Нелли поливала герань на лоджии и услышала, как муж говорит по телефону чужим, мягким голосом. Суббота, отель, кольцо. До их годовщины оставалось пять дней, и она решила, что этот праздник он запомнит.
Лейка была почти пустой, когда за приоткрытой створкой кухонного окна Глеб засмеялся. Нелли так и застыла на лоджии с зелёной пластмассовой лейкой над геранью, и тонкая струйка всё текла и текла в горшок, пока земля не перестала её впитывать.
Смех был не его. То есть голос его, хрипловатый, с привычкой тянуть последний слог, а смех чужой. Лёгкий. Так он смеялся лет пятнадцать назад, когда они ещё снимали однушку на Заводской и ели пельмени прямо из кастрюли.
— Ну не начинай, Кирюш. Я же сказал, всё решу.
Вода пошла через край горшка на поддон, с поддона на плитку. Нелли не шевельнулась.
— Суббота, как договаривались. В «Сосновом береге», я номер уже оплатил. Да нет. Она ничего не узнает, я скажу, что объект в Твери, там сдача. Она в мои объекты не лезет.
Пауза. Скрипнул кухонный стул, тот самый, у которого разболталась ножка и который Глеб обещал подклеить ещё в марте.
— Кольцо забрал вчера. Сама увидишь. Ну всё, всё. Целую. Беги.
Она поставила лейку на подоконник лоджии и увидела, что по плитке к её тапочкам ползёт тёмная лужица с комочками земли. Надо было взять тряпку. Тряпка висела в ванной на батарее. До ванной нужно было пройти через кухню.
Нелли стояла и смотрела на лужу.
Ужин она всё-таки приготовила. Котлеты из индейки, гречка, огурцы порезала кружочками, как любила Соня. Руки делали всё сами, ровно и аккуратно, будто принадлежали какой-то другой, очень толковой женщине, которой не нужно было ни о чём думать.
— Мам, ты чего соль второй раз сыплешь?
Соня стояла в дверях кухни в огромной отцовской футболке с надписью про рыбалку и с телефоном в руке. Шестнадцать лет, рост уже сто семьдесят, длинная светлая чёлка, которую она каждые пять минут сдувала со лба.
— Разве?
— Я видела. Ты туда уже сыпала. Котлеты будут как море.
Нелли посмотрела на солонку в своей руке. Белая, фаянсовая, с синим петушком. Поставила её на место, рядом с перечницей, ровно.
— Позови папу.
— Он в душе. Сказал, устал как собака, завтра опять в шесть вставать.
Из ванной и правда шумела вода. Глеб всегда пел в душе, негромко, одно и то же, что-то из старого, про «звезду по имени Солнце». Сегодня он не пел. Сегодня он насвистывал.
За ужином он ел быстро, не поднимая головы, и телефон лежал рядом с тарелкой экраном вниз. Раньше он клал его экраном вверх. Когда это поменялось? Нелли попыталась вспомнить и не смогла. Может, в феврале. Может, раньше.
— Котлеты солёные, — сказал Глеб.
— Мама два раза посолила, — доложила Соня.
— Бывает.
Он отодвинул тарелку, взял свою кружку, коричневую, с отбитым краешком у ручки, из которой пил чай уже лет семь и не давал выбросить. Сделал глоток. Потом, словно вспомнив, поднял на Нелли глаза.
— Я в субботу в Тверь. Там сдача объекта, заказчик нервный, надо быть. С ночёвкой, скорее всего.
— В субботу, — повторила Нелли.
— Ну да. А что?
Соня хмыкнула в свою тарелку. Глеб посмотрел на дочь, потом на жену, и между бровей у него собралась складка, короткая и глубокая.
— Что?
— Пап, ну ты вообще. Суббота же. Восемнадцатое. У вас годовщина.
Глеб поставил кружку. Очень осторожно, будто она была полной до краёв.
— Чёрт. Нель. Прости. Совсем закрутился. Слушай, я перенесу, попробую. Или в воскресенье вечером отметим? В ресторан сходим, куда хочешь.
Она смотрела на его руки. Широкие ладони, короткие ногти с белыми точками, на безымянном пальце обручальное кольцо, которое за восемнадцать лет врезалось в кожу так, что он давно не мог его снять.
— В воскресенье, — сказала она. — Хорошо.
— Точно не обиделась?
— Точно.
Он улыбнулся, облегчённо и широко, и потянулся через стол погладить её по руке. Нелли не убрала руку. Просто перестала её чувствовать, как будто рука лежала на столе отдельно от неё.
Ночью она не спала. Лежала на своей половине кровати, лицом к стене, и слушала, как Глеб дышит. Ровно, с лёгким присвистом на выдохе. Спокойно. Человек, у которого всё решено.
