Сделку по её доле назначили на вторник. Покупатель уже внёс аванс, а запись в реестре, которая должна её остановить, вносится не мгновенно, а в течение пяти рабочих дней. Мужу Светлана ничего не сказала: ей нужно было дожить до вторника.
— Вы собираетесь продавать свою долю в квартире? — спросила нотариус, не отрывая глаз от монитора.
Я пришла к ней за другим: контора Топорковой единственная в нашем районе, и мимо её вывески я ходила двадцать лет. Обеденный перерыв на заводе длится сорок минут, поверх формы я накинула плащ, и на рукаве ещё белела мучная пыль. В папке лежали копии выписок и паспорт. Мне нужно было узнать, что будет с моей половиной, если муж и дальше станет требовать, чтобы я что-нибудь подписала.
— Нет, Лариса Юрьевна, я как раз пришла спросить, как её защитить, — ответила я. — Муж полгода уговаривает меня продать всё целиком и уехать поближе к его брату. Я отказалась, и на днях он вдруг перестал об этом говорить. Меня это тревожит сильнее, чем прежние разговоры.
Нотариус Топоркова сдвинула очки в тонкой оправе на лоб. Она набрала что-то на клавиатуре, потом ещё раз, помедленнее, и вгляделась в экран, как вглядываются в накладную, где не сходится итог.
— Тогда разговор у нас будет другой, — сказала она. — Вчера ко мне поступил на предварительную проверку проект договора купли-продажи вашей доли. Продавец действует через представителя, по доверенности от вашего имени. Посмотрите сами.
Она повернула монитор ко мне. На экране был скан: моё имя, моя фамилия, мои паспортные данные и подпись внизу.
Подпись была похожа на мою. Тот, кто её выводил, старался. Но нажим был чужой: моя рука привыкла к рабочим журналам и давит на ручку сильнее.
— Это не моя подпись, Лариса Юрьевна. Я никому не выдавала доверенность на продажу и ничего не подписывала, — сказала я. Голос вышел ровным, только пальцы никак не могли найти застёжку на папке.
— Я так и предполагала, но должна была убедиться при вас. — Топоркова открыла другой реестр, подождала, пока загрузится страница, и кивнула своим мыслям. — Доверенности с таким номером в реестре нотариальных действий нет, никто и нигде её не удостоверял. К проекту приложено ещё согласие, тоже от вашего имени, на цену и условия продажи.
— Кто всё это принёс, Лариса Юрьевна? Мне нужны фамилии.
— Агентство «Дом и Дело», представитель Руслан Олегович Захаров. В сопроводительном письме указан покупатель, Сафронов Кирилл Андреевич. Сделка записана на следующий вторник, на одиннадцать утра, здесь, в моём кабинете.
Я повторила обе фамилии про себя, но за ними не стояло ни одного лица.
— Мой муж об этом знает? — спросила я. — Гена, Геннадий Николаевич Лаптев.
— В пакете нет ни одной подписи вашего мужа. Что это значит, я гадать не буду и вам не советую. — Топоркова сложила очки. — Сейчас важнее другое.
— Тогда позвоните им и скажите, что доверенность ложная. Пусть остановятся.
— Не позвоню. Пока бумаги лежат у меня на проверке, это черновик. Отказ я оформляю, когда их предъявляют для совершения действия, и только тогда подлог становится фактом, а не подозрением. Если я позвоню сейчас, они заберут пакет и придут к другому нотариусу с другой бумагой.
— А если я сегодня поеду в полицию, Лариса Юрьевна?
— Вы принесёте туда мои слова и распечатку. Вам ответят, что документы никто не использовал, и разговор пойдёт о намерениях. Те, кто это затеял, узнают о вашем визите и перестроятся, а доказывать потом будет труднее.
— Займитесь тем, что вам доступно, — продолжила она, доставая из ящика стола визитку. — Собственник вправе подать заявление, что регистрация перехода его права без его личного участия невозможна. Подаётся оно в многофункциональный центр, бесплатно, а запись в реестр вносят в течение пяти рабочих дней.
— Пять дней, а сделка назначена на вторник.
