В сумке у меня позвякивали три банки: малиновое варенье, огурцы по маминому рецепту, с листом хрена и зонтиком укропа, и маленькая, почти игрушечная баночка мёда для Мишеньки. Внуку четыре года, и мёд он ест только из «своей» банки — с божьей коровкой на крышке. Ещё я везла рассаду поздних помидоров, которую Света просила ещё в мае, да так и не забрала, и старый Димин свитер, серый, с оленями. Сама вязала, когда сыну было лет десять. Он из него давно вырос, а Мишке на прохладные вечера будет в самый раз, рукава только подвернуть.
Электричку я перепутала. На вокзале повесили новое расписание, я сощурилась, увидела знакомое «10:05» и обрадовалась, что не придётся сидеть на лавке. Только в вагоне, когда контролёр пробил билет, сообразила: это другая, ранняя, и на станцию я приеду на целый час раньше, чем обещала сыну. Звонить не стала. Дима по субботам отсыпается, Света с малышом возится — чего я буду их дёргать? Дойду сама, дорогу знаю: через поле, мимо колонки и вдоль берёзок, минут двадцать.
Дачу эту Дима купил девять лет назад. Тогда ещё с Ларисой, с первой женой. Участок был запущенный, домик — сарай сараем, крыша течёт, печка дымит. Лариса туда за всё время раза три приехала, отмахивалась от комаров и говорила, что это «не отдых, а каторга». Развелись они через четыре года. Дочка у них, Настя, сейчас ей тринадцать, живёт с матерью, к отцу приезжает по выходным.
А поднимал эту дачу Дима уже со Светой. Точнее, Света её поднимала. Это она уговорила снести старый домик и поставить новый, из бруса, с верандой и настоящей печкой с изразцами. Деньги на это ушли её — от продажи бабушкиной комнаты. Девятьсот тысяч с лишним. Я тогда ещё удивлялась: надо же, не пожалела девочка, в мужнину дачу вложила. А Света только смеялась: «Галина Петровна, какая разница, чья. Мы же семья».
Калитку я открыла тихо — у неё щеколда с секретом, надо приподнять и вбок. Старый рыжий Бублик даже не гавкнул, только хвостом по траве постучал и снова закрыл глаза. Я поставила сумку у крыльца бани и хотела уже крикнуть «Есть кто живой?», как услышала Светин голос. Резкий, звенящий, какого я от неё за пять лет ни разу не слышала.
— Мы тут лежим с ребёнком с температурой, а ты поехал к бывшей, чтобы переставить ей шкаф? Дима, это уже ни в какие ворота!
Я замерла у ворот. Так и стояла с ящиком рассады в руках.
— Свет, не кричи, Мишку разбудишь, — голос сына был усталый, тихий.
— Он не спит, он лежит и смотрит мультик! У него тридцать восемь и два! Я тебе в восемь утра звонила, ты где был? «Я у Ларисы, там шкаф надо переставить, у неё спина». У неё спина! А у меня что? У меня ребёнок всю ночь горел, я одна его обтирала, одна сироп вливала, он плевался!
— Я же приехал.
— В одиннадцатом часу! Дима, это какой раз за месяц? Посчитай. Кран у неё потёк — ты едешь. Настьке, видите ли, надо ноутбук настроить — ты едешь. Теперь шкаф. Ты мне скажи честно: ты к ней вернуться хочешь?
— Да ты с ума сошла.
— Тогда объясни!
Тишина. Я слышала, как на веранде скрипнул стул. Как кто-то налил воду из графина. Как в доме тоненько, по-детски кашлянул Мишка.
— Не могу пока объяснить, — сказал Дима. — Потерпи. Две недели. Потом всё расскажу.
— Две недели… — Света засмеялась, и этот смех был хуже крика. — Знаешь, как это называется? Это называется «я пока выбираю». Всё, Дима. Хватит. Доболеет Мишка, и мы уедем к моей маме. А ты езжай к Ларисе, шкафы двигать.
Хлопнула дверь в дом. Сын остался на веранде один. Я видела его сквозь кусты сирени: сидит, сгорбился, лицо в ладонях. Тридцать шесть лет мужику, а сидит, как в третьем классе, когда я его за двойку по русскому отчитывала.