Сколько это длится? Месяц? Год?
В голове крутилось одно и то же: «Кирюш». «Сама увидишь». «Она в мои объекты не лезет». Последнее было правдой. Нелли никогда не лезла. Она работала главным бухгалтером в управляющей компании, у неё были свои цифры, свои акты сверки и свои жильцы, которые звонили в девять вечера спросить, почему за отопление начислили столько. Его объекты, его прорабы, его заказчики существовали где-то в параллельном мире, из которого он приносил домой запах бетонной пыли и усталость.
Будильник на тумбочке показывал 3:12. Она встала, накинула халат и вышла на кухню.
На столе стояла его кружка. Он опять не донёс её до раковины. Нелли взяла её, повертела. Внутри на дне темнело кольцо от чая, которое уже не отмывалось. Она поставила кружку в раковину, открыла кран. Вода ударила в дно, кружка качнулась и стукнула о металл, ещё раз, ещё. Нелли держала её двумя руками и смотрела, как чай растворяется и уходит в слив.
Потом вытерла её полотенцем и поставила в шкаф. На верхнюю полку. За салатники.
Утром, когда за Глебом закрылась дверь и в подъезде загудел лифт, она подошла к окну и дождалась, пока его серый «рабочий» пикап выедет со двора. Потом прошла в прихожую.
Куртка висела на крючке. Лёгкая, весенняя, синяя, он надевал её, когда ездил в офис, а не на стройку. Сегодня он ушёл в другой. Нелли постояла перед ней, чувствуя, как в кончиках пальцев собирается колючее тепло, как от долгого мытья посуды в горячей воде.
Зачем она это делает? Она ведь знает. Всё уже слышала.
Нет. Она хотела увидеть.
Во внутреннем кармане лежали чеки. Заправка, строительный магазин, опять заправка. И один белый, узкий, сложенный вдвое, с золотым логотипом ювелирного салона в торговом центре на Ленинском. Кольцо, белое золото, фианиты. Гравировка. Сумма, от которой у неё свело желудок: почти вся её зарплата.
И квитанция о заказе гравировки, приколотая скрепкой. В графе «текст» от руки, аккуратными печатными буквами: «К. Навсегда».
Нелли сфотографировала чек на телефон, сложила его точно по старому сгибу и сунула обратно во внутренний карман. Потом подумала, достала опять и проверила, той ли стороной вверх он лежал.
Той.
Она пошла на кухню, села на расшатанный стул и долго смотрела на солонку с синим петушком.
Фаина приехала в обед, хотя Нелли её не звала. Старшая сестра всегда чуяла такие вещи за сорок километров, из своего Подольска, по одному «привет» в мессенджере.
— Ты мне написала «привет» с точкой, — заявила она с порога, стаскивая кроссовки. — Ты никогда не ставишь точку. Что случилось?
Фаине было сорок пять, она была на полголовы ниже, коренастая, с короткой седой стрижкой, которую принципиально не красила, и с голосом, от которого в школе, где она двадцать лет вела физкультуру, замирали даже одиннадцатиклассники.
Нелли налила ей чай, поставила сушки. Рассказала. Коротко, по порядку, как составляла бы служебную записку: лоджия, разговор, суббота, «Сосновый берег», чек, гравировка.
Фаина слушала молча, только сушку в кулаке сжимала, пока та не хрустнула и не рассыпалась на скатерть.
— Вот ведь, — сказала она наконец. — Вот ведь паразит. Восемнадцать лет. И в вашу годовщину.
— В нашу годовщину.
— Ты ему сказала?
— Нет.
— Почему?
Нелли собрала пальцем крошки со скатерти в маленькую горку.
— Потому что он скажет, что я не так поняла. Что Кирюша это заказчица. Что кольцо для её дочки на выпускной. Он умеет, Фай. Он пятнадцать лет с заказчиками разговаривает, он кого хочешь убедит, что трещина в стяжке это такая задумка.
— Так чек же.
— Чек он скажет, что ему подсунули. Или что это подарок для мамы. Зинаида Павловна у нас, между прочим, Клавдия по паспорту, по второму имени. Он найдёт.
Фаина вытаращила глаза.
— Серьёзно?
— Нет. Я просто представляю, как он будет выкручиваться.
Сестра засмеялась, коротко и зло, и тут же осеклась.
— Нель. Ты чего такая спокойная? Меня трясёт, а ты сидишь, крошки сгребаешь.
Нелли подняла на неё глаза. Серые, чуть навыкате, мамины. Над правой бровью маленький белый шрам, с детства, от качелей во дворе.
— Я не спокойная.
— А какая?
— Не знаю. Ни одна мышца не дрогнула, когда я чек нашла. Вот что меня пугает. Я думала, я закричу. Или посуду побью. А я его сфотографировала и положила обратно. Той же стороной.
