— Четырнадцать квадратов, Кирюха! Как раз под кроватку и комод! — Эдуард щёлкнул лазерной рулеткой, и красная точка поползла по маминым обоям.
Я стояла в дверях с пакетом тёплых батонов, которые нам на хлебозаводе отдают после смены. А муж водил планшетом по комнате, как гид по музею. Показывал сыну мамину ножную машинку в тумбе, мамин буфет, мамины кружевные салфетки на его полках.
Пятнадцать лет эту комнату никто не трогал. Мама ушла в две тысячи одиннадцатом, и квартира в двухквартирном доме на краю нашего посёлка, районного центра, досталась мне по наследству. Три комнаты, свой двор, забор, откатные ворота. Моя трёшка, одним словом, хотя в посёлке все говорят просто «дом». Десять лет назад сюда переехал Эдуард — со своими удочками, присказками и привычкой говорить за двоих. За все эти годы он ни разу не зашёл в мамину комнату без дела. Я наивно считала это уважением к её памяти. Оказалось, он просто ждал, когда комната ему понадобится.
— Пап, а буфет куда? — спросил из планшета Кирилл.
Сын мужа от первого брака, мой пасынок, звонил по видеосвязи из областного центра. За его плечом Алина качала на руках Тимошу. Внуку Эдуарда недавно исполнилось полгода.
— Буфет на Авито, — махнул рукой муж. — Тут склад, а не комната. Хлам один.
Хлам! Мамин буфет, в котором она держала варенье и мои школьные грамоты. Я поставила пакет на тумбочку и почувствовала, что пальцы пахнут хлебом и почему-то дрожат.
Я знала, откуда дует этот ветер. Неделю назад Эдуард сам рассказал мне за ужином: хозяин квартиры, которую Кирилл снимал за тридцать две тысячи в месяц, решил её продать. Съехать надо было к первому августа. С тех пор муж ходил задумчивый, вздыхал над телефоном и что-то подсчитывал на обороте квитанции за свет. А теперь, выходит, додумался. И додумался без меня — когда он только успел решить всё за двоих?
— Кроватку вот сюда, к окну, — продолжал он. — Солнце с утра, для пацана самое то. Верка всё равно сюда не заходит.
Захожу, и ещё как. Каждое воскресенье протираю пыль, поливаю мамину герань, поднимаю крышку машинки и смотрю на ящик. Мама хранила именно там все важные бумаги, в жестяной коробке из-под монпансье. После её смерти я положила туда и своё свидетельство о праве на наследство, потому что так сделала бы она. Коробку я так и не переложила, рука не поднималась.
А муж даже не спросил меня ни разу за эту неделю. Он уже всё обмерил, уже прикинул, куда встанет кроватка, а в углу, между прочим, уже стояло его кресло-качалка. Перетащил, пока я была на смене, — застолбил место, как грибник полянку.
— Эдик, — сказала я. — Это мамина комната.
— Была мамина, — ответил он, не оборачиваясь. — Пятнадцать лет прошло, Вер. Живым надо думать о живых.
— А ты меня спросил?
— А чего спрашивать? Мы же семья. У меня внук без угла остаётся, а у нас тут музей с салфетками.
Кирилл в планшете кашлянул и отвёл глаза куда-то в сторону своей съёмной кухни. Алина перестала качать ребёнка и прислушалась, как прислушиваются к соседям за тонкой стеной.
Вот тут что-то во мне щёлкнуло — тихо, как та рулетка. Он ведь знал, что я пятнадцать лет берегу эту комнату. Знал — и всё равно распоряжался ею, как своим гаражом, где каждый гвоздь лежит там, куда он его положил.
Я шагнула в комнату и встала так, чтобы попасть в кадр.
— Кирилл, здравствуй. Комнату тебе папа пообещал?
— Ну… да, тёть Вер, — растерялся пасынок. — Мы думали, вы в курсе.
— Теперь в курсе. Папа тебе и Луну может пообещать, Кирюша. Она тоже не его.
