Двенадцать лет Вера вела тетрадь расходов, и муж над этим смеялся. Когда он пообещал оставить её без квартиры и денег, она молча убрала тетрадь в сумку. На заседании эта тетрадь оказалась важнее его крика.
Тетрадь в синюю клетку лежала на холодильнике, придавленная магнитом в форме лимона. Глеб снял её двумя пальцами, как снимают с плеча чужой волос, и бросил на стол.
— Опять считаешь? Сколько я тебе должен за двенадцать лет, бухгалтер?
Вера не повернулась. Картошка на сковороде шипела, и масло брызнуло ей на запястье, оставив маленькую красную точку. Она отодвинула сковороду с конфорки и только тогда посмотрела на тетрадь.
На обложке шариковой ручкой было выведено «2014». Потом зачёркнуто и сверху «2015». И так дальше, столбиком, до нынешнего года, пока место не кончилось и цифры не поползли на обратную сторону.
— Я записываю, что купила, — сказала она. — Молоко, хлеб. Сонины кроссовки.
— Зачем?
— Привычка.
Он хмыкнул и ушёл в комнату, где громко работал телевизор. Вера взяла тетрадь, провела ладонью по обложке, которая за годы стала мягкой, как ткань, и вернула её под лимон. Руки пахли луком.
Эту привычку она принесла от матери. Зинаида Фёдоровна, всю жизнь проработавшая на почте в посёлке под Тверью, записывала каждый рубль в такие же тетради, и в её доме после похорон Вера нашла их целую стопку, перевязанную бельевой резинкой. Последняя запись там была про лекарство от давления и батон. А на полях, мелко, другим почерком: «Верочке на квартиру. Перевела. Пусть будет её».
Вера тогда долго сидела над этой строчкой на холодной веранде, пока сосед не постучал в стекло узнать, живая ли она.
Утром Соня собиралась в школу и не могла найти второй носок. Двенадцать лет, длинные руки, вечная чёлка на глазах, которую она сдувала, выпячивая нижнюю губу.
— Мам, ты не видела серый?
— Посмотри под кроватью у Тимы. Он ими машинки возит.
— Фу.
Тимоша сидел на табуретке в пижаме с динозаврами и ел кашу, старательно обходя ложкой изюм. Ему было пять, и мир для него делился на то, что можно выковырять, и то, что уже поздно.
Глеб вышел из ванной, свежий, выбритый, с запахом нового одеколона. Раньше он пользовался другим, горьковатым, который Вера дарила ему на каждый день рождения. Этот был сладкий, с чем-то цветочным внутри.
— Я сегодня поздно, — сказал он, глядя в телефон. — У нас квартальный отчёт.
— В апреле?
— Что?
— Квартальный отчёт в апреле, — повторила она. — Ты в прошлом году говорил, что он в конце марта.
Он поднял глаза. Секунду, не больше, смотрел на неё так, будто видел впервые. Потом усмехнулся.
— У тебя теперь и на это тетрадка есть?
Соня замерла в дверях с носком в руке. Тимоша перестал выковыривать изюм.
Глеб надел куртку, взял ключи от машины с брелоком в виде маленькой хоккейной шайбы и вышел. Дверь закрылась мягко, на доводчике, который он сам ставил три года назад.
Нутром почуяла. Не сейчас даже, раньше. Когда в феврале он перестал оставлять телефон на зарядке в коридоре и начал носить его в ванную.
— Мам, — сказала Соня. — А папа злится?
— Нет. Он торопится.
— Он всегда торопится.
Вера погладила её по голове, поправила чёлку и почувствовала, как дочь чуть отстранилась. Двенадцать лет. Уже не любит, когда трогают волосы.
В обед позвонила свекровь.
Людмила Петровна никогда не здоровалась по телефону. Она начинала сразу с дела, как будто продолжала разговор, прерванный минуту назад.
— Ты Тимофею шапку купила? Там ветер обещают.
— Купила, Людмила Петровна. В марте ещё.
— В марте была другая погода.
— Шапка та же.
В трубке помолчали. Вера стояла у окна в бухгалтерии поликлиники, где работала на полставки после второго декрета, и смотрела, как дворник сгребает с газона прошлогодние листья в чёрный мешок.
— Глеб к тебе заезжал? — спросила вдруг свекровь.