Я вернулась к калитке, открыла её ещё раз — уже громко, со скрипом, — и крикнула на весь участок:
— Димочка! Это я! Перепутала электричку, приехала раньше!
Он вскочил так, будто его кипятком облили.
— Мам? Ты же к двенадцати…
— Должна была, да вот видишь. Старая стала, цифры путаю. — Я сунула ему ящик. — Держи, Светины помидоры. А где мой? Где Мишка?
— Мишка заболел, — Дима отвёл глаза. — Температура.
— Ну вот, а я как раз с мёдом.
Я прошла в дом, делая вид, что ничего не слышала. Это у меня хорошо получается, за шестьдесят три года научилась. Света стояла у плиты спиной ко мне и слишком усердно мешала что-то в кастрюльке. Кастрюлька была пустая.
— Светочка, здравствуй. Где мой больной?
Она обернулась, улыбнулась. Глаза красные, нос распух, но улыбнулась — воспитанная девочка, ничего не скажешь.
— Здравствуйте, Галина Петровна. Он в маленькой комнате. Только осторожно, он сегодня капризный.
Мишка лежал под пледом в окружении машинок, щёки пунцовые, чёлка прилипла ко лбу. Увидел меня, заулыбался, протянул ручки:
— Баба Галя! А у меня тепелатула!
— Знаю, зайчик, знаю. А я тебе божью коровку привезла.
Баночку он схватил обеими руками и прижал к груди, как клад. Я посидела с ним, потрогала лоб, спросила у Светы, что давала и когда. Всё она делала правильно: и сироп по весу, и тёплое питьё, и с педиатром по телефону договорилась на понедельник, если не спадёт. Толковая она у меня. Я Свету вообще полюбила сразу — после Ларисы-то, которая за четыре года брака ни разу мне сама не позвонила, только через Диму «передай маме привет».
Мы пили чай на кухне, а Дима ушёл «проверить насос». Света молчала, крутила в руках чашку с отбитой ручкой. Потом вдруг сказала, не поднимая глаз:
— Вы ведь слышали, да?
Я не стала врать.
— Слышала, Светочка. Немного.
— Мне стыдно, что я так кричала.
— А мне стыдно, что я сына таким вырастила, — сказала я. — Что он от жены что-то прячет.
Она посмотрела на меня, и я увидела, как дрожит у неё подбородок.
— Галина Петровна, я не ревнивая. Честное слово. Я понимаю, что там Настя, что он отец, что надо помогать. Я сама ему говорю: езжай к дочке, своди в кино, в аквапарк. Но это же не Настя. Это Лариса. Каждую субботу. И он врёт. Он даже врать не умеет, у него уши краснеют.
— Это у него с детства.
— Вот. Посмотрите.
Она протянула мне телефон. Там был снимок экрана — сообщение, которое пришло Диме, а Света его увидела, когда он оставил телефон на зарядке: «Спасибо, что приехал. Жду в следующую субботу, не забудь документы». И красное сердечко.
— Какие документы? — спросила я.
— Вот и я спросила. А он: «Настины, для школы». Какие школьные документы в июле, Галина Петровна?
Я вернула ей телефон. В голове у меня что-то неприятно щёлкнуло. Не про любовь щёлкнуло. Про документы.
С насосом Дима возился часа два, хотя насос, по-моему, прекрасно работал. Потом полол грядку, которую полоть было не надо. Потом полез на крышу бани поправлять конёк. Всё что угодно, лишь бы не заходить в дом. Света тоже держалась от него подальше: то стирала, то Мишку поила, то молча резала салат. Они ходили по участку, как два соседа по коммуналке, которые давно друг с другом не здороваются.
Вечером, когда Мишка уснул — к шести температура упала до тридцати семи и четырёх, — я вышла к сыну. Он сидел у мангала, хотя мангал был холодный.
— Дим. Поговорим?
— Мам, не начинай.
— Я ещё и не начинала. Ты мне одно скажи: ты Свету любишь?