И я нажала красную кнопку, сбросив звонок. Вместо лица пасынка на экране появилась заставка с рыбаком на рассвете.
Эдуард смотрел на меня так, будто табуретка заговорила человеческим голосом. Рот у него приоткрылся, рулетка повисла в руке.
— Ты чего при сыне-то? — выдохнул он. — Совсем, что ли?
— При сыне ты мамины вещи хламом назвал, — ответила я. — Не я.
Потом я взялась за его кресло-качалку и потащила его к двери. Кресло было очень тяжёлое, дубовое, и полозья буквально вгрызались в половик на каждом шагу. Эдуард не помог. Стоял и смотрел, как я волоку его любимую вещь через коридор на веранду.
— Ну и сиди со своими салфетками, — буркнул он наконец и хлопнул дверью.
Через минуту во дворе зажужжал привод. Ворота поползли в сторону — муж открыл их с пульта, не выходя из машины. Сорок две тысячи он отдал за этот привод весной прошлого года и с тех пор открывал ворота ещё с поворота. Хвастался соседям, что ворота его слушаются лучше жены.
Машина уехала, наверное, к его сестре Тамаре. Она жила в четырёх километрах, одна в трёшке, и две комнаты у неё пустовали. Отчего бы Кириллу с семьёй не пожить у родной тётки, в семье почему-то вслух не обсуждали.
Я осталась одна. Сразу стало так тихо, что я слышала, как на кухне пощёлкивает, остывая, чайник. Я села на мамин стульчик у машинки и положила ладони на крышку. Дерево было прохладным и гладким, как речной камень.
Пальцы больше не дрожали.
Я тут же вернула герань на подоконник — он сдвинул её, когда мерил окно. Заварила чай, съела горбушку от своего батона и впервые за неделю посмотрела сериал до конца. Эдуард вернулся за полночь, лёг, отвернувшись к стене, и утром ни словом не вспомнил про кресло.
Я решила, что он понял и отступил. Как же я ошибалась!
Через две недели мамин буфет исчез.
***
Сначала я увидела на обоях светлый прямоугольник. Ровный, чистый, с тёмной каймой по краям — там, где пятнадцать лет стоял буфет. Потом заметила, что в углу пусто и машинки в тумбе тоже нет.
Я стояла в дверях и не понимала, куда смотреть. Комната без этих двух вещей выглядела буквально как рот без передних зубов.
— Семь тысяч выручил, — сообщил Эдуард из кухни. Голос у него был довольный, как у рыбака с уловом. — Три за машинку, четыре за буфет. На кроватку, считай, есть.
— Ты продал мамины вещи?
— Продал хлам, — поправил он. — Буфет вообще еле вынесли, покупатель с сыном вдвоём корячились. А машинку тётка какая-то забрала, из Ключей. Говорит, для внучки, шить учить.
И тут у меня внутри всё оборвалось. Не из-за буфета. Из-за ящика.
— Эдик, там же документы были. В ящике машинки.
— Какие документы?
— На квартиру. Свидетельство о праве на наследство. В коробке из-под монпансье.
Он пожал плечами и с хрустом откусил огурец, будто речь шла о потерянной квитанции.
— Ну, позвонишь в МФЦ, восстановят. Делов-то. Кто ж документы в машинке держит?
Дубликат выдаёт нотариус, а не МФЦ, но дело было совсем не в бумажке. Мама держала бумаги в машинке, потому что так делала её мать, и привычка перешла ко мне вместе с квартирой. Объяснять это человеку с огурцом в руке было бесполезно, он бы только пожал плечами второй раз.
Планшет лежал на подоконнике. Он был у нас общий, и Эдуард никогда не выходил на нём из своего аккаунта на Авито. Я открыла его объявления и тут же узнала на фотографии чугунную ножку машинки. Следом быстро пролистала переписку с покупательницей, некой Зоей Петровной.
