Молния на спине дошла до лопаток и встала.
– Виталь, застегни, – сказала я зеркалу.
Он подошёл сзади, потянул собачку вверх и отступил. Посмотрел на моё отражение долго, будто прикидывал, сколько я стою.
– Ну ты вырядилась, – сказал он. – Как к олигарху на свадьбу.
Платье было цвета топлёного молока, шёлковое, ниже колена, с узким поясом. Я дважды ходила его мерить, прежде чем решилась, и в понедельник наконец принесла домой. Пакет с чеком так и стоял на комоде.
– Это ты так хвалишь? – спросила я.
– Это я так спрашиваю. Сколько?
– Сорок три тысячи. С подработки, из общего ни копейки.
Виталий присвистнул и сел на край кровати.
– За платье? За такие деньги? Тась, мне зимнюю резину менять.
– Меняй. Твою зарплату я не трогала.
– Да при чём тут зарплата. – Он потёр шею. – Инга увидит – начнётся. Ты же её знаешь. Может, синее наденешь? Нормальное же платье.
– Синее я носила на шестьдесят пять твоей мамы, на Ингины сорок пять и ещё раз двадцать после. Я три месяца по вечерам сводила чужим ИП отчётность, Виталь. Не для того, чтобы опять сидеть в синем.
– Это просто платье, Тась, – сказал он.
– Вот именно. Просто платье. Поехали, торт в холодильнике.
У него звякнул телефон. Он глянул на экран и прочитал вслух, не поднимая глаз:
– Мама пишет: «Наполеон не забудьте. И пусть Тася фартук возьмёт, горячее на ней».
Фартук висел на крючке у двери. Я надела плащ, взяла коробку с тортом, который пекла до часу ночи, и прошла мимо фартука.
До посёлка ехали сорок минут. Виталий всю дорогу крутил радио, будто искал станцию, где никто ни о чём не говорит.
Инга стояла у калитки с сигаретой. Крупная, в блузке с люрексом, волосы уложены так же, как у матери. На левом запястье у неё блестела плотная золотая цепочка, и Инга крутила её двумя пальцами – туда-обратно, туда-обратно. Так она делала всегда, прежде чем сказать гадость.
– Ого, – сказала Инга и выпустила дым в сторону. – Ты чего, к олигарху на свадьбу собралась?
Я обернулась к Виталию. Он возился с багажником, хотя торт был у меня в руках.
– К твоей маме на юбилей, – сказала я. – Повод не хуже.
– В белом за стол? Смелая. Ты в нём до первого бокала, помяни моё слово.
– Оно молочное, – сказала я и прошла в калитку, задев Ингу краем коробки.
За спиной она что-то сказала брату вполголоса. Он хохотнул – коротко, как смеются, когда надеются, что их не услышат.
***
Стол раздвинули через весь зал, от серванта до окна. Римма Степановна сидела во главе, в новой блузке с брошкой, и принимала поздравления вместе с конвертами.
Меня она поцеловала в щёку и тут же оглядела с ног до головы.
– Красивая какая, – сказала она. – Тасенька, а фартук где? Горячее-то на тебе.
– Дома забыла.
– Ну аккуратно тогда. Утятница в духовке, картошка на плите.
Я носила. Утятницу, картошку, соусник, потом вторую утятницу, потому что двоюродный брат Виталия приехал с женой и тёщей, которых никто не ждал. Шёлк шуршал между стульями, и на каждом заходе Инга находила, что сказать.
– Смотрите, официантка в шелках, – объявила она, когда я ставила картошку. – Сервис как в ресторане. Чаевые не забудьте.
Засмеялись двое. Остальные сделали вид, что заняты салатом.
– Тась, а тебе никто не говорил, что после сорока плечи лучше закрывать? – продолжила Инга. – Руки-то уже не девичьи. Это я по-родственному.
– Инга, ну, – сказала Римма Степановна и подложила себе холодца.
Виталий ел. Он всегда ест, когда за столом становится неудобно.
Соседка Риммы Степановны, тётя Лида, маленькая, в парике цвета баклажана, потянулась через стол к Ингиной руке.
– Ингочка, какая цепочка у тебя. Тяжёленькая.
– Золото, пятьсот восемьдесят пятая, – ответила Инга и повернула запястье, чтобы блеснуло. – На сорок пять дарили.