— Люблю.
— А Ларису?
Он фыркнул точно так же, как фыркал отец, царствие ему небесное.
— Мам, Ларису я даже в лучшие годы не очень… Ну ты сама знаешь.
— Знаю. Тогда что ты у неё забыл по субботам?
— Не могу сказать.
— Кому не можешь? Матери?
— Никому пока. — Он встал. — Мам, правда. Я сам разберусь. Не надо мне помогать, я взрослый.
И ушёл в баню, дверью хлопнул. Взрослый.
Мне постелили на веранде, на старом раскладном диване, который ещё с прежнего домика перетащили. Я долго не могла уснуть. Над ухом звенел комар, за стенкой тихонько похрапывал Мишка, где-то у соседей гудел телевизор. Около часа ночи скрипнула банная дверь. По тропинке прошуршали шаги — к дальнему углу участка, где старая яблоня и компостная куча. Там у Димы ловит связь лучше всего, он всегда туда уходит звонить.
Ночь была тихая, безветренная, и я слышала каждое слово, хоть он и говорил вполголоса.
— Лар, ну я же сказал — наскребу. Триста сейчас, остальное к зиме… Нет, больше не могу, у меня нет больше… Да понимаю я, что суд. Не надо суда, пожалуйста… Потому что это её деньги, Лариса! Её, бабушкины! Она их в дом вложила, а дом на мне… Если она узнает, что из-за меня может всё потерять… Лар. Я тебя прошу. Как человека прошу. Не подавай. Я в субботу приеду, всё сделаю, что скажешь.
Потом он долго молчал, слушал. Потом сказал: «Ладно. Спокойной ночи», — и пошёл обратно. Мимо веранды. Я лежала, закрыв глаза, и дышала ровно, как спящая. А сердце колотилось так, что, казалось, диван под ним пружинит.
Суд. Триста тысяч. Её деньги, дом на мне.
Это было не про шкаф. И не про любовь. Это было про дачу.
Утром я встала раньше всех. Поставила чайник, нарезала хлеб, достала из сумки огурцы. Дима вышел из бани помятый, с красными глазами — видно, тоже не спал. Света с Мишкой ещё не проснулись.
— Садись, — сказала я. — Чай налила.
Он сел. Я села напротив и сложила руки на столе, как когда-то на родительском собрании.
— Я слышала ночью, как ты с Ларисой говорил. Про суд. Про триста тысяч. Про Светины деньги.
Он побелел. Потом покраснел. Уши, конечно, первыми.
— Мам, ты что, подслушивала?
— Ты под яблоней стоял, а я на веранде лежала. Тут до яблони пятнадцать шагов, ночью слышно, как у соседей кот чихает. Рассказывай. Всё рассказывай, Дима. Иначе я сейчас разбужу Свету и расскажу ей сама то, что слышала. А слышала я, поверь, достаточно, чтобы она собрала вещи.
Он долго смотрел в чашку. Потом выдохнул, будто из него весь воздух вышел.
— Весной Настя выложила фотки с дачи. Ну, у себя, в соцсети. Новый дом, веранда, печка, мы все на крыльце. Красиво же получилось, она гордилась. А Лариса увидела. Через неделю звонит: «Поздравляю. Дом-то какой отгрохали. А ты помнишь, что дача куплена в браке? Со мной в браке?»
— И что?
— А то, мам. Совместно нажитое имущество. Мы, когда разводились, ничего не делили. Квартира съёмная была, машину продали, деньги пополам. А про дачу даже не вспомнили. Ей она была не нужна, она её терпеть не могла. А теперь, говорит, нужна. У неё новый муж, они квартиру хотят брать, на первый взнос не хватает. Она к юристу сходила. Юрист сказал: раз ты не знала, что твои права нарушают, — значит, срок не пропущен. Три года считаются не с развода, а с того дня, как узнала, что бывший муж тебя, так сказать, выставил. А она якобы узнала только из Настиных фоток.
— Ну и пусть половину участка просит. Участок-то сколько стоит — копейки.