Фаина долго на неё смотрела. Потом протянула через стол руку и положила свою широкую ладонь поверх Неллиной.
— Что ты хочешь сделать?
— Хочу, чтобы он запомнил эту годовщину.
— Это как?
Нелли помолчала. За окном на детской площадке кто-то раскачивал скрипучие качели, те самые, что скрипели каждую весну, сколько она здесь жила.
— Он же хотел, чтобы Кира увидела сюрприз. Вот я и приготовлю. Для них обоих.
Квартира была её. Это Нелли знала точно и без всяких юристов, хотя юристу всё равно позвонила в тот же вечер, знакомой из соседней управляющей компании. Двушку на третьем этаже оставила ей бабушка по завещанию, за два года до свадьбы, и Глеб прописался сюда уже мужем. Наследство, полученное до брака, при разделе имущества не делится. Юрист подтвердила это спокойным, скучным голосом и добавила, что с пикапом сложнее: куплен в браке, в кредит, кредит почти закрыт с общего счёта. Это можно будет решить потом.
— А ребёнок? — спросила юрист. — Ребёнок несовершеннолетний?
— Шестнадцать.
— Значит, алименты до восемнадцати. Четверть дохода, если по-хорошему не договоритесь. Но вы договоритесь, у вас по голосу видно.
Нелли поблагодарила, положила трубку и поймала себя на том, что выдохнула. Коротко, сквозь зубы, как после тяжёлой сумки, которую несла от самого метро и наконец поставила на пол.
Потом она открыла ноутбук.
Найти Киру оказалось почти смешно просто. В телефоне Глеба, который он никогда не прятал, потому что прятать было незачем, она раньше видела в контактах «Кира Сергеевна отделка». Нелли думала, что это дизайнер из какой-то студии. В соцсети по имени, фамилии из визитки, случайно забытой Глебом в бардачке ещё зимой, и городу нашлась страничка. Тридцать три года. Тёмное каре, острые скулы, родинка у левого угла рта. Фотографии с ремонтов, «до и после», белые кухни, серые стены. Подписи с кучей смайликов. И на одной фотографии, с новогоднего корпоратива какой-то строительной фирмы, на заднем плане, у стола с мандаринами, стоял Глеб в той самой синей куртке.
Нелли пролистала дальше. Лето прошлого года. Море, пирс, белый сарафан. Рядом мужчина, высокий, с бритой головой и светлой щетиной. «С любимым мужем, шесть лет вместе».
Она закрыла ноутбук. Открыла опять. Нашла профиль мужа Киры. Тимур. Тридцать шесть лет. Инструктор по плаванию в спортивной школе. На аватарке он держал на руках пухлого мальчика лет четырёх в синих плавательных очках.
Вот тут её и накрыло. Не от кольца, не от «Кирюш», а от этих синих очков с резинкой, перекрученной на затылке. Пальцы похолодели так, что пришлось сунуть их под мышки и посидеть, согнувшись над столом.
У этого мальчика в субботу мама тоже уедет. На какой-нибудь «объект в Твери».
— Мам, ты с кем переписываешься?
Соня стояла за спиной, и Нелли не слышала, как она подошла. Экран телефона светился в полутёмной кухне, и на нём было открыто окно сообщений.
— По работе.
— В одиннадцать вечера?
— У нас протечка на Садовой, в четырнадцатом доме.
Соня прислонилась бедром к столешнице. Сдула чёлку. Она делала так, когда нервничала, с самого детства, и Нелли вдруг поняла, что дочь уже неделю сдувает её гораздо чаще.
— Мам. Я не маленькая.
— Я знаю.
— Нет, ты не знаешь. Ты думаешь, я ничего не вижу. А я вижу, что папа кружку свою найти не может, а ты молчишь. И что ты второй день ходишь как робот. И что он по телефону в подъезде разговаривает.
Нелли положила телефон экраном вниз. И тут же вздрогнула от этого движения, от того, какое оно знакомое.
— Он в подъезде разговаривает?
— С марта. Я думала, может, у него проблемы на работе. Кредит, может. А потом он мне сказал: маме не говори, что я на лестнице стою, она волноваться будет. И дал пятьсот рублей. На кино.
Соня замолчала. У неё задрожал подбородок, маленький, упрямый, отцовский.
— Я взяла, мам. Я дура, да? Я взяла пятьсот рублей.
Нелли встала и обняла её. Дочь была уже выше, и пришлось обнимать, глядя в её острое плечо, в эту дурацкую футболку про рыбалку, которая пахла отцовским дезодорантом, потому что Соня таскала её из шкафа второй год.
— Ты не дура.
— А кто?
— Ребёнок, которого папа попросил. Это не одно и то же.