– Я дарила, – сказала я.
– Ну ты. – Инга даже не посмотрела в мою сторону. – Какая разница кто. Главное – вещь.
Она поставила локти на стол и подалась ко мне.
– Раз уж ты у нас такая щедрая, скажи людям, сколько за платье отдала. Нам же интересно, на что Виталька горбатится.
Стало тихо. Даже тёща двоюродного брата перестала жевать.
– Виталька на него не горбатился, – сказала я. – Я купила его сама, на заработанные. А сколько – не твоё дело, Инга. Как и мои плечи.
– Заработанные! – Инга хлопнула ладонью по скатерти. – Слышали? У неё свои деньги завелись.
– Завелись, – сказала я. – По вечерам, пока ты сериалы смотришь.
Тётя Лида фыркнула в салфетку. Инга пошла красными пятнами, от шеи вверх.
– Девочки, хорош, – сказал Виталий в тарелку. – Тась, и ты тоже.
И ты тоже. Я это запомнила.
Минут через десять Инга встала с полным бокалом красного. Бутылка стояла прямо у её тарелки, но она обошла стол с моей стороны – мимо тёти Лиды, мимо двоюродного брата – и остановилась у меня за плечом.
– За маму! – сказала она. – Чокнемся, Тасенька.
Я подняла свой бокал. Инга наклонилась к нему, и её рука ушла вбок – легко, плавно, без всякого рывка. Вино плеснуло мне на грудь, потекло по поясу на подол и дальше, на колени.
– Ой, – сказала Инга. – Рука дрогнула.
Шёлк темнел на глазах, как промокашка. Тётя Лида ахнула. Римма Степановна привстала со стула.
– Ну я ж говорила, – Инга выпрямилась и допила то, что осталось в бокале. – До первого бокала.
***
В ванной я пустила холодную воду и стянула платье до пояса. Пятно шло от выреза до колен, лиловое, с рыжими краями. Вода делала его только шире.
Дверь открылась без стука. Римма Степановна сунула мне пачку соли.
– На, посыпь. Или вон «Ваниш» на стиральной машине. Застирай и выходи, торт резать некому, у меня руки трясутся.
– Это шёлк, Римма Степановна. Его «Ванишем» нельзя.
– Ну так и не надо было шёлк, – сказала она и закрыла дверь.
Я посыпала солью. Соль порозовела и ничего не вытянула.
Потом пришёл Виталий. Встал в дверях, загородив собой коридор, и заговорил тихо, как с больной.
– Тась. Ну случайно же. Она выпила, у неё рука…
– Она обошла весь стол, Виталь. Бутылка стояла у её тарелки.
– И что ты хочешь? – сказал он. – Чтобы я сестру при всех? У мамы семьдесят лет, раз в жизни. Не устраивай, прошу тебя. Это просто платье.
Он полез в карман за телефоном.
– Давай я тебе переведу. Сколько там было? Купишь новое, и забыли.
Можно было кивнуть. Деньги пришли бы через минуту, и вечер покатился бы дальше, с тортом и песнями. Я не кивнула. Не потому, что это были бы те же наши общие деньги. Мне хотелось, чтобы хоть раз что-то потеряла сама Инга, а не заплатил за неё кто-то другой.
– Убери телефон, – сказала я. – Пусть Инга сама.
– Она не станет.
– Посмотрим.
Я натянула платье обратно, прямо так, мокрое, с солью. Холодный шёлк прилип к животу.
Когда я вернулась в зал, Инга сидела на своём месте и промокала салфеткой запястье. На браслет, видно, тоже попала капля. Она тёрла каждое звено, поворачивала цепочку к свету и снова тёрла.
Про моё платье она уже забыла. Про свой браслет – нет.
– Снимай, – сказала я.
Инга подняла голову.
– Чего?
– Браслет снимай. Который я тебе дарила. Это за платье.
Тётя Лида положила вилку. Двоюродный брат Виталия так и замер с бутылкой над чужой рюмкой.
– Ты с дуба рухнула? – Инга засмеялась, но глаза у неё остались злыми. – Мам, ты слышишь?
– Тася, при людях-то, – сказала Римма Степановна. – Сядь, что ты.
– Тась, – сказал Виталий у меня за спиной. – Сядь, пожалуйста.
Я не села. Стояла в мокром платье над Ингой и ждала.