— Ко мне? Зачем?
— Ну мало ли. Я так.
И отключилась. Вера подержала телефон у уха ещё несколько секунд, слушая короткие гудки, потом положила его экраном вниз на стол. Под стеклом столешницы лежал календарь с котами, и на апрельском листе рыжий кот спал в цветочном горшке.
Зачем свекровь звонит в рабочее время спросить про шапку, которую уже спрашивала? Людмила Петровна ничего не делала просто так. Даже пирожки у неё пеклись со смыслом: с капустой для тех, кого жалели, с яблоком для тех, кого уважали. Вере последние два года доставались с капустой.
Вечером Глеб не пришёл к ужину. Не пришёл и к девяти. В половине одиннадцатого Вера уложила Тимошу, прочитала ему про ёжика, который потерял туман, и сидела на кухне, слушая, как капает кран. Капля. Пауза. Капля.
Он вернулся в час. Прошёл на кухню, не разуваясь, налил воды из-под крана и выпил, запрокинув голову.
— Не спишь?
— Нет.
— Нам надо поговорить.
Она кивнула. Почему-то подумала, что надо было выключить свет над плитой, он всегда раздражал Глеба, но сейчас не стала.
— Я ухожу, Вер. Подаю документы. Давно надо было.
— К кому?
— Какая разница.
— Мне есть разница.
Он поставил стакан на край мойки. Стакан качнулся и замер.
— Её зовут Ульяна. Она нормальная. С ней можно разговаривать, понимаешь? Не про кашу, не про носки, не про эту твою тетрадь.
Вера смотрела на стакан. Если бы он упал, она бы его поймала. Руки уже знали траекторию.
— А квартира? — спросила она. Голос вышел ровный, чужой.
И тут он засмеялся. Громко, неприятно, так, что в комнате заворочалась Соня.
— Квартира? Ты серьёзно? Квартира моя. Я за неё десять лет ипотеку платил. Ты сидела в декретах, потом на своих полставки копейки получала. Ты не получишь ни копейки после всего этого и будешь жить на улице. Поняла? На улице!
Последнее слово он почти выкрикнул. Вера не вздрогнула. Ни одна мышца не дрогнула. Она просто встала, подошла к мойке и переставила стакан подальше от края.
— Дети спят, — сказала она.
— Вот и хорошо. Пусть спят. Утром скажешь им сама, что мама решила по-хорошему уехать к какой-нибудь подружке.
Он ушёл в комнату и хлопнул дверью так, что доводчик не успел сработать.
Вера стояла у мойки и смотрела на свои руки. Кожа на костяшках потрескалась от хлорки, которой она мыла ванную. Под ногтем на указательном пальце темнел след от свёклы. Руки как руки.
Потом она сняла с холодильника тетрадь.
Ночью она не спала. Сидела на кухне с тетрадью и маминой, той, последней, перевязанной резинкой, которую хранила в коробке из-под сапог на антресоли.
В маминой тетради, на странице за октябрь 2015 года, было записано: «Продала дом Кузьминым. 1 200 000. Верочке на квартиру. Перевела со своей книжки на её счёт. Пусть будет её». И ниже, уже спокойнее, про хлеб и кефир, как будто ничего особенного.
Вера помнила этот день. Мать приехала в город на электричке, в старом бежевом пальто с оторванной пуговицей, и они вдвоём сидели в отделении банка, и мать очень долго, с высунутым кончиком языка, заполняла бланк. В графе «назначение платежа» написала печатными буквами: «Дарю дочери на покупку жилья».
— Мам, зачем так длинно? — спросила тогда Вера.
— Затем, — сказала мать. — Бумага всё помнит. Люди нет.
Глеб в тот день был на работе. Он потом говорил всем, что первый взнос они «насобирали». Вера не спорила. Какая разница была тогда, кто насобирал, если они стояли в пустой квартире на пятом этаже с бетонными стенами и целовались, а эхо повторяло за ними смех.
Зачем она вообще достала эту тетрадь. Нет, она знала зачем.
Под утро она нашла в шкафу папку с документами на квартиру. Договор купли-продажи, кредитный договор, выписки. И ещё одну бумагу, которую почти забыла: уведомление из Пенсионного фонда о том, что материнский капитал направлен на погашение ипотеки. Две тысячи двадцать второй год, Тимоше тогда было полтора.