— Сегодня вторник, считайте сами. — Топоркова положила визитку на край стола. — Отказ я оформлю в любом случае, когда они придут. Если захотите присутствовать, придёте как лицо, чьё имя стоит в документах, но решить нужно до понедельника.
В цехе на двух линиях стояла расстойка, и уйти значило испортить партию. Я вернулась к печам и отработала до двух. Руки делали своё, а голова считала: среда, четверг, пятница, понедельник, вторник.
В МФЦ на Заводской я была в четверть третьего. Девушка за стойкой номер четыре приняла у меня паспорт и выписку, распечатала заполненное мной заявление и выдала расписку.
— Запись внесут в течение пяти рабочих дней, — сказала она. — Обычно бывает быстрее, но точный день я вам назвать не могу.
— Мне нужно знать, может ли запись появиться позже вторника. От этого зависит очень многое.
— К концу вторника она должна быть, но в какой именно час, вам никто не скажет, у нас так не считают.
На улице я достала из сумки маленький блокнот, куда на заводе записываю время замесов, и вписала на чистой странице: «2 июня, 14:27. Заявление принято». Сделка была назначена на пятый день, на одиннадцать утра. А запись могла появиться и в шесть вечера.
Гена пришёл в начале восьмого, когда я чистила картошку. Он бросил ключи на тумбочку, разулся на ходу и прошёл на кухню, сев на табурет спиной к плите. Телефон он держал перед собой, как щит.
— Валерке опять звонили из банка, — сказал он, не поднимая глаз. — Миллион четыреста с процентами, до конца июня велели закрыть, иначе взыщут с меня. А поручитель у нас кто? Я.
— Я помню, Гена, я помню это с осени, — ответила я. Нож шёл по картофелине ровной лентой. — И платить квартирой за чужую мастерскую я по-прежнему не буду.
— Опять двадцать пять. — Он положил телефон экраном вниз. — Ты пойми, Света, ты масштаба не видишь. Ты у нас по тесту специалист, вот и занимайся тестом, а тут другие деньги и другие бумаги, тут нужен человек, который в них разбирается.
— Человек, который разбирается, тоже будет спрашивать моё согласие.
— Не будет, — сказал Гена и усмехнулся, будто придерживал за спиной козырную карту. — Не хочешь по-хорошему, долю твою риелтор продаст без тебя. Тебя даже спрашивать не придётся.
— Да шучу я, шучу, чего ты застыла, — тут же добавил он и засмеялся, громко и с нажимом. — Хотя человек, между прочим, есть. Деньги живые, хоть завтра на стол.
Я улыбнулась. Улыбка вышла лёгкой, будто он и вправду рассказал анекдот, и Гена, кажется, остался ею доволен.
— Шутка хорошая, — сказала я. — Расскажи её как-нибудь при Валерии, ему сейчас полезно посмеяться.
— Ты, главное, себя не накручивай. — Он поднялся, потянулся, хрустнув плечом. — Кстати, во вторник мне с утра по делам мотаться. Ты во сколько освобождаешься, до двух?
— До двух, как всегда. А что у тебя во вторник?
— Да мелочи всякие. Ужин не жди, — бросил он уже из коридора.
Я дочистила картошку. Нож не дрожал. Но собственное дыхание я слышала отчётливо, как слышишь его в маске на упаковочной линии.
Можно было пойти следом и назвать фамилию Захарова. Я представила, как в среду к другому нотариусу уже несут другую бумагу.
Когда Гена заснул под телевизор, я достала блокнот. На заводе мы записываем всё: время, факт, подпись, иначе через неделю не докажешь, что тесто было в норме.
Я вывела: «2 июня, 19:40 — муж: „Долю твою риелтор продаст без тебя“; покупатель есть, деньги на руках; во вторник спрашивал про мою смену». Подпись поставила привычно, с росчерком, и число.
Всю неделю я делала то же, что и всегда: вставала в пять, отрабатывала смену, готовила ужин. Отгул на вторник я взяла у мастера ещё в среду и сказала, что записалась к зубному.
В понедельник вечером я в четвёртый раз за день открыла на телефоне страницу с моим заявлением. Статус не менялся: «Принято, в работе». Записи в реестре ещё не было.