Они стояли так долго. За стеной у соседей бубнил телевизор, в трубах журчала вода. Потом Соня отстранилась, вытерла нос ладонью.
— Ты его выгонишь?
Что на это сказать шестнадцатилетней? Правду? Половину правды?
— Я пока не знаю, Сонь.
— А я знаю, что ты придумала. У тебя лицо такое. Как когда ты тётю Фаину в карты обыгрываешь.
Нелли не выдержала и засмеялась. Впервые за три дня. Смех вышел хриплый, будто она простыла.
— Ты у меня следователь.
— Я у тебя дочь. Скажи, что делать.
— В субботу поедешь к тёте Фае. На два дня. Хорошо?
Соня посмотрела на неё внимательно, по-взрослому, долгим взглядом, который Нелли не узнавала.
— Хорошо. Но потом ты мне всё расскажешь. Всё-всё.
Сообщение Тимуру она писала полтора часа. Стирала, начинала снова, опять стирала. Всё выходило или истерично, или как анонимка из девяностых. В конце концов написала так, как писала бы жильцу про задолженность: сухо и по делу.
«Здравствуйте, Тимур. Меня зовут Нелли, я жена Глеба Рогова, с которым ваша жена работает по отделке. У меня есть основания считать, что в эту субботу они вдвоём едут в загородный отель „Сосновый берег“. Мне не нужны от вас ни скандалы, ни выяснения. Я просто подумала, что вы имеете право знать. Если хотите, я покажу вам то, что видела. Если нет, удалите это сообщение, и я больше не напишу».
Она нажала «отправить» в 23:48 и пошла ставить чайник, чтобы не смотреть на экран.
Чайник закипел. Она налила кипяток в свою кружку, белую, с тюльпанами, бросила пакетик. Потом вспомнила, как мама говорила: сначала грей кружку, потом заваривай, иначе вкуса не будет. Нелли никогда так не делала. Ей всегда было некогда.
Телефон загудел на столе.
«Покажите».
Она отправила фото чека. Гравировку. Скриншот с корпоратива, где Глеб у мандаринов. Молчание было долгим, минут десять. Нелли пила чай, горячий, горький, и не чувствовала вкуса, только как он обжигает нёбо.
«Я знал, что что-то не так. Она с зимы ездит на какие-то замеры по выходным. Говорит, что клиенты только в субботу могут. Сын спрашивает, почему мама опять уехала».
И через минуту:
«Вы что-то задумали?»
Нелли посмотрела на тёмное окно, в котором отражалась кухня: стол, солонка с петушком, женщина сорока одного года в сером халате, с русыми волосами, небрежно собранными в низкий узел. Женщина выглядела усталой. Но губы у неё были сжаты так, что в уголках рта обозначились две короткие вертикальные черточки.
«Да. Хотите поучаствовать?»
Они встретились в четверг в кафе у метро. Тимур пришёл раньше и сидел у окна, большой, неловкий, в спортивной ветровке, с двумя руками вокруг стакана с водой. Рост под метр девяносто, бритая голова, светлая щетина, на левом запястье бледная полоска от часов, которые он, видимо, снял и забыл надеть.
— Я думал, вы не придёте, — сказал он вместо приветствия. — Думал, это шутка чья-то.
— Я тоже думала, что вы не придёте.
Он криво улыбнулся. Улыбка вышла жалкая, одной половиной лица.
— Я вчера у неё в телефоне посмотрел. Первый раз в жизни. Пароль знаю, она его не меняла, день рождения Мишки. Там переписка. Много.
— Не рассказывайте, если не хотите.
— Да там нечего рассказывать. Там всё понятно. Он ей пишет «моя девочка». А она ему фотки номера в отеле скидывает и спрашивает, какой лучше, с видом на озеро или на лес.
Тимур отпил воды. Рука у него дрожала, и вода плеснула на пластиковую столешницу. Он вытер её салфеткой, тщательно, до сухости, потом скомкал салфетку и сжал в кулаке.
— Вы что хотите сделать? Скандал? Прийти и морду ему набить? Я, честно, хочу. Но у меня сын. Мне потом его в сад водить, а не с полицией разговаривать.
— Никакого скандала, — сказала Нелли. — И никаких морд. Я хочу, чтобы они приехали в свой отель. Зашли в свой ресторан. Сели ужинать. И увидели нас.
— Нас?
— Нас с вами. За соседним столиком. Мы будем очень спокойно ужинать. А на их столе будет стоять торт.
Тимур уставился на неё.
— Какой торт?
— Праздничный. У нас с Глебом в субботу годовщина. Восемнадцать лет. Он забыл, представляете? А я вот помню. Я уже заказала. В кондитерской на Садовой, там хорошие делают. С надписью.
— С какой?