К уведомлению было подколото обязательство. Нотариальное. Подписанное Глебом, как титульным собственником. Он обязался оформить квартиру в общую собственность с супругой и детьми после снятия обременения.
Ипотеку закрыли в прошлом году. Досрочно. Глеб тогда принёс домой торт «Наполеон» и бутылку игристого и говорил, что теперь они свободные люди.
Доли детям он так и не выделил.
Вера положила бумаги обратно в папку, аккуратно, уголок к уголку. На улице начало светать. Где-то внизу проехала поливальная машина, и шипение воды по асфальту было похоже на дыхание.
Адвоката ей посоветовала коллега из регистратуры, Лариса, которая сама прошла через раздел имущества пять лет назад и с тех пор говорила об этом только шёпотом и только в курилке.
— Инна Марковна, — сказала Лариса, записывая номер на обороте талона к терапевту. — Злая, как оса. Но своих не бросает.
Инна Марковна оказалась женщиной лет пятидесяти, маленькой, с короткой седой стрижкой ёжиком и очками в тонкой золотой оправе, которые она то снимала, то надевала. Кабинет у неё был в полуподвале старого дома на Советской, и пахло там кофе, бумажной пылью и почему-то мандаринами, хотя был апрель.
Она слушала молча, не перебивая. Когда Вера закончила, сняла очки и потёрла переносицу.
— Так. Давайте по порядку. Квартира куплена в браке?
— Да. В двадцать пятом… простите, в пятнадцатом году. Я в брак вступила в четырнадцатом.
— Оформлена на мужа?
— На него.
— Это ничего не значит, — сказала Инна Марковна и надела очки обратно. — Совсем ничего. Всё, что нажито в браке, общее. Неважно, кто на кого записан и кто сколько получал. Вы в декрете сидели, детей растили, дом вели. По закону это такой же вклад, как его зарплата. Семейный кодекс, статья тридцать четвёртая. Он этого не знает?
— Он думает, что знает.
— Они все так думают. Дальше. Первый взнос?
Вера достала из сумки мамину тетрадь и копию банковской квитанции, которую нашла ночью в той же коробке из-под сапог, сложенную вчетверо. Бумага пожелтела на сгибах.
Инна Марковна долго читала. Губы её шевелились.
— «Дарю дочери на покупку жилья», — повторила она вслух. — Ваша мама была умная женщина.
— Она на почте работала.
— Я и говорю.
Она отложила квитанцию и впервые за разговор улыбнулась, коротко, одним уголком рта.
— Подаренные деньги — это ваше личное имущество. Не общее. Если докажем, что они пошли именно в эту квартиру, эта часть стоимости ваша. Целиком. Выписка со счёта есть?
— Я закажу.
— Закажите. И вот ещё. — Она постучала пальцем по уведомлению из Пенсионного фонда. — Материнский капитал. Муж подписал обязательство выделить доли. Не выделил. Это очень плохо для него и очень хорошо для детей. Суд выделит им доли сам.
Вера сидела на жёстком стуле и чувствовала, как по спине, под свитером, медленно стекает тонкая струйка пота. Кабинет был тёплый, батареи ещё не отключили.
— А если он скажет, что я вру? Что эти деньги мама дала нам обоим?
— Пусть говорит. — Инна Марковна пожала… нет, она не пожимала плечами, она просто откинулась на спинку кресла. — Суд смотрит на бумаги. У вас бумаги. У него крик. Вы знаете, сколько я слышала этой фразы про улицу? Каждый второй. Как будто у них одна методичка на всех.
— И что с ними потом?
— Потом они очень удивляются.
Вера вышла на улицу. Было ветрено, и где-то хлопала незакреплённая жесть на крыше. Она постояла у подъезда, вдыхая сырой запах прелой земли от газона, и вдруг поняла, что впервые за три дня хочет есть. По-настоящему. Купила в ларьке у остановки пирожок с яблоком и съела его прямо на ходу, не чувствуя вкуса, только тепло.
Глеб съехал через неделю. Не насовсем, как объявил, а «пока суд да дело». Забрал ноутбук, приставку, два костюма и хоккейную форму из кладовки. Машину тоже забрал. Хотя машины уже не было.