В половине восьмого телефон зазвонил сам. На экране высветился номер с визитки. Я вышла в прихожую и прикрыла дверь кухни.
— Светлана Аркадьевна, это Топоркова. Только что звонил Захаров, — сказала нотариус. — Он просит перенести приём с одиннадцати на половину десятого. Говорит, что у покупателя изменились планы.
— Значит, записи в реестре к тому времени может ещё не быть, — сказала я.
— Я запросила выписку на вашу квартиру двадцать минут назад. Записи о запрете пока нет. Появится ли она до половины десятого, я сказать не могу, но отказ будет и без неё: доверенности не существует. Решить, приходить ли вам, нужно сегодня.
— Я приду к девяти, Лариса Юрьевна. — Я говорила тише, чем хотела. — Мне нужно, чтобы вы задали свой вопрос при них.
— Задам его при них, как мы договорились. Помощница вас проводит, приходите к девяти, Светлана Аркадьевна.
Когда я обернулась, Гена стоял в дверях кухни. Я не слышала, как он вышел.
— Кто звонил в такое время? — спросил он, остановившись в дверях.
— Мастер с работы. Спрашивает, выйду ли завтра на замену, — сказала я. — Я ответила, что у меня, как обычно, до двух.
— Ну и правильно, нечего им потакать. — Он подошёл и положил ладони мне на плечи, как не делал уже месяцев шесть. Пальцы у него были тёплые.
— Ты прости меня, Светка, — сказал он мне в затылок. — Я с этим банком на тебя рычал, как зверь. Ещё день-другой, и всё наладится, вот увидишь.
— Что именно наладится, Гена? Ты бы сказал прямо, я не гадалка.
— Всё. Валеркины дела, наши дела, — ответил он и повернул меня к себе. — Завтра после работы иди сразу домой, ладно? Отдохни, а я сам вечером всё решу и приду.
Сказать было нужно сейчас. Одну фразу: «Гена, я всё знаю». Двадцать семь лет я говорила ему правду первой, даже когда она была неудобной. Я открыла рот.
— Тебе тоже надо выспаться, — сказала я. — У тебя завтра дел много.
Он поцеловал меня в макушку. Я выдержала это до конца.
Уснул он быстро, как засыпают люди, у которых всё решено. Будильник я поставила на пять, как всегда: Гена привык слышать, как я собираюсь, и не должен был заметить разницы. Из дома я вышла в пять двадцать, с сумкой через плечо. Но в цех не пошла.
В половине девятого я сидела на стуле у стены в кабинете Топорковой и слушала, как в приёмной шелестит принтер. Помощница, худенькая девушка по имени Надежда, принесла мне бланк для подписи и убрала мой плащ в шкаф. Сама Лариса Юрьевна перекладывала на столе бумаги, хотя они и так лежали ровно.
— Когда войдут, не вставайте, пока я не назову вас по имени, — сказала она. — Дверь открывается на себя, вы окажетесь за ней. Сначала они представят мне документы, потом я задам вам вопрос.
— Я поняла, Лариса Юрьевна. Только задайте его так, как положено, без поправок на мои чувства.
— Задам его так, как положено, Светлана Аркадьевна. Иначе он не будет иметь силы.
В двадцать шесть минут десятого в приёмной раздались голоса. Один из них я узнала раньше, чем успела о нём подумать: Генин, бодрый, с тем смешком, который появлялся у него в удачные дни. Второй был гладкий, обкатанный, как у людей, привыкших уговаривать. Третий, резкий, спрашивал, сколько это займёт по времени.
Дверь распахнулась и закрыла меня от вошедших. Через щель у петель я видела спину Захарова в светлой жилетке и папку, прижатую его локтем. За ним шёл мужчина лет сорока в тёмной куртке, с телефоном в руке. А Гена вошёл последним, в своём лучшем пиджаке, том, что надевал на юбилей Валерия.
— Лариса Юрьевна, доброе утро! Все в сборе, никого не заставили ждать, — сказал Захаров, выкладывая на стол бумаги ровной стопкой. — Знакомьтесь: Кирилл Андреевич, покупатель, и Геннадий Николаевич, сособственник. Собственница присутствовать не смогла, у неё смена на заводе, но доверенность оформлена заранее, согласие подписано, всё в порядке.
