертикали часы. В понедельник, среду и пятницу вечером стояло «Алла». В субботу и воскресенье «Денис / Гена (через неделю)». А во вторник и четверг с восемнадцати до двадцати двух аккуратными буквами было напечатано «Людмила». Внизу отдельной строкой: «Май — август: дача Людмилы».
— Это что? — Людмила подняла глаза на бывшую золовку.
— Это график, — терпеливо пояснила Алла. — Мама сейчас живёт у меня. Днём приходит сиделка, с девяти до трёх, по будням. Это сорок тысяч в месяц. Вечерами я, ночью тоже я, в выходные тоже я. Валера уже на стенку лезет, говорит, что женился на мне, а не на моей маме. Поэтому я всё расписала, чтобы нагрузка была равномерная.
— Равномерная, — повторила Людмила. — А я здесь при чём?
— А кто ещё? — искренне удивилась Алла. — Ты двадцать лет с ней прожила, ты все её привычки знаешь. Мы уже третью сиделку меняем, мама их выживает за месяц. А к тебе она привыкла.
— Алла, мы в разводе десять лет.
— Ну и что, ты же Денису мать. А Денису она бабушка. Мы же не чужие люди.
Людмила перевела взгляд на сына. Денис сидел над своей чашкой и старательно размешивал сахар, которого туда не клал.
— Денис, ты это видел?
Сын сначала посмотрел на тётку, будто сверялся, и только потом повернулся к матери.
— Мам, ну видел, — сказал он. — Тётя Алла сказала, что вы договоритесь.
— А меня спросить никто не собирался?
— Я и спрашиваю, — вмешалась Алла. — Поэтому и приехала лично, а не по телефону. Во вторник и четверг у тебя работа до пяти, ты в полшестого уже дома, я узнавала. Как раз успеваешь ко мне к шести, от тебя на автобусе двадцать минут.
— Узнавала у кого? — спросила Людмила.
— У Дениса, у кого же ещё.
Денис размешивал сахар дальше, хотя ложка уже звенела о пустое дно.
— А Гена? — не отставала Людмила. — В графике он только через выходные.
— Гена платит двадцать тысяч на сиделку, — Алла постучала ногтем по второму листу, где была таблица расходов. — Больше не может, у него Тамара. У Тамары давление, ей нервничать нельзя, так что маму к ним брать нельзя, и надолго Гене уезжать нельзя тоже.
— А у Гены мать.
— Люда, не начинай, — поморщилась Алла, и Людмила вздрогнула, настолько знакомо это прозвучало.
Алла тем временем перелистнула страницу и открыла что-то в телефоне.
— Теперь по даче, — сказала она. — Туалет у тебя в доме или на улице?
— В доме.
— Это хорошо. Ступеньки на крыльце сколько?
— Четыре, кажется, — машинально ответила Людмила и тут же спохватилась. — Подожди, какая дача?
— Ну летом маму к тебе, ты же там всё лето сидишь. Воздух, огород, маме полезно. А мне хоть раз за пять лет в отпуск съездить, — Алла что-то быстро печатала. — Перила на крыльце есть?
— Есть.
— С одной стороны или с двух?
— Алла, ты меня слышишь вообще?
— Слышу, Люда, я же записываю. Кошка у тебя на даче тоже живёт?
— Муся со мной везде живёт.
— Вот кошку придётся на лето Денису отдать. Мама от шерсти чихает и потом всю ночь не спит.
— У нас Ксюша, Оля не разрешит, — буркнул Денис себе под нос.
— Разберёмся, — отмахнулась Алла, даже не посмотрев на него.
Потом она встала из-за стола и пошла по квартире, как ходят по объекту перед приёмкой. Людмила пошла следом, потому что не могла сообразить, как это остановить, не превратив всё в скандал. В прихожей Алла остановилась возле полосатого коврика, на котором стояла Людмилина обувь.
— Вот это всё придётся убрать, — сказала она. — Обувь прямо на проходе, мама зацепится. И коврик этот убери обязательно, на таких ковриках все пожилые падают.
— Мама будет по вторникам и четвергам у тебя, а не у меня, — напомнила Людмила.
— Это в будни. А по выходным, когда процедуры в городе, ей удобнее у тебя переночевать, от тебя до поликлиники ближе. Вторая комната у тебя всё равно свободна.
— Она не свободна. Там швейная машинка и Ксюшина кроватка.
— Машинку на балкон, — Алла открыла дверь во вторую комнату и окинула её оценивающим взглядом. — Кроватку разобрать, Ксюша и на раскладушке поспит, не барыня. Денис вон в детстве на раскладушке спал, и ничего, вырос.
Людмила хотела сказать, что Денис спал на раскладушке ровно потому, что в его комнате поселилась бабушка, но промолчала. Сын в это время стоял в коридоре и изучал выключатель.