– Нищая, что ли? – Инга откинулась на спинку стула. – Да знаю я, сколько твоя тряпка стоит, не строй из себя! Виталька мне в среду сам звонил. Жаловался полчаса. До рубля назвал. Олигарх, говорит, у меня жена, ты с ней поговори, меня она не слушает.
Я повернулась к мужу. «К олигарху на свадьбу» он сказал мне сегодня утром, перед зеркалом, а Инга у калитки повторила слово в слово. Значит, не придумала. И цену он утром спросил так, будто слышал её впервые, и присвистнул. А чек, выходит, нашёл на комоде ещё до среды. Значит, в среду он звонил сестре жаловаться на меня, а утром застёгивал мне молнию и молчал. Сколько ещё было таких сред, о которых я не знала?
– Ты ей звонил? – спросила я.
– Я просто сказал, – ответил Виталий, глядя в скатерть. – Ну сказал, что дорого. Я её ни о чём не просил, Тась, честно…
– Понятно.
Инга дёрнула застёжку, сорвала цепочку с руки и швырнула на стол. Браслет звякнул о край блюда и съехал в селёдку под шубой.
– На! Подавись, раз такая бедная!
Она была уверена, что я не возьму. Это читалось по её лицу – она уже приготовилась смеяться дальше.
Я взяла вилку, подцепила цепочку из свёклы, вытерла бумажной салфеткой и положила в сумочку. Застегнула замок.
– Спасибо, – сказала я.
Инга открыла рот и не нашла, что сказать. Первой очнулась Римма Степановна.
– Тася! Верни сейчас же. Это подарок!
– Был подарок, – сказала я. – Теперь компенсация.
Такси я вызвала прямо от стола. Виталий вышел за мной в прихожую и придержал дверь, чтобы не хлопнула.
– Я не поеду, – сказал он. – Мама же. Торт ещё не резали.
– И не надо.
Таксист глянул на моё платье в зеркало заднего вида и промолчал. Я достала браслет из сумочки. Цепочка ещё хранила тепло Ингиной руки, в звеньях застряли красные крошки свёклы. Я вытерла её о подол – ему было уже всё равно – и засмеялась, впервые за вечер, так, что водитель убавил музыку.
***
Виталий вернулся от матери в воскресенье к вечеру, с пакетом в руках.
– Мама передала, – сказал он и поставил пакет на стол. – Твой же Наполеон. Что осталось.
Я не стала разворачивать пакет.
– Что ещё ты ей говорил в среду? – спросила я.
Виталий снял куртку, повесил на спинку стула и только потом ответил.
– Что тебя три месяца по вечерам нет. Сидишь в ноутбуке до ночи, я ужинаю один. Что ты теперь сама себе хозяйка, раз деньги свои. – Он посмотрел на меня. – Это что, неправда?
– Правда, – сказала я. – Только сказал ты это не мне.
– А тебе скажешь? Ты сразу: «мои деньги, мои деньги».
– И ты позвонил Инге.
– Я позвонил сестре, Тась. Не в полицию.
Он ушёл в душ. Пакет с тортом я убрала в холодильник, на нижнюю полку, и больше к нему не прикасалась.
В понедельник я отнесла платье в химчистку.
– Шёлк, красное вино, ещё и солью тёрли, – приёмщица растянула подол на стойке. – Берём без гарантии. Распишитесь вот тут.
О среде мы больше не говорили. Мы вообще почти не разговаривали. Свекровь звонила ему каждый вечер, и он уходил с телефоном на балкон, плотно закрывая за собой дверь.
В среду он вернулся с балкона и остановился на пороге кухни.
– В субботу мама с Ингой приедут. Отдашь браслет и извинишься. Я маме обещал.
– За что извиниться?
– За юбилей. Мама полночи плакала. Инга говорит, ты её при всех ограбила.
– Инга сама сняла.
– Тась, – сказал он, сел напротив и положил руки на стол, ладонями вниз. – Это просто платье. А это моя мать. И сестра, одна у меня. Я тебя прошу по-человечески.
– А обсуждал ты меня с сестрой тоже по-человечески? Полчаса?
Он помолчал.
– Не отдашь – сам отдам. Я знаю, где у тебя шкатулка.
Он знал это все двадцать лет. Когда он успел решить, что её можно открывать без меня?