Вера узнала это случайно. Соня пришла из школы и сказала за ужином, ковыряя вилкой котлету:
— Мам, а почему бабушка теперь на нашей машине ездит?
— На какой машине?
— На серой. Папиной. Я видела её у бабушкиного дома, когда к Кате ходила. А бабушка оттуда выходила с сумками.
Людмила Петровна не водила машину. Никогда. Она боялась даже садиться на переднее сиденье и всю дорогу держалась за ручку над дверью.
Вечером Вера зашла на сайт, где можно проверить автомобиль по номеру. Руки не слушались, пальцы промахивались мимо клавиш. Три раза вводила номер. На четвёртый страница показала: смена собственника, февраль этого года. Договор купли-продажи.
Февраль. Тот самый февраль, когда телефон переехал из коридора в ванную.
— Мам, ты чего? — Соня стояла в дверях в огромной папиной футболке, которую носила вместо ночнушки.
— Ничего. Иди спать.
— Ты какая-то белая.
— Свет такой. Иди.
Соня постояла ещё немного, потом подошла и неловко, боком, обняла мать за шею. От неё пахло детским шампунем с клубникой.
— Я с тобой останусь, — сказала она в плечо. — Если что. Я уже решила.
Вера не ответила. Положила руку ей на затылок и держала так, пока дочь сама не отпустила.
Двенадцать лет. Уже решила.
— Продал матери за сто тысяч, — сказала Инна Марковна на следующий день, глядя в распечатку. — Машину, которой три года и которая стоит, если по рынку, миллион четыреста. Он вообще в своём уме?
— Он хотел, чтобы машина не попала в раздел.
— Я понимаю, чего он хотел. — Она сняла очки и положила их на стол дужками вверх. — Смотрите. Если один супруг без согласия другого избавляется от общего имущества накануне раздела, суд может учесть стоимость этого имущества при разделе. Посчитает, будто машина всё ещё есть, и отнесёт её в его долю. Об этом пленум Верховного суда давно разъяснил. Ему это выйдет дороже, чем если бы он просто честно поделил.
— А если свекровь скажет, что заплатила полную цену?
— Сто тысяч записано в договоре. Её же рукой подписано. Пусть объясняет, откуда у пенсионерки с пенсией в двадцать три тысячи такие деньги и почему она купила машину, не имея прав.
Вера вспомнила, как Людмила Петровна держится за ручку над дверью. Белые костяшки пальцев на тёмном пластике.
— Мне её жалко, — сказала она вдруг.
Инна Марковна посмотрела на неё поверх стола. Долго.
— Это хорошо, что жалко, — сказала она наконец. — Значит, вы не стали такой, как он. Но жалеть будете после заседания. Не до.
Людмила Петровна пришла сама, в субботу, без звонка. В руках у неё была кастрюля, завязанная сверху полотенцем, и пахло от кастрюли щами.
— Детям, — сказала она в дверях и протянула кастрюлю, не заходя.
— Проходите, Людмила Петровна.
— Некогда.
Но прошла. Села на табуретку в кухне, на ту, где обычно сидел Тимоша, и положила руки на колени. Руки у неё были крупные, с синими венами, с обручальным кольцом, вросшим в палец так, что его не снять уже лет двадцать.
Вера поставила чайник. Он загудел, потом зашумел, и в этом шуме было легче молчать.
— Он тебе сказал про машину? — спросила свекровь.
— Нет. Я сама узнала.
— Я так и думала.
Чайник щёлкнул. Вера налила кипяток в две кружки, положила пакетики. Одна кружка была белая, с отбитой ручкой, Глеб всё собирался её выкинуть. Эту она поставила себе.
— Он принёс бумаги, сказал, подпиши, мам, это для налогов. Я подписала. Я же не читаю эти бумаги, у меня глаза. — Людмила Петровна смотрела в кружку. — А потом он машину к моему дому поставил. И ключи мне дал. Зачем мне ключи? Я что, поеду?
— Вы будете в суде это рассказывать?
Свекровь подняла глаза. Светлые, выцветшие, с красными прожилками. Такие же, как у Глеба, только старше и уставшие.
— Он мой сын, Вера.
— Я знаю.