На кухне Алла, не спрашивая, открыла холодильник.
— Мне для меню надо, — пояснила она. — Сиделка будет готовить, я ей список пишу, а летом ты будешь по этому списку, чтобы маму не сбивать. Так, пельмени магазинные. Сыр с плесенью, — она взяла упаковку двумя пальцами. — Люда, это же рублей пятьсот за такой кусочек. Ты что, одна его ешь?
— Одна, — спокойно ответила Людмила. — Мне нравится.
— Маме такое нельзя, ей солёное нельзя, ты же помнишь, — Алла закрыла холодильник и снова села за стол. — Теперь по деньгам. Я вот что посчитала, чтобы ты понимала. Если ты не сможешь во вторник и четверг, то придётся брать сиделку ещё и на вечер, это плюс двадцать тысяч. Мы с Геной это уже не потянем. Денис говорил, ты по субботам на массаж ходишь, по две с половиной тысячи.
— Денис много чего говорил, как я погляжу, — Людмила посмотрела на сына, и тот потёр нос.
— Ну вот, это десять тысяч в месяц, — продолжала Алла, не заметив паузы. — Практически половина вечерней сиделки. Я не к тому, что тебе нельзя, я к тому, что есть приоритеты.
В этот момент у Аллы зазвонил телефон. Людмила случайно увидела на экране надпись «Мамуля» и фотографию Нины Петровны в берете, ещё той, прежней, десятилетней давности. Алла будто выпрямилась на стуле и заговорила совсем другим голосом, тонким и торопливым.
— Да, мам. Да, я у Люды, как договаривались. Нет, недолго, скоро еду. Кефир взяла, однопроцентный, как ты просила. Таблетки в синей коробочке, на кухне на верхней полке. Нет, Валера не трогал. Мам, ну не трогал он, я бы знала. Хорошо. Хорошо, мам. Да, передам.
Она положила телефон, полезла в сумку и достала оттуда потрёпанную тетрадку в клеточку. Открыла на заложенной странице, нашла нужную строчку и поставила возле слова «кефир» аккуратную галочку. Людмила увидела знакомый почерк с сильным наклоном вправо, строчки, начинающиеся с имени, и поняла, что больше не может сидеть спокойно.
— Это Нина Петровна тебе пишет? — спросила она.
— А кто же ещё, — буднично ответила Алла, убирая тетрадку. — Каждый вечер пишет, по-другому ей неспокойно. А тебе, кстати, мама велела передать, что ждёт тебя во вторник. Сказала, что ты её в ванной лучше всех мыла, у тебя руки не дёргаются.
Людмила вспомнила, как по субботам помогала свекрови с купанием, потому что Нина Петровна боялась поскользнуться, а Геннадий в ванную к матери заходить отказывался, стеснялся. Как свекровь при этом всё время говорила, что вода слишком горячая, потом слишком холодная, а потом полотенце не то. Как благодарности за это Людмила не слышала ни разу, а вот замечание про полотенце однажды услышала вся родня за праздничным столом.
— Алла, а ты сама когда последний раз выходной видела? — вдруг спросила она.
Бывшая золовка сначала хотела ответить что-то бодрое, но потом помолчала и пожала плечами.
— В апреле, наверное. До того как мама упала.
— А деньги с маминой квартиры на Заречной куда идут? Вы же её сдаёте.
— Часть на лекарства, — Алла немного замялась. — Часть Юле. У Юли ипотека, она в декрете сидит, муж один тянет. Я ей и так от себя по двадцать пять тысяч каждый месяц перевожу. Люда, у меня до зарплаты на карте четыре тысячи, я не от хорошей жизни к тебе с этой папкой приехала.
Людмиле на секунду стало её по-настоящему жалко. Перед ней сидела уставшая женщина пятидесяти шести лет в бахилах поверх сапог, с тетрадкой поручений в сумке и мужем, который лезет на стенку. Та самая женщина, которая десять лет назад в дверях объясняла ей про порядочность. Людмила вдруг очень ясно увидела, кто на самом деле живёт на всём готовом в этой семье, и сделала то, чему её научила бухгалтерия, а вовсе не Нина Петровна, — посчитала.
— Давай я проверю, правильно ли я понимаю, — сказала она ровным голосом. — Мамина квартира сдаётся, и эти деньги частично идут на Юлину ипотеку. Гена платит двадцать тысяч и больше ничего не делает, потому что у Тамары давление. Денис через выходные, потому что ему неудобно. А я вторник, четверг, всё лето на своей даче без кошки, вторая комната без машинки и Ксюшиной кроватки, и массаж отменить, чтобы не нарушать приоритеты. И всё это бесплатно.
— Ну почему сразу бесплатно, — обиделась Алла. — Продукты мы будем привозить. Мама много не ест.