— Мам, она не участок просит. Она говорит: «Дом стоит на земле, земля общая, значит, и дом наполовину мой. Или суд, или миллион двести». А дом на Светины деньги строился. Официально всё на мне, Света нигде не записана, ни в одной бумажке. Если Лариса в суд пойдёт и хоть что-то отсудит, выходит, Светины бабушкины деньги уйдут моей бывшей жене. Ты понимаешь? Я Свете даже сказать это не могу. Она же в меня поверила. Она последнее вложила.
— И ты решил, что лучше ездить к Ларисе шкафы двигать?
— Я решил её задобрить, — он потёр лицо. — Думал, если буду помогать, по-хорошему, она смягчится. Договорились, что я отдам ей триста тысяч, и она подпишет у нотариуса соглашение, что на дачу не претендует. Триста я занял у Серёги с работы. Она сначала согласилась, потом говорит: «Мало. Пятьсот». Потом опять триста, но чтобы я ей то сделал, это сделал. Шкафы, краны, полки. Она меня за мальчика держит, мам. Ей нравится, что я бегаю. А я бегаю, потому что боюсь суда. Потому что если Света узнает…
— Света уже знает, — сказала я. — Не про дачу. Про то, что муж врёт и каждую субботу к бывшей ездит. Ты думаешь, это лучше?
Он промолчал.
Я смотрела на него и вспоминала, как девять лет назад он приехал ко мне сияющий: «Мам, я участок нашёл! Шесть соток, речка рядом, лес. Только денег не хватает». И как я тогда достала из шкафа конверт.
— Дима, — сказала я медленно. — А на какие деньги ты эту дачу покупал?
— Ну… На наши. Мы копили.
— Сколько вы копили?
— Ну, тысяч тридцать было, может, сорок.
— А стоила она сколько?
— Четыреста восемьдесят.
— А остальные откуда?
Он поднял на меня глаза, и я увидела, как до него доходит. Медленно, как до жирафа, — отец так про него говорил.
— Мам… Это же ты дала. Бабушкин дом.
— Я дала. Четыреста пятьдесят тысяч. От продажи маминого дома в Кленовке. Помнишь, как ты сам туда ездил покупателям показывать? Дом продали в марте, а в апреле ты купил дачу.
— Ну да. Но это же… ты нам дала. Семье.
— Нет, сынок. Я дала тебе. Лично. — Я встала и пошла к сумке. — Подожди.
Документов при мне, конечно, не было. Но я точно знала, где они лежат. В серванте, на нижней полке, в коробке из-под сапог, перетянутой аптечной резинкой. У меня там всё: и свидетельство о приватизации, и папины грамоты, и квитанции за свет за последние пять лет.
— Тогда, девять лет назад, — сказала я, — у меня соседка была, Зинаида Фёдоровна. Помнишь, с третьего этажа? Она всю жизнь у нотариуса помощницей проработала. Я ей говорю: «Зина, сын дачу покупает, я ему деньги от маминого дома отдаю». А она мне: «Галя, не вздумай наличными в руки. Переведи на его личный счёт и напиши в назначении платежа, что это подарок сыну. И договор дарения денег составь, хоть простой, на листочке, и пусть оба подпишете. Жена у сына — сегодня одна, завтра другая, а деньги должны остаться за ним». Я тогда, помню, даже обиделась. Думала, чего она Ларису хоронит, они ж только поженились. А бумагу сделала. Потому что Зина плохого не посоветует.
Дима смотрел на меня, не мигая.
— И что это значит?
— А это значит, что, если я правильно помню, что мне Зина тогда объясняла, то подарок, который получил один из супругов, — это его личная вещь. Не общая. И то, что на этот подарок куплено, — тоже личное. Если можно доказать. А доказать можно: перевод с моей книжки на твою карту с пометкой «дар», договор дарения, договор купли-продажи дома в Кленовке с датами. Всё один к одному. Значит, из четырёхсот восьмидесяти тысяч общими с Ларисой были тридцать. Ну сорок. На них она, может, и имеет право. На половину от них. Тысяч пятнадцать–двадцать. А никак не на миллион двести.
Сын закрыл лицо руками. Плечи у него задрожали — то ли смеялся, то ли плакал.