— Я его одна растила. С восьми лет. Отец его ушёл к буфетчице из столовой и больше не появлялся. Ни копейки не прислал. Я полы в школе мыла по вечерам, чтобы ему форму хоккейную купить. Он в детстве клюшку носил в кровать, спал с ней.
Она замолчала. Чай остывал нетронутый.
— Он тебе кричал про улицу? — вдруг спросила Людмила Петровна тихо.
Вера кивнула.
— Это его отец мне так кричал. В восемьдесят каком-то году. Слово в слово. «Будешь жить на улице». Мы тогда в общежитии жили, в одной комнате, какая уж там улица.
Она встала, одёрнула кофту.
— Я в суде скажу, как было. Что денег я никаких не платила. Мне чужого не надо. И внукам своим я чужого не хочу.
— Людмила Петровна…
— Кастрюлю потом вернёшь, — сказала свекровь уже из прихожей. — Щи с капустой. Уж какие есть.
Дверь закрылась. Вера стояла на кухне и смотрела на кастрюлю с полотенцем. Потом развязала узел. Щи были ещё горячие, и пар ударил в лицо, и запах лаврового листа, и чеснока, и чего-то совсем детского, из маминой кухни.
Она села на табуретку и заплакала. Первый раз за всё время. Тихо, чтобы не услышал Тимоша в комнате, прижав ко рту полотенце, пахнущее чужим домом.
Через две недели Глеб позвонил сам. Голос у него был весёлый, лёгкий, такой, каким он разговаривал с начальством по телефону.
— Вер, привет. Слушай, давай без судов, а? Как взрослые люди. Я тут подумал.
— Слушаю.
— Я тебе оставлю… ну, скажем, триста тысяч. Наличными. Снимешь квартиру, первое время хватит. А детей я буду забирать на выходные. Алименты платить буду, как положено, четверть от белой зарплаты, там всё по закону. Нормальный же вариант?
Вера стояла у окна. Во дворе Тимоша катался с горки на площадке, и красная куртка мелькала то вверх, то вниз.
— Детей ты забираешь, а сами дети где живут? В съёмной квартире со мной?
— Ну а что. Многие так живут.
— А в нашей квартире кто живёт?
Пауза. Тимоша на горке упал, поднялся, отряхнул штаны и снова полез вверх.
— Ульяна переезжает, — сказал Глеб. — Ей с работы близко. Слушай, я тебе нормальные деньги предлагаю. Суд тебе ничего не даст, я тебе сразу говорю. Квартира на мне. Платил я. У меня все чеки.
— У меня тоже, — сказала Вера.
— Что у тебя? Тетрадка твоя? Ты её судье покажешь? «Молоко, хлеб, Сонины кроссовки»?
Он засмеялся. Вера подождала, пока он закончит.
— Глеб, ты помнишь, откуда был первый взнос?
— Насобирали.
— Кто насобирал?
— Мы. Вместе. Ты к чему?
— Ни к чему. До встречи в суде.
Она нажала отбой и долго стояла, прижав телефон к груди. Сердце стучало где-то в горле, неровно, с пропусками. Тимоша внизу снова съехал с горки и помахал ей рукой. Она помахала в ответ.
Четверть от белой зарплаты. Она знала, какая у него белая зарплата. Тридцать восемь тысяч по договору. Остальное в конверте, который он приносил домой в последний рабочий день месяца и прятал за книги на верхней полке. Она видела, как он туда тянется, вставая на носки. Двенадцать лет видела.
В мае Вера получила выписку из банка. Архивную, за две тысячи пятнадцатый год. Ради неё пришлось дважды ездить в центральное отделение и сидеть в очереди с номерком, пока электронное табло гудело и мигало красными цифрами.
В выписке было всё. Поступление от Зинаиды Фёдоровны. Один миллион двести тысяч. Назначение платежа: «Дарю дочери на покупку жилья». И через четыре дня списание той же суммы на счёт застройщика с пометкой «первоначальный взнос по договору долевого участия».
Четыре дня. Мама успела вернуться в посёлок и позвонить, спросить, дошли ли деньги. А Вера уже стояла в той пустой бетонной квартире с Глебом, и эхо смеялось вместе с ними.
Инна Марковна держала выписку так, как держат хорошую карту в покере, у самой груди.
— Вы понимаете, что это значит? — спросила она.