— Действительно, — кивнула Людмила. — Это меняет дело.
— Люда, я не пойму, ты сейчас иронизируешь?
— Я сейчас думаю.
— Вот и подумай до среды, мне нужно сиделке ответ дать, — Алла собрала листы обратно в папку, но папку оставила на столе. — Это тебе, там все телефоны, список лекарств и мамин режим. Я ещё скину в мессенджер, чтобы было под рукой.
В прихожей, пока Людмила подавала ей куртку, Алла носком сапога в бахиле аккуратно подвинула Людмилины ботинки к стене, освобождая проход. Сделала она это совершенно машинально, даже не заметив.
Денис задержался в дверях, пропустив тётку к лифту первой.
— Мам, только давай без сцен, ладно? — негромко попросил он. — Тётя Алла и так на пределе, сама видишь. Ты же всё равно вечерами одна дома сидишь.
— А ты по выходным точно будешь к бабушке ездить?
— Ну, через выходные, мы же с папой меняемся.
— Денис, а мой рабочий график ей тоже ты рассказал? И про массаж?
— Она спросила, я ответил, а что тут такого? — удивился сын. — Мам, ну мы же не посторонние люди.
— Денис, ты идёшь? — донёсся из подъезда голос Аллы, и сын, торопливо чмокнув мать в щёку, ушёл.
Людмила закрыла дверь и долго стояла в прихожей, разглядывая свои ботинки, сдвинутые к стене. Потом переставила их обратно на коврик. Муся тут же пришла проверить, всё ли в порядке, и улеглась прямо на полоски.
— Ну и что ты об этом думаешь? — спросила её Людмила.
Муся ничего не думала, она потягивалась.
В воскресенье вечером позвонила невестка. Оля звонила редко и всегда по делу, в основном уточнить, во сколько привезти Ксюшу.
— Людмила Сергеевна, простите, что поздно, — начала она непривычно тихо. — Я только вчера всё узнала, когда Денис вернулся от вас. Мне очень неудобно.
— Оля, ты-то тут при чём?
— Я не хочу, чтобы вы думали, что я тоже в этом участвую, — заторопилась Оля. — Тётя Алла ещё месяц назад составила этот график. Там сначала Денису стояли два будних вечера. А у него на работе новый начальник, отпрашиваться никак нельзя. Вот он с тётей Аллой и договорился, что вместо него будете вы. Сказал, что мама всё равно одна живёт, ей даже веселее будет.
— Веселее, — повторила Людмила.
— Я ему сказала, что это некрасиво. Что нужно было хотя бы у вас сначала спросить. А он говорит, что вы добрая и всё равно не откажете, вы же двадцать лет бабушку терпели.
— Спасибо, Оля, что позвонила. Правда, спасибо.
— Вы только Денису не говорите, что это я рассказала, ладно? Он и так весь день ходит надутый.
Людмила пообещала и ещё какое-то время сидела на кухне над синей папкой. Список лекарств был напечатан на отдельном листе, режим дня на другом. Подъём в семь, завтрак в семь тридцать, овсянка на воде без соли, прогулка по коридору туда и обратно десять раз. Вечером телевизор до девяти, потом таблетки из синей коробочки, потом купание по вторникам и четвергам. Купание по вторникам и четвергам было выделено жёлтым маркером.
Вот тут Людмиле стало по-настоящему смешно. Получалось, что во вторник и четверг её звали не просто посидеть, а именно помыть Нину Петровну, потому что у Аллы руки дёргаются, у Гены Тамара, а у Дениса начальник. Всё остальное в графике было для приличия.
В понедельник в обед она зашла к Ирине Павловне из юридического отдела. Они работали вместе давно, и Ирина Павловна умела отвечать на любые вопросы так спокойно, будто рассказывала рецепт.
— Ира, у меня вопрос чисто теоретический. Бывшая невестка обязана как-то ухаживать за бывшей свекровью?
— Бывшая невестка ей по закону никто, — не отрываясь от контейнера с гречкой, ответила Ирина Павловна. — Заботиться о матери обязаны дети, у неё же сын и дочь есть? Вот они. А ты, Люда, можешь только по доброй воле, и никто с тебя за это не спросит.
— Я так и думала. Спасибо.
— А что, кто-то спрашивает?
— Спрашивают, — кивнула Людмила. — С графиком и таблицей расходов.
— Серьёзные люди, — усмехнулась Ирина Павловна и снова занялась гречкой.
Во вторник, в тот самый вторник, Людмила после работы поехала не к Алле, а на рынок, купила Ксюше ткань на новогоднее платье, синюю, с мелкими звёздочками, и весь вечер раскраивала её на столе во второй комнате. Швейная машинка стояла на своём месте. Телефон пару раз вспыхивал сообщениями от Аллы: сначала пришёл тот же график в электронном виде, потом список продуктов для сиделки, потом вопрос «Люда, ты подумала?». Людмила ответила «Подумала, позвоню в среду» и выключила звук.