Объявление про буфет уже сняли, покупатель увёз его куда-то на дачу и на сообщения не отвечал. Зое Петровне я написала честно: «Здравствуйте, я жена продавца. В ящике машинки остались мои документы». Ответ пришёл через минуту.
«Коробочку видела, не открывала, — написала она. — Я чужое не беру. Но машинку уже внучке обещала. Если так нужно — за пять отдам. Я ведь ещё и за машину платила, когда её везли».
За пять, хотя муж отдал её за три!
Я торговаться не стала, всё решилось быстро. Тут же перевела деньги по номеру телефона и вызвала грузовое такси через приложение.
Деревня Ключи стояла в тридцати километрах, по разбитой дороге через поле подсолнухов. Водитель всю дорогу рассказывал про свою тёщу, а я кивала и держала телефон двумя руками, как будто от этого машинка могла доехать скорее. Перед глазами стояла одна и та же картинка. Чужая женщина открывает ящик, находит жестянку с помятой крышкой и вытряхивает бумажки в печку вместе с фантиками. Кому нужны чужие печати? А если бы так и случилось, что тогда?
Зоя Петровна уже выкатила машинку к калитке на садовой тачке. Маленькая, в ситцевом платке, с широкими руками швеи.
— Хорошая вещь, — сказала она. — Такие сейчас не делают. А муж-то ваш знал, чья она?
— Знал, — ответила я.
Она покачала головой и больше ничего не спросила.
Прямо у калитки я выдвинула ящик. Жестяная коробка лежала на месте, с облезлой розочкой на крышке. Внутри — моё свидетельство о праве на наследство, мамина трудовая книжка, дедовы фронтовые письма и мой первый молочный зуб в спичечном коробке. Всё было целое, до последней бумажки.
Я стояла посреди чужой улицы и смеялась. Водитель, пока грузил машинку в кузов, косился на меня с опаской, а на обратном пути про тёщу больше не заговаривал.
Дома машинка встала на своё место. Светлый прямоугольник от буфета на обоях остался — его уже ничем не закроешь. И я пошла в гараж.
Путь лежал через сарай. Там, между канистрами, стояла здоровенная коробка от напольного газового котла. Котёл Эдуард поставил два года назад за девяносто пять тысяч и очень этим гордился. Коробку я дважды пыталась отнести на мусорку, но он её отбивал.
— Гарантийная! — кричал он оба раза. — Пусть лежит, есть не просит.
Вот и сейчас она стояла, занимая добрый угол сарая.
А в гараже на полке ждала своего часа жестяная банка из-под кофе с надписью маркером «На мотор». Эдуард второй год копил на лодочный мотор, о котором сильно мечтал, и складывал туда наличные с подработок. Я открыла крышку и отсчитала пять тысяч. Совесть, между прочим, промолчала.
На их место я положила записку: «За машинку. Буфет — в подарок».
Кто-то скажет — по чужим заначкам лазить последнее дело. Может, и так. Но ведь не для себя я эту машинку выкупала, а для мамы. А он её продал, даже не открыв ящик.
Я всё-таки закрыла банку аккуратно и поставила ровно туда, где она стояла.
Эдуард нашёл записку вечером. Я слышала, как в гараже звякнула крышка, а потом долго было тихо. Он быстро прошёл через двор, сел в машину, и ворота снова поехали от его пульта.
Я вымыла руки и налила себе чаю с чабрецом, который мама когда-то собирала за огородами. Потом позвонила сестре, потому что держать это в себе было невозможно.
Нонна жила в областном центре, в однушке с двумя котами, и умела слушать, не перебивая. Когда я дошла до банки, она захохотала так, что коты, наверное, разбежались.
— Ты у него из банки взяла? Ну, Верка. Ну, даёшь. Всю жизнь тихоней была… то есть мне так казалось.
— Я просто вернула своё, Нонн.
— Вернула. Только он тебе этого не простит, помяни моё слово.
Я не ответила. Смотрела на машинку, на розочку жестяной коробки и чувствовала себя почти счастливой.