— Что часть квартиры моя.
— Не просто часть. Квартира тогда стоила три миллиона. Вы внесли больше трети своих, личных. Это ваше, это не делится. Остальное общее, пополам. Плюс дети, материнский капитал. Плюс его машина, которую суд посчитает в его долю. Плюс его конверты за книгами, которые я очень хочу увидеть в деле.
— Как вы их увидите?
— Попросим суд запросить движение по его картам. Туда он эти конверты в итоге… — она осеклась, поправилась, — туда он их потом и вносил, я уверена. Мужчины его склада наличные долго не держат. Им надо, чтобы цифра на экране росла.
Вера вспомнила, как Глеб по вечерам сидел с телефоном и улыбался чему-то в экране. Она думала, переписке. Может, и переписке. А может, цифрам.
— И ещё, — сказала Инна Марковна. — Суд может отступить от равенства долей в интересах несовершеннолетних детей. Если дети остаются с вами. Статья тридцать девятая. Я буду просить.
— Он будет против.
— Он будет кричать. Это разные вещи.
Заседаний было три.
На первом Глеб пришёл в новом тёмно-синем пиджаке, с новой стрижкой, коротко на висках, и с адвокатом, молодым парнем с тонкими усиками, который всё время что-то печатал в планшете. Ульяна ждала в коридоре. Вера видела её мельком: светлые волосы до лопаток, кожаная куртка, ногти цвета спелой вишни. Лет двадцать восемь, не больше. Она пила кофе из бумажного стаканчика и смотрела в окно.
Судья, Ольга Викторовна, женщина лет пятидесяти пяти, с очками на серебряной цепочке и низким, чуть хрипловатым голосом, слушала обе стороны, не поднимая головы от папки. Иногда что-то подчёркивала карандашом.
— Истец, вы утверждаете, что ипотеку платили единолично? — спросила она, не глядя.
— Да, — сказал Глеб. — Моя супруга не работала. Сидела дома. Ну как сидела, с детьми, я не спорю, но денег не приносила. Всё я.
— Закон рассматривает ведение домашнего хозяйства и уход за детьми как вклад в общее имущество, — ровно сказала судья. — Вам это разъяснил представитель?
Адвокат с усиками поднял глаза от планшета.
— Разъяснил, ваша честь.
— Хорошо. Продолжайте.
Глеб покраснел шеей, от воротника вверх. Вера смотрела на это пятно и вспоминала, как в первый год брака он краснел точно так же, когда она целовала его в шею на людях. Тогда ей это нравилось.
На втором заседании выступала Людмила Петровна.
Она пришла в тёмном платье в мелкий горошек, с сумкой, которую прижимала к животу обеими руками. У трибуны встала прямо, как на школьной линейке.
— Деньги за машину вы передавали? — спросила судья.
— Нет.
— Договор подписывали?
— Подписывала. Он сказал, для налогов.
— Кто сказал?
— Сын.
Глеб в зале дёрнулся, хотел что-то сказать, но адвокат положил ему руку на локоть. Людмила Петровна не смотрела на сына. Смотрела прямо перед собой, на герб на стене.
— Водительское удостоверение у вас есть?
— Нет. И не было никогда. Я боюсь машин.
— Спасибо. Можете садиться.
Она села на скамейку в первом ряду, рядом с Верой, потому что другие места были заняты. Сумку поставила на колени. Руки у неё дрожали, мелко, как у человека, который долго нёс тяжёлое. Вера, не думая, накрыла её ладонь своей. Свекровь не отняла руку.
В перерыве Глеб догнал Веру в коридоре, у кулера с водой.
— Ты мать мою натравила, — сказал он тихо, сквозь зубы. — Ты. Думаешь, я не понял?
— Она сама пришла.
— Сама! Она бы сама никогда. Ты ей голову задурила своими щами, своими внуками.
— Щи были её.
Он смотрел на неё и не узнавал. Это было видно по лицу: как будто он искал в её лице ту Веру, которая говорила «всё нормально» и шла мыть посуду, и не находил.
— Ты всё равно ничего не получишь, — сказал он. Но уже не кричал. Сказал как-то неуверенно, будто сам проверял, как это звучит.
Вера набрала воды в пластиковый стаканчик. Вода была ледяная, заломило зубы.