— Света в курсе, Лариса Юрьевна, — вставил Гена и сел, шумно придвинув стул. — Мы с ней вчера всё обсудили, она до двух на заводе, потом сразу домой. Претензий у неё нет, я за это отвечаю.
— Сегодня я не на заводе, Гена, — сказала я из-за двери.
Он обернулся всем корпусом, стул под ним скрипнул. Лицо у него стало пустым, как у человека, у которого выключили звук, потом на нём появилась кривая и неуместная улыбка.
— Света? — Он встал, снова сел и снова встал. — Ты что здесь делаешь? Тебе же на работу.
— Я взяла отгул, — ответила я, не поднимаясь. — Ты говорил, что мою долю продадут без меня. Вот я и пришла посмотреть, как это делается.
— Светлана Аркадьевна! — Захаров вскочил и протянул мне руку через стол, будто мы встретились на открытии магазина. — Как удачно, что вы смогли выкроить время, давайте не будем нагнетать. Всё решается в рабочем порядке: вы же понимаете, семья, обстоятельства.
— Подождите, какая ещё хозяйка? — Сафронов оторвался от телефона. — Вы мне сказали, что хозяйка в курсе, просто работает, и показали её согласие. Я вам за это сто тысяч на бронь перевёл, Руслан.
— Кирилл Андреевич, давайте обсудим это не здесь.
— Именно здесь, раз мы все уже сидим в одном кабинете.
— Господа, я прошу не перебивать друг друга. — Топоркова говорила негромко, но Сафронов осёкся. — Светлана Аркадьевна, подойдите к столу, пожалуйста, и подайте мне паспорт.
Я встала. Паспорт я протянула обеими руками: одной мне было не удержать его ровно.
Нотариус сверила фотографию с моим лицом, записала данные и подняла на меня глаза.
— Вопрос я обязана задать один раз и записать ответ. Вы выдавали доверенность на имя Захарова Руслана Олеговича на продажу вашей доли в квартире на Заводской?
— Нет, Лариса Юрьевна. Такой доверенности я никому не выдавала и согласия на цену и условия продажи не подписывала. Подпись на этих листах не моя.
— Доверенность с этим номером в реестре нотариальных действий не значится, никто и нигде её не удостоверял. — Топоркова говорила так, будто читала вслух техническое заключение. — В удостоверении договора я отказываю, отказ будет оформлен письменно. Копии всего, что вы мне предъявили, остаются в деле.
— Лариса Юрьевна, вы же опытный человек. — Захаров всё ещё улыбался, но папку теперь прижимал к груди обеими руками. — С реестрами всякое бывает: сбои, задержки, ошибки при выгрузке. Дайте нам сутки, мы принесём выписку и всё исправим.
— Реестр не сбоит, Руслан Олегович, он просто вас не знает. — Топоркова не повысила голоса. — Вы принесли мне документ, которого не существует, и предъявили его как настоящий. Это я тоже занесу в отказ.
Гена подошёл ко мне почти вплотную. Он понизил голос, хотя слышали его все.
— Света, хватит. Дома поговорим. Ты понятия не имеешь, в каком я положении, а устраиваешь цирк при посторонних людях.
— Дома мы уже разговаривали, Гена. Неделю назад ты рассказал мне шутку про риелтора. — Я не отступила, хотя видела свежий порез от бритья у него под подбородком. — Про твоё положение я знаю с осени.
— Я сказала «нет», — продолжила я, не давая ему вставить слово, — а ты решил, что это слово можно обойти. Мою долю без меня не продать: в тот же день, как ты рассказал мне свою шутку, я подала заявление, чтобы её нельзя было зарегистрировать без моего личного участия.
— Геннадий Николаевич, вы явились как сособственник, — вмешалась Топоркова. — Вы знали, что доверенность выдана не Светланой Аркадьевной?
— Я знал, что жена согласна. Мне Руслан сказал, что всё оформлено, я в эти бумаги не лез. — Гена вытер ладонью лоб. — Лариса Юрьевна, ну зачем вам всё это в бумагу, мы же свои люди.