— Мам. Я четыре месяца… Я четыре месяца ей шкафы двигал.
— Двигал, — согласилась я. — И врал жене. И чуть семью не потерял. Потому что постеснялся прийти к матери и спросить. «Я взрослый, я сам».
— Я не думал, что это важно. Ну, откуда деньги…
— Вот поэтому и не надо самому. Надо людей спрашивать. Юриста нормального, а не твою гордость.
Тут на кухню, шлёпая босыми ногами, вошла Света с Мишкой на руках. Мишка был бледненький, но уже весёлый, в руке сжимал свою баночку с божьей коровкой.
— Доброе утро, — сказала Света, глядя мимо мужа. — Температура тридцать шесть и восемь. Кажется, прошло.
— Вот и хорошо, — сказала я. — Садись, Светочка. Дима тебе сейчас кое-что расскажет. Всё расскажет, с самого начала. А я пока с Мишкой пойду Бублика кормить.
Дима посмотрел на меня умоляюще. Я сделала вид, что не заметила. Взяла внука на руки и вышла.
Бублика мы кормили долго. Потом смотрели, как по забору ползёт улитка. Потом рвали одуванчики и дули на них. Мишка хохотал, а я краем глаза поглядывала на веранду. Сначала там было тихо. Потом Света что-то сказала громко — я не разобрала. Потом опять тихо. Потом Дима встал и ушёл в дом, а Света осталась сидеть, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку.
Когда я вернулась, она подняла на меня глаза.
— Галина Петровна. Вы знали?
— Со вчерашней ночи, — честно сказала я.
— Четыре месяца, — сказала она тихо. — Четыре месяца я думала, что он к ней вернуться хочет. Я ночами не спала. Я маме звонила, плакала. Я уже квартиру в городе смотрела, куда мы с Мишкой пойдём. А он… Он меня от моих же денег защищал. Тайком. Как будто я маленькая. Как будто я бы не поняла.
— Он дурак, — сказала я. — Мой сын. Хороший, но дурак. Боялся, что ты его разлюбишь, если узнаешь, что из-за него можешь без денег остаться.
— А то, что я его разлюблю, потому что он врёт, — этого он не боялся?
Мне нечего было ответить.
Мы сидели на веранде вдвоём и молчали. Из дома доносилось, как Дима гремит посудой в раковине — моет то, что давно чистое. Мишка тянул меня за рукав и показывал божью коровку на крышке: «Баба, смотри, у неё семь точек, а у меня целых девять машинок». Света вдруг улыбнулась сквозь слёзы, первый раз за два дня, и сказала: «Ладно. Разберёмся».
В город я уехала в воскресенье вечером, на последней электричке. Дома, не разуваясь, пошла к серванту. Коробка из-под сапог стояла там, где и должна была стоять, — за стопкой старых журналов «Здоровье». Резинка на ней рассохлась и лопнула, как только я её тронула.
Я перебирала бумаги до полуночи. Вот договор продажи маминого дома в Кленовке — март, девять лет назад, покупатели Ковалёвы, сумма четыреста шестьдесят тысяч. Вот выписка со сберкнижки: пришло столько-то, через неделю ушло четыреста пятьдесят. Вот чек о переводе на карту Дмитрия Сергеевича, и в назначении платежа моим почерком — операционистка тогда ещё удивилась и переспросила — «дарение сыну на покупку земельного участка». И вот он, листочек в клеточку, аккуратно сложенный вчетверо: «Договор дарения денежных средств. Я, такая-то, дарю своему сыну такому-то денежные средства в размере…» Две подписи. Моя, круглая, и Димина — размашистая, с загогулиной, он тогда только расписываться по-взрослому научился.
Я сидела над этой бумажкой и почему-то плакала. Не от радости даже. От того, как всё просто. Четыре месяца мой сын ездил через весь город двигать мебель бывшей жене, а ответ лежал у меня в серванте за журналами.
Утром я позвонила Зинаиде Фёдоровне. Она давно переехала к дочери в Берёзовский, но голос у неё остался прежний — бодрый, чёткий, как у диктора.