В среду Алла позвонила сама, ещё до обеда.
— Люда, ну что? Мне сиделке нужно ответить до вечера, она ждёт.
— Алла, я подумала, — спокойно сказала Людмила. — График я не беру. Ни вторник, ни четверг, ни дачу.
Пауза была такая длинная, что Людмила решила, что связь оборвалась.
— То есть ты отказываешься, — наконец произнесла Алла, и это был не вопрос.
— От графика отказываюсь, — подтвердила Людмила. — Но у меня есть встречное предложение. Я могу по выходным забирать к себе Ксюшу. Не раз в две недели, а каждые выходные, с субботы до воскресенья. Тогда Денис и Оля смогут ездить к бабушке вдвоём, и не через раз, а каждую неделю. И тебе будет полегче.
— Это ты так решила за Дениса?
— Нет, это я так решила за себя. А Денис пусть решает сам, он взрослый.
— А мама? — голос у Аллы стал резким. — Мама тебя ждёт, я ей уже сказала, что ты во вторник придёшь.
— К Нине Петровне я приеду в воскресенье, в гости. С зефиром, она любит бело-розовый. Посижу часик, поговорю. Как гостья, Алла, не как сиделка.
— Люда, ты понимаешь, что ты меня подставляешь? Мне теперь вечернюю сиделку искать, а это ещё двадцать тысяч.
— Понимаю, — согласилась Людмила. — Позвони Гене. У Тамары давление, но у Гены мать.
— У Гены своя жизнь.
— У меня тоже своя жизнь, — сказала Людмила. — Я её десять лет назад по частям собирала, у меня на это ушла половина квартиры и шесть лет кредита.
— Надо же, — Алла помолчала. — А я всегда думала, ты мягкая. Мама тоже так говорила.
— Я и сейчас мягкая. Просто не безотказная.
— И это твоё окончательное решение?
— Окончательное. Папку я Денису в субботу отдам, когда он Ксюшу привезёт. Там всё аккуратно, я ничего не перепутала.
— Мама будет очень недовольна, — холодно сообщила Алла, как последний аргумент.
— Алла, твоя мама недовольна мной с девяносто второго года, с самой нашей свадьбы, — всё так же спокойно ответила Людмила. — Я давно к этому привыкла. Попробуй тоже, это не так страшно, как кажется.
Алла ничего не ответила и отключилась. Людмила ещё немного посидела, ожидая, что сейчас позвонит Денис с упрёками, но телефон молчал. Позвонил он только вечером, и голос у него был какой-то непривычный.
— Мам, тётя Алла сказала, что ты отказалась.
— Отказалась, сынок.
— И ещё сказала, что ты предложила Ксюшу каждые выходные брать.
— Предложила. Если вам с Олей так удобно, конечно.
— Удобно, — неловко сказал Денис и помолчал. — Мам, ты на меня обижаешься?
— Немного обижаюсь, — честно ответила Людмила. — Ты мой график рассказал, мой массаж посчитал, мою вторую комнату отдал, а меня спросить забыл. Это обидно, Денис.
— Я не подумал, что ты так воспримешь, — пробормотал сын. — Тётя Алла так уверенно всё говорила, я решил, что вы уже почти договорились. Она же всегда так, скажет, и все сразу делают.
— Я знаю, как она говорит. Я с этим восемнадцать лет прожила, только тетрадку тогда держала не Алла, а бабушка.
— Какую тетрадку?
— Неважно, сынок. Привози Ксюшу в субботу к десяти, я ей платье со звёздочками кроить начала, нужно примерить.
— Хорошо, мам. А бабушке правда зефир привезёшь?
— Правда. Бело-розовый, другой она не ест.
Денис попрощался уже нормальным голосом, и Людмила положила телефон на стол рядом с синей папкой. Она открыла её в последний раз, аккуратно выровняла листы, чтобы всё лежало по порядку, и закрыла. На первом листе в строчке «вторник, 18:00 — 22:00» было напечатано её имя, и Людмила вдруг подумала, что где-то в сумке у Аллы лежит тетрадка в клеточку, и сегодня вечером там появится новая строчка про вечернюю сиделку, а завтра возле неё кто-то поставит аккуратную галочку.
Муся пришла на кухню и потребовала ужин. Людмила насыпала ей корма, поставила чайник и пошла в прихожую посмотреть, на месте ли ботинки. Ботинки стояли на полосатом коврике ровно так, как она их поставила, и никто не собирался их двигать к стене.
— Как хорошо, Муся, что это не моя тетрадка, — сказала она кошке.
Муся была полностью согласна и пошла доедать.