Два дня муж со мной не разговаривал. Ел молча, спал молча, уезжал на свои смены молча, как квартирант, который задолжал за месяц. А на третий день, за ужином, отложил вилку.
— На день рождения у нас все будут, — сказал он. — Кирилл с семьёй, Тамара, Ляпины. Не позорь меня, Вера.
***
День рождения мы отмечали во дворе, под старой яблоней. Эдуарду исполнялось пятьдесят восемь, и я с утра накрыла стол: холодец, пироги с капустой, салат с копчёной курицей, мой фирменный хлеб на закваске.
Кирилл с Алиной приехали к обеду. Тимоша спал в коляске под марлей, от мух. Тамара привезла торт и сразу уселась по правую руку от брата. Соседи по второй половине дома, Ляпины, пришли через калитку в заборе, с бутылкой домашней наливки.
Первый час всё было прилично. Ляпин рассказывал про рыбалку и про щуку, которая с каждым тостом становилась всё длиннее. Алина кормила Тимошу из бутылочки, Тамара хвалила мои пироги и косилась на меня, как таможенник на подозрительный чемодан.
Кирилл за весь обед обратился ко мне один раз.
— Тёть Вер, а вы не против, если мы шкаф свой привезём? — спросил он, глядя в тарелку. — Он разборный, небольшой.
— Спроси у папы, — ответила я. — Он у нас теперь всё решает.
Пасынок сильно покраснел и больше ничего не спрашивал. А Тамара стукнула вилкой по тарелке и сказала, что пироги, конечно, хорошие, но тесто у меня тяжеловато.
А потом Эдуард встал с рюмкой.
— Ну что, — начал он. — Спасибо, что пришли. Скажу пару слов как хозяин.
Слово «хозяин» он выделил так, будто в нём было три ударения.
— Вот вы все знаете, как я тут жилы тянул, — продолжал муж. — Крышу я перекрыл? Перекрыл. Котёл поставил? Поставил. Ворота эти на пульте — мои. Считай, полмиллиона сюда вбухал, не меньше.
Ляпин одобрительно крякнул, а Тамара закивала.
— Так что дом теперь, по-хорошему, мой, — Эдуард широко улыбнулся. — А Верка у нас так, с пропиской. Как квартирантка!
Засмеялись все. Ляпины, Тамара, даже Кирилл хмыкнул в тарелку. Смеялись коротко, по-семейному, как смеются над безобидной шуткой.
— И ещё новость, — муж поднял рюмку выше. — В начале августа Кирилл с Алиной и Тимохой к нам заезжают. Насовсем. Комнату я уже подготовил. Так что — за семью!
Все потянулись чокаться, а я сидела и чувствовала, как горят уши. Не щёки, а именно уши, будто меня отодрали за них при всём дворе. Это я-то квартирантка?
Полмиллиона. Я тут же вспомнила май три года назад, до мелочей. Бригада кровельщиков, старый шифер кучей у забора, итоговая смета — триста восемьдесят тысяч. Двести тридцать из них я перевела со своего счёта. Копила на зубы и на санаторий, а отдала на крышу, потому что с потолка в маминой комнате капало в таз.
На самом деле он же сам всё это знал. Он же при мне говорил бригадиру: «Остальное жена скинет».
И вот теперь я — квартирантка в доме, где выросла.
Ведь в этот раз слышали все. Соседи, золовка, пасынок, даже младенец в коляске, если бы понимал. Молчать дальше значило согласиться.
Я встала и достала из кармана фартука телефон. Открыла приложение банка — нужный перевод я нашла бы и с закрытыми глазами.
— Эдик, раз уж ты посчитал, давай посчитаем вместе, — сказала я. — Чтобы гости знали точно.
Смех затих, и муж так и застыл с поднятой рюмкой.
— Крыша стоила триста восемьдесят тысяч, — я повернула экран к столу. — Вот перевод. Двенадцатое мая двадцать третьего года, двести тридцать тысяч с моего счёта. Твоих там сто пятьдесят. Плюс котёл — девяносто пять. Плюс ворота — сорок две. Итого двести восемьдесят семь, Эдик. Не полмиллиона.