— Посмотрим, — сказала она.
От третьего заседания она ждала всего. И ничего.
Ночью перед ним снова не спала. Сидела на кухне в темноте, только свет над плитой, тот самый, который раздражал Глеба. Перед ней лежали обе тетради. Мамина, перевязанная резинкой. И её собственная, синяя в клетку, с годами на обложке.
Зачем она взяла свою? В деле её не было, Инна Марковна сказала, что суду она не нужна. Но Вера всё равно открыла её на первой странице. Две тысячи четырнадцатый. Сентябрь. «Обои в спальню. Шторы. Глебу носки». Почерк круглый, старательный, почти школьный. Девчонка, которая играла в хозяйку.
Дальше почерк менялся. Становился мельче, быстрее, увереннее. «Соне смесь. Соне смесь. Соне смесь». Потом «Тиме смесь», и опять, и опять. «Лекарство маме». «Маме на похороны». Эту строчку она обвела тогда карандашом, сама не зная зачем.
Может, тетрадь была не про деньги. Может, про то, что она была. Что каждый день этих двенадцати лет она что-то делала, куда-то шла, что-то несла домой в пакетах, которые оставляли красные полосы на ладонях. И кто-то должен был это записать, раз никто не замечал.
В четыре утра на кухню пришла Соня, босая, в той же огромной футболке.
— Не спишь? — спросила она.
— Нет.
— Я тоже.
Она села напротив, подтянула колени к груди. Посмотрела на тетради.
— Это та, над которой папа смеялся?
— Та.
— А можно я почитаю?
Вера подвинула тетрадь. Соня листала медленно, морщила лоб, иногда водила пальцем по строчкам. Остановилась.
— «Соне на кружок рисования. Глебу не говорить», — прочитала она вслух. — Мам. Это что?
— Папа считал, что рисование — это ерунда. А ты очень хотела.
— А деньги откуда?
— Я тогда полы мыла по вечерам в соседнем офисе.
Соня долго смотрела на неё. Потом закрыла тетрадь и положила на неё ладонь.
— Возьми её с собой, — сказала она. — Завтра. Пусть с тобой будет.
В зале было душно. Июньское солнце било в высокие окна, и в полосах света висела пыль. Кто-то открыл форточку, и с улицы долетал шум троллейбуса и детский смех с площадки.
Глеб сидел через проход. Он похудел за эти два месяца, под глазами залегли тени. Ульяны в коридоре не было.
Ольга Викторовна надела очки и открыла папку.
— Суд, рассмотрев материалы дела, установил следующее.
Вера держала на коленях синюю тетрадь. Пальцы сами нашли её потрёпанный угол и мяли его, пока бумага не стала совсем мягкой.
Судья читала долго. Ровно, не повышая голоса, с короткими паузами, чтобы перевести дыхание. Про брак, заключённый в две тысячи четырнадцатом. Про квартиру. Про договор долевого участия.
— Представленными доказательствами, а именно банковской выпиской и платёжным документом с назначением платежа, подтверждено, что денежные средства в размере одного миллиона двухсот тысяч рублей получены ответчицей в дар от матери и в полном объёме направлены на оплату первоначального взноса. Указанные средства являются личным имуществом ответчицы и разделу не подлежат.
Глеб резко повернулся к своему адвокату. Тот не поднимал глаз от планшета.
— Суд также установил, что на погашение ипотечного кредита были направлены средства материнского капитала. Истец принял на себя нотариальное обязательство оформить жилое помещение в общую собственность родителей и детей, однако… — судья чуть запнулась, будто споткнувшись о слово, и продолжила, — однако указанное обязательство не исполнил. Суд определяет доли несовершеннолетних детей.
Ещё несколько фраз. Цифры, дроби. Вера перестала их понимать и просто слушала голос.
— Автомобиль, отчуждённый истцом без согласия супруги в период фактического прекращения брачных отношений по явно заниженной цене, суд учитывает при разделе. Его рыночная стоимость засчитывается в долю истца.
Людмила Петровна, сидевшая в последнем ряду, опустила голову.
— Учитывая, что несовершеннолетние дети остаются проживать с матерью, суд считает возможным отступить от начала равенства долей в интересах детей.