— «Глеб и Нелли. Восемнадцать лет вместе. Спасибо за всё».
Он долго молчал. Потом вдруг хмыкнул, потом ещё раз, и плечи у него затряслись, и Нелли не сразу поняла, что он смеётся, беззвучно, наклонив голову к столу.
— Вы страшная женщина, Нелли.
— Я бухгалтер. Я просто люблю, когда всё сходится.
В пятницу вечером Глеб собирал сумку. Нелли стояла в дверях спальни и смотрела, как он укладывает вещи. Не рабочие брюки с карманами на коленях, не флиску, пропахшую цементом. Новую рубашку, светло-голубую, с биркой, которую он оторвал зубами и сунул в карман. Туалетную воду, которую она дарила ему на двадцать третье февраля и которой он почти не пользовался. Плавки.
— Плавки-то зачем? — спросила Нелли.
Он замер на секунду. Только на секунду.
— Там гостиница с бассейном. Заказчик селит. Может, успею окунуться после объекта.
— В Твери.
— В Твери, Нель. Ну что ты как следователь.
Он застегнул молнию, выпрямился, потёр поясницу. Проседь на висках, которую она когда-то любила трогать, когда он засыпал у неё на плече перед телевизором. Сорок четыре года. Живот, который он втягивал, когда смотрел на себя в зеркало в прихожей. Он ведь и сейчас втягивал. Для кого?
— Ты чего так смотришь?
— Думаю, что тебе в дорогу положить.
— Да ничего не надо. Я там поем.
Он подошёл, поцеловал её в висок. Мимоходом, быстро, привычно, как ставят штамп на конверт. От него пахло той самой туалетной водой. Он уже побрызгался. Накануне отъезда. Дома.
— В воскресенье приеду, и сходим куда-нибудь. Обещаю.
— Ты мне уже много чего обещал.
— Например?
— Стул подклеить.
Глеб засмеялся с облегчением, будто услышал хорошую шутку.
— Подклею. В воскресенье. Всё в воскресенье.
Он уехал в субботу в восемь утра. Соня уехала к Фаине в десять, с рюкзаком и пакетом, в котором лежала коробка конфет для тёти и старый отцовский свитер. Зачем свитер, Нелли спрашивать не стала.
В квартире стало тихо. Слышно было, как на кухне капает кран, который тоже надо было давно поменять.
Нелли открыла шкаф в прихожей и достала два больших клетчатых баула, с которыми они когда-то переезжали из съёмной однушки. Они пахли пылью и чуть-чуть нафталином, хотя нафталин она не покупала лет десять.
Собирать вещи чужого человека оказалось быстро. Она думала, это будет больно, будет долго, будет каждая рубашка с воспоминанием. Нет. Рубашки были просто рубашки. Носки просто носки. Бритва, зарядки, три пары рабочих ботинок, альбом с марками, который он собирал в детстве и не открывал с тех пор, как они поженились.
Только на одной вещи она остановилась.
Коричневая кружка с отбитым краешком стояла на верхней полке, за салатниками, где Нелли сама её спрятала в ту бессонную ночь. Глеб искал её три дня. Спрашивал Соню, спрашивал её. Нелли пожимала… Нелли разводила руками. Соня молчала.
Она взяла кружку, завернула в газету и положила в баул сверху, на свитера.
Потом позвонила в службу грузового такси и заказала доставку на адрес Зинаиды Павловны. Свекрови она позвонила накануне. Разговор был короткий и очень странный.
— Нелли, деточка, ты что, с ума сошла? Какие вещи?
— Его вещи, Зинаида Павловна. Он вам сам всё объяснит. В воскресенье.
— А что он объяснит? Что он натворил? Опять?
Нелли замерла с телефоном у уха.
— Опять?
Свекровь закашлялась. Долго, надсадно. Нелли слушала этот кашель, а в голове медленно, как ржавая шестерёнка, проворачивалось одно-единственное слово.
— Зинаида Павловна. Что значит «опять»?
— Ничего, деточка. Я не так сказала. Возраст. Путаю всё.
И положила трубку.
Нелли стояла посреди прихожей, среди клетчатых баулов, и смотрела на своё отражение в зеркале. Женщина в джинсах и футболке, с убранными волосами. Шрам над бровью. Сухие глаза.
Опять.
Восемнадцать лет. Сколько из них было «опять»?
«Сосновый берег» стоял на берегу водохранилища, в сосновом бору, в двух часах езды от города. Нелли доехала на своей маленькой красной машинке за час пятьдесят, ни разу не превысив скорость. Руки на руле лежали ровно, на десять и два, как учили на курсах двадцать лет назад.
Тимур уже ждал на парковке. В той же ветровке, но под ней была белая отглаженная футболка. Он курил, и видно было, что делает это впервые за много лет: держал сигарету неуклюже, между большим и указательным, и кашлял.