Ляпина вытянула шею и прищурилась на экран. Ляпин сделал вид, что его очень интересует холодец.
— А дом мне от мамы, — продолжала я. — По наследству. Он не твой и не общий. А котёл забирай, когда поедешь. Он твой, честно.
Тишина под яблоней стала такой плотной, что было слышно только одно: как в коляске сопит Тимоша. Даже Тамара отвела глаза и принялась поправлять салфетку.
— Ты… — Эдуард так резко поставил рюмку, что наливка плеснула на скатерть. — Ты что творишь? У меня день рождения!
— Знаю, — ответила я. — Поэтому и считаю при гостях. Ты же сам начал.
Кирилл первым поднялся из-за стола. Молча взял коляску, кивнул Алине, и через несколько минут их машина отъехала от ворот. Со мной он не попрощался, с отцом, кажется, тоже.
Ляпины ушли следом, пробормотав что-то про кота, которого пора кормить. Тамара посидела ещё немного, доела торт и уехала, громыхнув калиткой.
Эдуард остался стоять посреди двора, у разорённого стола, красный, с мокрым пятном на праздничной рубашке.
— Ты ещё пожалеешь, — сказал он тихо. — Очень пожалеешь.
И ушёл в гараж, к своей банке «На мотор».
Я собрала посуду со стола и стряхнула крошки со скатерти. Пироги сложила в контейнеры, а холодец убрала в холодильник. Руки делали привычную работу сами, а в голове было пусто и звонко, как в только что вымытой кастрюле. Никто не остался помочь. Впрочем, я ни от кого этого и не ждала.
Потом я села на ступеньку веранды. Вечер был тёплый, пахло скошенной травой и наливкой, пролитой на скатерть. Над забором догорал закат. Луну Эдуард сыну так и не пообещал — обошёлся моим домом.
Я сидела и улыбалась, хотя праздник был испорчен и завтра об этом узнает весь посёлок. Впервые за десять лет я сказала при людях то, что думала. Вслух и цифрами, которые никто не сможет оспорить. Мне было стыдно перед Ляпиными и совсем не стыдно перед мужем. Странно, правда?
Но где-то внутри я уже понимала: первое августа никто не отменял.
***
В пятницу, тридцать первого июля, я вернулась со смены под вечер. В прихожей стоял мой чемодан.
Синий, на колёсиках, потёртый на углах, с которым я когда-то ездила в санаторий. Я расстегнула молнию и увидела свои вещи, аккуратно свёрнутые валиками, как в армейском рюкзаке. Халат, кофты, бельё, ночная рубашка. Даже кружку мою любимую, с котом, он завернул в полотенце и засунул в боковой карман.
Мой же чемодан. Мои же вещи. Собранные не мной!
Телефон пискнул, и я увидела, что Эдуард прислал скриншот: электронный билет на междугородний автобус. Суббота, семь сорок утра, до областного центра, шестьсот пятьдесят рублей. На моё имя.
Муж вышел из нашей комнаты с лазерной рулеткой в руке. Он, оказывается, успел обмерить и спальню. Зачем, интересно?
— Вот, — сказал он спокойно, почти ласково. — Утром на автобус. Такси я тебе на семь заказал, сам-то в шесть на смену. Кирилл в воскресенье заезжает, с вещами, в субботу они ещё квартиру хозяину сдают. Спальню молодым отдам, а я в зале на диване.
— А я куда?
— Поезжай к сестре, дом теперь мой! — он приосанился, произнося это, будто зачитывал указ. — Поживёшь у Нонны месяц-другой, пока ребята обживутся. А там посмотрим.
— Эдик, это мой дом.
— Был твой, — он поднял палец. — Я юристу звонил. Есть статья, про вложения. Крыша, котёл — всё это вложения. Суд признает общим, вот увидишь. А пока — я тут девять лет прописан. Меня ты отсюда не выпишешь, а я тебя — запросто.