В четверг позвонили из химчистки.
– Пятно осталось, – сказала приёмщица. – Посветлело, но видно. Больше браться не будем, ткань поползёт.
В пятницу я взяла браслет с собой на работу. На Авито за такое плетение дали бы больше – как за вещь, а не за вес. Но объявление висит неделями, а до субботы оставался день, и шкатулку Виталий знал.
Скупка была через дорогу от нашего офиса, между аптекой и шаурмой. В обед я пошла туда.
Приёмщик, молодой парень с лупой на лбу, положил цепочку на весы.
– Семь ноль две. Пятьсот восемьдесят пятая. Как изделие не берём, только ломом. Паспорт давайте.
– Ломом так ломом.
– Хорошее плетение, – сказал он, пересчитывая купюры. – Жалко в переплавку. Точно не передумаете?
– Точно.
В квитанции было напечатано: «Лом золота 585, 7,02 г – 39 000 руб.». Я сложила её вчетверо и убрала в кошелёк, к деньгам.
В субботу в одиннадцать позвонили в дверь. Виталий открыл сам, быстро, будто караулил под ней.
Римма Степановна вошла первой, в пальто и с тем же лицом, с каким принимала конверты. Инга – следом. На ней была водолазка с длинными рукавами, и пальцами правой руки она то и дело трогала левое запястье. Там было пусто.
– Мы ненадолго, – сказала свекровь, не разуваясь. – Отдай Инге браслет, извинись, и забудем, как люди. Я тебя двадцать лет за дочь считала.
– И в семейный чат напишешь, – добавила Инга. – Чтоб все видели. Тётя Лида уже всем растрезвонила, как ты меня…
– Браслета нет, – сказала я.
Я достала из кошелька квитанцию, развернула и положила на тумбочку в прихожей, под зеркало.
Инга схватила её первой. Читала долго, шевеля губами, будто там было что-то сложнее одной строчки.
– Скупка? – Голос у неё сорвался вверх. – Ты мой браслет… в лом сдала?
– Свой, – сказала я. – Я его покупала, я его и продала. Платье химчистка вернула с пятном, можешь посмотреть – висит в шкафу. Этих денег почти хватило.
– Дарёное не продают! – Римма Степановна прижала ладонь к брошке. – Это последнее дело, Тася. Люди узнают – что скажут?
– Скажут, что Инга облила меня вином на вашем юбилее. Это ведь тоже было при людях.
– Она нечаянно!
– Она обошла стол, Римма Степановна.
Виталий стоял у вешалки, между матерью и мной.
– Тась, ну зачем, – сказал он. – Я ж тебе предлагал деньги. Я бы сам заплатил, и никто бы…
– Ты бы заплатил, – сказала я. – А Инга бы посмеялась. Как на юбилее.
– Извинись хоть, – сказала свекровь уже тише. – Хоть это. Ради Виталика.
С её сапог на коврик натекла серая лужица. Коврик я стирала в четверг.
– Нет, – сказала я.
Инга скомкала квитанцию и бросила на пол.
– Ноги моей тут больше не будет. Мам, пошли. Виталь, отвези нас.
Виталий снял с крючка ключи от машины. На пороге оглянулся.
– Я маму отвезу. Побуду там до вечера.
Дверь закрылась. Я подняла квитанцию, разгладила её ладонью на тумбочке и убрала обратно в кошелёк.
***
Прошло два месяца. Инга удалила меня из семейного чата в тот же вечер, а через неделю, как обмолвился Виталий, купила себе новую цепочку, потоньше. Римма Степановна мне не звонит. Виталию – каждый день.
По воскресеньям он ездит к матери один и возвращается к ужину. В прошлое воскресенье достал из багажника два кочана капусты и поставил на балкон.
– Мама просила, чтоб ты посолила, – сказал он. – Как в том году. У неё руки.
Кочаны лежат на балконе четвёртый день.
В марте у Инги пятьдесят. Виталий уже спрашивал у матери по телефону, что ей дарить. Меня он не спрашивал, поеду ли я.
Может, и надо было тогда взять его перевод.
Молочного платья в магазине больше не было – только тёмно-синее, та же модель. Я купила его на деньги из скупки, добавив немного своих. Вчера надела его перед тем же зеркалом и застегнула молнию сама. До самого верха.