— Бросил, когда Мишка родился, — сказал он, бросая окурок в урну. — Утром купил. Смешно.
— Не смешно.
— Да. Не смешно.
Он посмотрел на неё сверху вниз и вдруг спросил:
— Вы в порядке?
Вопрос был такой простой, что у Нелли защипало в носу. За всю эту неделю её никто об этом не спросил. Ни Фаина, которая сразу кинулась спасать, ни Соня, которая сама нуждалась в спасении. А тут чужой человек. Такой же, как она.
— Нет, — сказала она честно. — А вы?
— И я нет. Пойдёмте. А то я передумаю.
В ресторане пахло жареной рыбой, хвоей из открытых окон и чем-то сладким, ванильным, из кондитерского цеха. Панорамные окна выходили на воду, по которой скользило солнце, уже низкое, рыжее. Столики с белыми скатертями, живые цветы в узких вазочках.
Администратор, молодая девушка с бейджиком «Алина», узнала Нелли по голосу.
— Вы звонили насчёт торта? Всё готово. Поставим на столик номер семь, когда гости сядут. Ваш муж бронировал на восемь.
— Мой муж, — спокойно согласилась Нелли.
Алина чуть-чуть покраснела, посмотрела на Тимура, потом снова на Нелли. Кажется, она всё поняла. Но работа есть работа.
— Вам столик рядом, номер восемь. Как вы просили.
Они сели. Нелли заказала рыбу, которую не собиралась есть, и минеральную воду. Тимур долго смотрел в меню, потом отложил его.
— Я не могу ничего. Кусок в горло не полезет.
— Закажите хоть что-нибудь. Иначе на нас будут смотреть.
— На нас и так будут смотреть.
В 19:56 в двери ресторана вошли двое.
Глеб был в той самой светло-голубой рубашке. Он держал Киру под руку, по-хозяйски, чуть выше локтя, и наклонялся к ней, что-то говоря. Кира смеялась. Красный сарафан, тонкие бретельки, загорелые плечи, тёмное каре блестело в закатном свете. Родинка у левого угла рта.
Они были красивые. Вот что было обиднее всего. Они шли по залу, и люди за столиками поднимали на них глаза, как поднимают на счастливых.
Алина провела их к седьмому столику. Он был у самого окна, в полутора метрах от восьмого. Глеб отодвинул для Киры стул. Этого Нелли не видела от него лет десять.
Они сели. И тогда Алина вынесла торт.
Он был белый, трёхъярусный, небольшой, с кремовыми розами и надписью шоколадом: «Глеб и Нелли. 18 лет вместе. Спасибо за всё». Рядом, на блюдце, лежала бархатная коробочка. Нелли сама забрала её утром, пока Глеб грел машину: коробочка была в бардачке пикапа, в пакете из ювелирного. Она открыла её и поставила на блюдце, чтобы кольцо смотрело прямо на Киру. Белое золото, фианиты, гравировка.
— От вашей супруги, — сказала Алина. Чётко, профессионально. — С годовщиной.
Кира прочитала надпись. Лицо у неё стало растерянным, потом белым, потом пошло красными пятнами, от шеи вверх. Она перевела взгляд на Глеба. Глеб смотрел на торт. Его рука, лежавшая на скатерти, медленно сжималась, сминая белую ткань.
Потом он поднял голову и увидел Нелли.
Она сидела прямо, в бирюзовом платье, которое купила три года назад на выпускной Сони в девятом классе и больше не надевала. Руки сложены на столе. Бокал с минеральной водой. Нелли улыбнулась ему. Совсем чуть-чуть, только уголками губ.
— Нель, — сказал Глеб. Голос у него сел. — Нель, ты… как ты…
— С годовщиной, Глеб.
И тогда Кира увидела Тимура.
Звук, который она издала, был похож на то, как спускает воздух надувной матрас. Тихий, долгий, беспомощный.
— Тима?
— Привет, — сказал Тимур. — Мишка у мамы. Не волнуйся. Я ему сказал, что ты на замерах.
Кира встала так резко, что стул за её спиной упал. Звякнули бокалы на соседнем столике. Люди в зале замолчали, повернули головы. Кто-то у бара хихикнул и тут же осёкся.
— Тима, это не то… Я тебе всё…
— Объяснишь. Дома. — Тимур даже не встал. Сидел, огромный, неподвижный, и только пальцами крутил вилку на скатерти, туда-сюда. — Я не буду тут. Тут люди отдыхают.
Глеб поднялся. Шагнул к восьмому столику. Нелли видела, как на виске у него набухла и забилась жилка, та самая, что вздувалась, когда он ругался с прорабами по телефону.