На самом деле выписать собственницу из её же квартиры он, конечно, не мог. Но говорил так, будто объяснял ребёнку, почему зимой холодно, и был совершенно уверен в своей правоте.
Рейс уже оплачен. Чемодан уже собран. Всё уже решено за меня — без меня, в моём собственном доме.
В висках застучало, будто кто-то бил в них изнутри маленьким молоточком. Колени ослабли, и я сильно, до боли в ладони, опёрлась о косяк, чтобы не сесть прямо на чемодан.
— Хорошо, — сказала я. — Я поняла.
Эдуард кивнул, довольный. И ушёл смотреть футбол. Кажется, он всерьёз решил, что победил.
Ночью я не спала. Достала из ящика машинки жестяную коробку, села на мамин стульчик и перечитала свидетельство о праве на наследство. Несколько раз подряд, от первой строчки до печати нотариуса. Моё имя там стояло чёрным по белому.
Потом подумала про Тимошу, про кроватку у окна, где солнце с утра. Ребёнок-то ни в чём не виноват. И Кирилл, если по-честному, виноват только в том, что поверил отцу. Мне стало их жалко, на самом деле жалко, без всякого притворства. Но жалость не давала Эдуарду права покупать мне билет из моего собственного дома.
И ведь это он первый сказал про сестру. Не я.
В шесть утра Эдуард уехал на смену. Суббота у него рабочая, четырнадцать часов по трассе, домой он возвращался около девяти вечера. Ворота за ним закрылись от пульта.
Такси в семь постояло у ворот, посигналило и уехало. Я к нему не вышла.
В семь сорок автобус ушёл до областного центра без меня. А я просто разобрала чемодан. Развесила свои кофты обратно в шкаф и поставила кружку с котом на её полку. И тут же пошла в сарай, за коробкой от котла.
Коробка оказалась очень кстати, будто два года ждала именно этого утра. Она проглотила его вещи буквально в один присест. В неё поместились его зимняя куртка, два свитера, рабочие штаны и резиновые сапоги для рыбалки. Остальную одежду и мелочи я сложила в шесть коробок из-под бананов, которые попросила у соседки, продавщицы. Только удочки я связала отдельно, бечёвкой. А банку «На мотор» на улицу выставлять не стала, отдам в руки.
На коробке от котла я написала маркером крупно: «К сестре». И ниже — адрес Тамары.
Семь коробок я вынесла за ворота и поставила под козырёк у калитки. Сверху положила его лазерную рулетку. Пусть измеряет что хочет.
Потом открыла крышку блока привода у ворот. Инструкцию к нему я нашла на дне той же коробки от котла — Эдуард хранил там все гарантийные бумажки. Держишь кнопку, пока не погаснет лампочка, и все пульты стираются. А после записываешь заново тот, который нужен.
Палец завис над кнопкой, и я постояла так, наверное, минуту.
И я всё-таки нажала. Лампочка мигнула и погасла. Я записала свой пульт, проверила — ворота послушно поехали вбок и вернулись.
Дальше я написала Кириллу: «Кирилл, в воскресенье не приезжайте. Дом не свободен. Прости». Он прочитал сразу, но так ничего и не ответил.
А следом тут же позвонила Тамаре.
— Тамара, вечером встречай брата. Он к тебе едет, с вещами.
— Ты с ума сошла? — закричала золовка. — Он же муж тебе! Он прописан у тебя!
— Прописан, — согласилась я. — А жить будет у сестры. Он сам вчера сказал — к сестре. Я просто адрес поменяла.
Тамара ещё кричала что-то про полицию и про совесть, но я уже положила трубку.
В девять десять у поворота показались фары. Машина остановилась перед воротами. Я стояла во дворе, у калитки, и видела в щель между створкой и столбом, как Эдуард жмёт пульт. Раз, другой, третий. Пульт мигал красным, а ворота не шевелились.
И только тогда он увидел коробки.