И дальше, коротко, как ставят штамп на конверт: квартира переходит в собственность Веры и детей. Глебу присуждается денежная компенсация за его долю, из которой вычитается стоимость проданной машины. Алименты на двоих детей: одна треть всех видов заработка. Суд также учёл сведения о регулярных поступлениях на его карты наличными средствами, которые не отражены в справке о заработной плате.
Глеб встал.
— Это как? — сказал он. Голос сорвался. — Это как так? Я десять лет… Я платил! Это моя квартира!
— Сядьте, истец, — сказала Ольга Викторовна, не повышая голоса. — Решение может быть обжаловано в установленном порядке. Вы вправе подать апелляционную жалобу в течение месяца со дня изготовления решения в окончательной форме.
— Она же ничего не делала! Она сидела дома!
Судья сняла очки. Они повисли на серебряной цепочке и тихо качнулись.
— Она растила ваших детей, — сказала она. — Двенадцать лет. Суд это учёл. Садитесь.
Глеб сел. Не сразу. Сначала постоял ещё несколько секунд, глядя куда-то поверх голов, в пыльную полосу света. Потом опустился на стул, и стул скрипнул.
Вера не шевелилась. Тетрадь на коленях была горячей от её ладоней.
Вот и всё.
В коридоре Инна Марковна пожала ей руку. Крепко, по-мужски.
— Он будет обжаловать, — сказала она. — Наверное. Но у него шансов нет. Бумаги, Вера. Бумаги всё помнят.
Вера вздрогнула. Мамины слова, почти слово в слово.
— Спасибо вам.
— Маме своей спасибо. Которая с почты.
Людмила Петровна стояла у окна, одна, держа сумку перед собой. Вера подошла.
— Людмила Петровна. Вы… простите меня.
— За что? — Свекровь смотрела в окно. — Ты мне кастрюлю так и не вернула.
— Верну. В субботу. С пирогом.
— С каким?
— С яблоком.
Людмила Петровна повернулась. В её выцветших глазах что-то дрогнуло. Она кивнула, коротко, и пошла к выходу, не оглядываясь, тяжело ступая в своих удобных туфлях на низком каблуке.
Глеб вышел из зала последним. Прошёл мимо Веры и остановился, не глядя на неё.
— Довольна?
Вера подумала. Правда подумала, прежде чем ответить. Довольна ли она? Она не знала, что чувствует. Внутри было пусто и светло, как в той бетонной квартире в две тысячи пятнадцатом, до обоев, до штор, до всего.
— Дети по субботам, — сказала она. — Если хочешь. Тимоша про тебя спрашивает.
Он стоял и молчал. Потом кивнул, как-то неловко, одним подбородком, и пошёл к лестнице. Шаги его ещё долго были слышны на ступеньках.
Вечером Вера варила картошку. Тимоша строил под столом гараж из табуреток, и оттуда доносилось рычание мотора. Соня сидела на подоконнике с альбомом и рисовала что-то, закрывая лист рукой.
— Мам, покажу потом, — сказала она. — Не подглядывай.
— Не подглядываю.
Окно было открыто. Пахло нагретым за день асфальтом, липой и чьими-то котлетами с нижнего этажа. Во дворе кто-то подстригал кусты, и щёлкали ножницы.
Вера слила воду с картошки, и пар ударил в лицо, горячий, влажный. Она сняла с холодильника тетрадь в синюю клетку. Магнит-лимон упал и покатился под плиту. Она не стала его доставать.
Открыла на последней странице. Ручка лежала тут же, на подоконнике, рядом с Сониным альбомом.
Вера подумала немного и написала, мелко, в самом низу: «Картошка. Масло. Пирог с яблоком для Л. П.».
Потом закрыла тетрадь и убрала её не на холодильник, а в ящик стола. К маминой. Две тетради легли одна на другую, синяя на коричневую, и Вера задвинула ящик. Мягко. До конца.
— Готово! — крикнула Соня с подоконника и развернула альбом.
На листе была нарисована их кухня. Плита, окно, табуретки. И женщина у окна, с тетрадью в руках, и солнце за её спиной было такое яркое, что Соня изрисовала на него почти весь жёлтый карандаш.
Вера смотрела на рисунок и не могла сказать ни слова.
Картошка остывала в кастрюле. Под плитой лежал лимон.