— Ты что устроила? Ты что, следила за мной? Ты в своём уме вообще?
Она говорила тихо. Это было страшнее, чем если бы она закричала: она это видела по тому, как он отшатнулся.
— Я поливала герань, Глеб. На лоджии. А ты разговаривал на кухне. С открытым окном.
Он открыл рот. Закрыл.
— Твои вещи у мамы. Два баула. Грузчик сказал, Зинаида Павловна его чаем напоила. Ключи от квартиры оставь, пожалуйста, на тумбочке, когда приедешь за остальным. Остального немного. Альбом с марками я положила.
— Нель. Подожди. Давай поговорим. Не здесь. Давай выйдем.
— Мы восемнадцать лет разговаривали. Ты в основном в подъезде.
Глеб вздрогнул так, будто его ударили. Он понял. Понял, откуда она знает про подъезд. Лицо у него поплыло, и на секунду Нелли увидела того, прежнего, с Заводской, который ел пельмени из кастрюли и боялся, что она уйдёт к однокурснику с машиной.
— Соня, — сказал он глухо.
— Соня у Фаины. И она вернула бы тебе пятьсот рублей, если бы ты спросил.
Кира стояла у окна, прижав ладони к щекам. Потом схватила сумочку и почти бегом пошла к выходу. Тимур поднялся, бросил на стол купюру за воду, которую так и не выпил, и кивнул Нелли. Коротко, с благодарностью, от которой у неё задрожала нижняя губа.
— Спасибо, — сказал он. — Правда. Я бы так не смог.
— Вы и не должны были.
Он ушёл за женой. В окно было видно, как они стоят на парковке, в рыжем закатном свете, двое, между машинами. Кира что-то говорила, размахивая руками. Тимур молчал. Потом открыл ей дверь своего старого универсала. Она села. Он сел. Машина долго не трогалась.
Глеб опустился на стул у седьмого столика. Прямо перед тортом. Смотрел на кремовые розы, на коробочку, на «18 лет вместе».
— Это кольцо, — сказал он хрипло, — я ей…
— Я знаю, кому ты его купил. «К. Навсегда». Хорошая гравировка. Мастер старался.
Нелли встала, взяла сумочку. Ноги держали. Она удивилась этому, как удивляются, когда после долгой болезни впервые выходят на улицу и не падают.
— Зинаида Павловна сказала «опять», — вдруг проговорила она, уже уходя. И обернулась. — Когда я ей звонила. Сказала: «что он натворил опять».
Глеб поднял на неё глаза. И в них было всё. Никакого объяснения больше не требовалось.
— Когда? — спросила Нелли.
Он не ответил. Уставился в скатерть.
— Когда, Глеб?
— Давно. Соне два года было. Это ничего не значило, Нель, честное слово. Один раз всего… Мама узнала случайно. Я поклялся ей, что больше никогда.
Четырнадцать лет. Нелли стояла посреди зала, где пахло ванилью и жареной рыбой, и в голове крутилась одна картинка: зима, Соне два года, у неё отит, Нелли не спит четвёртую ночь, носит её по квартире на руках, укачивает, а Глеб звонит и говорит, что задерживается на объекте.
На объекте.
Всегда на объекте.
— Торт забери маме, — сказала она. — Она сладкое любит.
Домой она ехала в темноте. Фары выхватывали сосны, указатели, редкие машины навстречу. Через полчаса ей пришлось съехать на обочину, потому что дорога перед глазами поплыла. Нелли сидела, вцепившись в руль, и дышала, считая до четырёх на вдохе и до шести на выдохе, как учили на каком-то вебинаре про стресс, который она слушала вполуха на работе.
Слёз не было. Было другое: мелкая дрожь в коленях, которая никак не проходила, и противный железный привкус во рту, будто она долго держала за щекой монетку.
Телефон зазвонил. Глеб. Она сбросила. Он позвонил снова. Она выключила звук и положила телефон на пассажирское сиденье экраном вниз.
Затем снова перевернула его экраном вверх.
Хватит прятать.
В 22:40 пришло сообщение от Тимура: «Доехали. Разговариваем. Не знаю, чем кончится. Но спасибо, что я теперь хотя бы знаю, о чём говорить».
Нелли ответила: «Удачи вам. И Мишке».
Она включила радио. Там пели что-то старое, из её молодости, про «звезду по имени Солнце». Нелли слушала до конца, не выключая. Раньше эту песню пел в душе Глеб. Теперь пели другие люди. Песня оставалась хорошей.
Фаина привезла Соню в воскресенье днём. Сестра втащила на кухню пакет с домашними пирожками и банку малинового варенья, огляделась и сразу пошла ставить чайник, как у себя дома.
Соня остановилась на пороге. Сдула чёлку. Посмотрела на мать.