— Две минуты назад вы говорили мне, что вчера обсуждали продажу с женой и она в курсе. Я занесу оба ваших пояснения: в отказе я обязана указать, кто присутствовал и что заявил. — Топоркова смотрела на него, не отводя глаз. — Свои люди в моём кабинете не предусмотрены.
— Раз нам здесь так рады, мы, пожалуй, откланяемся, — сказал Захаров, собирая со стола свою папку. — Геннадий Николаевич, идёмте, здесь мы больше ничего не решим.
— Сто тысяч, Руслан, — сказал Сафронов, не двигаясь с места. — Сегодня, до конца дня.
— Кирилл Андреевич, деньги в обороте, вы же понимаете, у нас есть договор брони.
— Договор брони на чужую квартиру? Вы за это ответите.
Захаров вышел, не дослушав. Гена остался. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел, что у меня есть лицо.
— Ты понимаешь, что ты сейчас натворила? — спросил он.
— Знаю, Гена. Я знала это всю неделю, пока ты рассказывал мне, что всё наладится. А ты сообразил только сейчас.
Он постоял ещё секунду, ожидая, что я добавлю что-нибудь ещё. Потом толкнул дверь плечом и вышел, не попрощавшись с нотариусом.
Сафронов догнал меня в приёмной, натягивая куртку на ходу.
— Я не знал, Светлана Аркадьевна. Мне показали ваше согласие, сказали, что вы в курсе и просто заняты. Я такие сделки делал не раз, обычно всё чисто.
— Заявление в полицию я подам сегодня, — ответила я. — Вам тоже стоит написать: аванс вы платили не мне, а агентству, и объяснять придётся ему.
— Я напишу до обеда. Переписка у меня вся сохранена. — Он помедлил у двери. — Извините, что так вышло.
Отказ мне выдали в четверть одиннадцатого: два листа с печатью, копия осталась в деле. Я убрала их в папку между выпиской и распиской из МФЦ.
Отдел полиции на Свободной находился в десяти минутах пешком от нотариальной конторы. Напротив, через дорогу, под жёлтой вывеской с нарисованным домиком располагалось «Дом и Дело», но я заметила это только на выходе. Заявление я писала два часа.
Дежурный дважды переспросил, точно ли я хочу указать всех, кто был в кабинете. Я указала всех. Гену тоже, и эту строчку я писала дольше остальных.
В час дня телефон коротко звякнул: статус заявления в личном кабинете сменился на «Запись внесена». В реестр она попала в двенадцать сорок, почти через три часа после того, как в кабинете Топорковой должны были ставить подписи. Гена за это время звонил четырнадцать раз. Я не ответила ни на один звонок.
Гена съехал к Валерию в тот же вечер, забрав две сумки и бритвенный набор. Заявление о разводе я подала в июле. Запись в реестре я не отзывала: любая бумага о моей доле теперь начинается с моего паспорта и моей подписи.
В середине сентября меня вызвали к следователю. Разговор предстоял долгий, потому что Гена тоже значился в моём заявлении. Я пришла на Свободную заранее и увидела на крыльце Сафронова: он стоял, уткнувшись в телефон, и тоже ждал приёма.
— Светлана Аркадьевна, здравствуйте, — сказал он и убрал телефон в карман. — Хотел рассказать вам, пока вас не позвали. Сто тысяч мне вернули ещё в июле, через следователя. Захаров отдал всё до копейки, когда понял, что иначе будет хуже.
— А что с самим агентством? — спросила я. — Следователь мне об этом не говорит, он только задаёт вопросы.
— Он поднял у них сделки за целый год, — ответил Сафронов. — Из ассоциации их исключили в августе, сертификата у агентства больше нет, банки сняли аккредитацию.
— Купил бы я вашу долю, и мы бы сейчас судились, — добавил он, усмехнувшись одним уголком рта. — Зато теперь знаю, у кого не покупать.
Он ушёл первым, коротко кивнув мне. Я посмотрела через дорогу.
Там, где раньше висела жёлтая вывеска с домиком, на стене остался светлый прямоугольник, чище всей остальной штукатурки. А над ним торчали два ржавых крепления. Я смотрела на него ровно столько, сколько нужно, чтобы запомнить, а потом взялась за тяжёлую дверь отдела и вошла.