Он вышел из машины, подошёл, прочитал надпись на коробке от котла. Взял в руки рулетку и покрутил её, как чужую вещь. Лицо у него стало растерянное, почти детское.
— Вера, — позвал он. — Вера, открой. Это что за цирк?
— Это не цирк, Эдик, — ответила я через калитку. — Поезжай к сестре. Тамара ждёт, я ей звонила.
— Ты что, сдурела? Я здесь прописан! Я полицию вызову!
— Вызывай. Свидетельство о наследстве у меня, можешь им показать. А про вложения — в суде расскажешь. Ты же юристу звонил.
— Я муж твой! Десять лет!
— Вчера ты мне билет купил из моего дома, — сказала я. — Вот и я тебе помогла собраться. А билет можешь не сдавать, автобус ушёл утром. Шестьсот пятьдесят рублей запиши себе во вложения.
Я приоткрыла калитку ровно настолько, чтобы просунуть ему банку «На мотор».
— Пересчитай. Там всё, кроме пяти тысяч за машинку.
Он выхватил банку, и калитка снова щёлкнула замком. Эдуард долго стоял снаружи, а я не уходила, потому что уйти сейчас значило испугаться. Он дёргал ручку, стучал кулаком по железу, что-то кричал про неблагодарность. Ляпины в своей половине выключили свет в окнах — то ли спать легли, то ли подглядывали из темноты.
Потом Эдуард начал грузить коробки в машину. Влезли четыре, а три остались под козырьком, и коробка от котла среди них.
Машина развернулась и уехала в сторону Тамариной улицы.
Я осталась одна и постояла у калитки, пока не стих мотор. Во дворе стрекотали кузнечики. Пахло нагретым за день железом ворот — именно так пахло здесь каждое лето, при маме и без неё.
В груди было странно легко. Словно кто-то вынул оттуда камень, который я носила так долго, что считала частью себя.
Я вернулась в дом. Заварила чай и села на кухне. Руки сами легли на стол ладонями вниз и лежали спокойно, как после долгой работы.
А ночью пошёл дождь.
Я лежала, слушала, как он шумит по крыше, и думала о козырьке над калиткой. Под ним мокли оставшиеся коробки, его свитера и гарантийные бумажки. Уснуть так и не получилось.
Утром коробок у ворот уже не было — видно, Эдуард вернулся за ними затемно, так и не постучав.
***
Прошёл месяц.
Эдуард живёт у Тамары. Он подал иск — хочет, чтобы суд признал мою квартиру нашей общей собственностью из-за крыши, котла и ворот. Заседание назначено на октябрь. Я наняла юриста и подала на развод, а раз муж не согласен, разводить нас будет суд.
Кирилл с Алиной и Тимошей переехали к родителям Алины, в соседний район. Пасынок заблокировал меня везде, где только можно. Алина однажды поставила «сердечко» на мою старую фотографию во ВКонтакте, а через час убрала.
Тамара рассказывает по посёлку, что я выставила мужа, как кота за порог, в дождь, с одной рулеткой. У той же Тамары, говорят, брат спит на раскладушке в бывшей комнате её покойного мужа. Даже Ляпины разделились: Ляпина здоровается со мной, а Ляпин — только с Эдуардом, когда тот приезжает за почтой.
Котёл он пока не забрал, а коробки от него у меня больше нет.
Мамина комната осталась маминой. Машинка стоит в углу, а на обоях по-прежнему светлеет прямоугольник от буфета. Закрывать его я не стала.
Я всё-таки сплю, не каждую ночь, но сплю. Иногда просыпаюсь, когда по трассе за поворотом проходит поздний междугородний автобус, и думаю, кто сейчас за рулём.
Люди говорят разное. Одни — что правильно, дом мой, а он сам купил мне билет. Другие — что он пока законный муж, что вложил почти триста тысяч, что нельзя человека с вещами на улицу, да ещё когда внук без жилья.
Перегнула я, что выставила мужа за ворота, пока он мне ещё муж и там прописан? Или надо было сесть в тот автобус в семь сорок и ждать суда у сестры?