— Ну?
— Всё, — сказала Нелли.
— Совсем всё?
— Совсем.
Дочь кивнула. Потом прошла к шкафу, открыла верхнюю полку, где раньше стояла отцовская кружка, заглянула туда и закрыла.
— Ты её ему отдала?
— Отдала.
— Правильно. Она всё равно треснутая была.
Соня села за стол, на расшатанный стул, и он скрипнул под ней, привычно, жалобно. Она поёрзала.
— Он так и не подклеил, да?
— Не подклеил.
— Я сама подклею. У тёти Фаи столярный клей есть, я видела. Тёть Фай, ты мне дашь?
— Бери, — отозвалась Фаина от плиты. — И струбцину бери. Без струбцины не держится.
— Что такое струбцина?
— Вот и узнаешь.
Нелли смотрела на них, на дочь в отцовской футболке, на сестру с седой стрижкой, которая разливала кипяток по кружкам и ругала кран, что капает, и в груди у неё постепенно отпускало что-то тугое, сжатое уже неделю. Не до конца. Но отпускало.
— Мам, — тихо сказала Соня. — А папа мне звонил. Вчера ночью.
— Что сказал?
— Что ты неправильно всё поняла. Что это была ошибка. Что он вернётся.
Нелли повертела в руках свою кружку с тюльпанами.
— А ты что?
— А я сказала, что верну ему пятьсот рублей. На карту. Уже вернула.
Фаина за спиной фыркнула так, что чуть не пролила чай.
— Вся в тебя, Нель.
— В меня, — согласилась Нелли.
Глеб пришёл за остальными вещами в среду вечером. Она специально задержалась на работе, пересчитывала акт сверки с водоканалом, который и так был сверен. Когда вернулась, в квартире было пусто и чисто. На тумбочке в прихожей лежала связка ключей с брелоком в виде маленькой каски, который Соня подарила отцу лет в шесть.
Рядом лежала записка, сложенная вдвое. Нелли развернула её.
«Нель. Прости, если можешь. Заявление подам сам, чтобы тебе не ходить. Про Соню договоримся, я не отказываюсь, буду платить, сколько надо. И сверху, если нужно на учёбу. Мама на меня неделю не разговаривает. Кира с мужем уехала к его родителям в Тулу. Я один. Наверное, так и должно быть. Г.»
Она прочитала два раза. Потом положила записку в ящик тумбочки, под квитанции за свет. Не выбросила. Выбросить она ещё успеет.
Вечером позвонила Зинаида Павловна. Голос у неё был старый, надтреснутый, и в нём впервые за восемнадцать лет не было ни одной командной нотки.
— Нелли. Я виновата перед тобой.
— Вы-то в чём?
— Я тогда знала. Когда Сонечка маленькая была. И промолчала. Думала, семью сохраню. Думала, он одумается, раз мать узнала. А он…
Свекровь замолчала. Нелли слышала, как она дышит в трубку, тяжело, с присвистом, совсем как сын.
— Торт я съела, — вдруг сказала Зинаида Павловна. — Весь. За три дня. Сладкий очень. Ты зачем такой сладкий заказала?
И вот тогда Нелли расплакалась. Первый раз за всё это время. Сидя на кухне, на расшатанном стуле, с телефоном у уха, над остывшим чаем. Плакала и смеялась одновременно, и никак не могла остановиться, а свекровь в трубке молчала и ждала, как ждут, когда у ребёнка пройдёт икота.
— Вы приезжайте к нам, — сказала Нелли, когда смогла говорить. — К Соне. В субботу. Она пирожки научилась печь у Фаины. Невкусные пока.
— Приеду, — сказала Зинаида Павловна. — Можно?
— Можно.
В субботу утром Нелли вышла на лоджию с зелёной лейкой. Май кончался, во дворе цвела сирень, и от неё тянуло сладко и немного горько, как от старых духов. На детской площадке скрипели качели. Кто-то внизу выбивал коврик.
Герань за эту неделю выпустила два новых бутона. Красных, плотных, ещё не раскрывшихся.
Она полила её, аккуратно, по краю горшка, чтобы вода не лилась на поддон. Потом постояла, прислонившись плечом к раме, глядя на двор.
Кухонное окно рядом было приоткрыто. Из кухни доносился голос Сони, которая ругалась со струбциной, и голос Фаины, которая учила её, как правильно закручивать. Пахло подгоревшими пирожками. Стул, кажется, наконец-то подклеили.
Никто там не разговаривал шёпотом. Никто не выходил в подъезд.
Нелли вернулась на кухню, поставила лейку на подоконник и взяла со стола солонку с синим петушком. Повертела в пальцах. Поставила на место, рядом с перечницей.
Не ровно. Чуть наискосок.
И так и оставила.