— Галя! Сто лет! Ну, рассказывай.
Я рассказала. Зина слушала, хмыкала, а в конце засмеялась.
— Молодец, что бумаги сохранила. Ну смотри. Всё, что супруг получил в дар, — его личное, в общий котёл не идёт. Это закон, семейный кодекс, там чёрным по белому. И если на подаренные деньги что-то купили — тоже личное, но это уже доказывать надо, что деньги именно те. У тебя цепочка есть: продала дом, перевела сыну с пометкой, через две недели он купил участок. Суд такое любит, когда всё по датам сходится. Так что Лариса эта может рассчитывать разве что на половину тех самых тридцати тысяч, что они вдвоём добавляли. А дом, который после развода на деньги новой жены построили, — тут она вообще сбоку припёка. Её юрист, небось, её пугать научил, а не судиться.
— Зин, а что дальше делать?
— Копии сделай и заверь. Оригиналы из дома не носи. А бывшей покажи копии. И пусть сын к нормальному юристу сходит, чтобы соглашение с ней составить по-человечески, у нотариуса. А лучше знаешь что? Пусть сын сразу жене своей долю в даче оформит. Долю подарит. Раз её деньги в доме — пусть и в бумагах она будет. Чтобы в следующий раз никто не пугал. Ни бывшая, ни будущая.
Я записала всё в тетрадку, по пунктам, как в молодости в институте.
В субботу к Ларисе поехала я. Одна. Диме сказала накануне по телефону: «Сиди дома. С женой сиди. Шкафы я сама двигать буду».
Лариса жила в новом районе, в высотке, где лифт разговаривает женским голосом. Дверь она открыла в халате, с полотенцем на голове, и лицо у неё сразу вытянулось.
— Галина Петровна? А Дима где?
— Дима дома, Ларочка. С женой и с сыном. Можно войти? Я ненадолго.
Она помедлила, но пустила. В прихожей стоял тот самый шкаф — высокий, светлый, с зеркальной дверцей. Я не удержалась, провела по нему пальцем.
— Этот, что ли, переставляли?
— Этот, — Лариса поджала губы. — А что?
— Ничего. Хороший шкаф. Крепкий.
Мы сели на кухне. Кухня у неё была красивая, глянцевая, всё блестит — совсем не то, что на даче с комарами. Я достала из пакета папку и положила на стол.
— Лариса, я пришла по-хорошему. Ты мне не чужая всё-таки, ты мать моей внучки. Поэтому говорю прямо. Ты требуешь с Димы половину дачи. Или миллион двести. Так?
— Я требую то, что мне по закону положено, — она выпрямилась. — Дача куплена в браке. Значит, общая.
— Куплена в браке, — кивнула я. — Только на мои деньги. Подаренные сыну. Лично ему.
Я открыла папку и разложила копии веером, как пасьянс. Договор продажи дома в Кленовке. Выписка. Перевод с пометкой. Договор дарения с двумя подписями. Договор купли-продажи участка — дата через шестнадцать дней после перевода.
Лариса читала долго. Я видела, как у неё двигаются глаза — сверху вниз, сверху вниз. Потом она отодвинула бумаги.
— Это ничего не доказывает. Мало ли что вы там написали.
— Может, и не доказывает, — легко согласилась я. — Это суд решит. Хочешь — подавай. Только вот что тебе ещё скажу. Твой юрист тебе рассказал, что тот, кто проигрывает, платит судебные расходы другой стороне? Экспертизы там, оценка дома, адвокат. Это немалые деньги, Лара. И рассказал ли он тебе, что дом, построенный после вашего развода на деньги другой женщины, к тебе вообще отношения не имеет? А участок твой общий с Димой — это тридцать тысяч. Вот ваша общая часть. Половина — пятнадцать.
— Пятнадцать тысяч, — повторила она и вдруг засмеялась. Нехорошо засмеялась, зло. — Пятнадцать. А я-то думала…
— Думала, что Дима испугается и принесёт тебе миллион в зубах. Он и испугался. Он четыре месяца боялся. Ты ведь знала, что он Свете ничего не говорит? Знала. И этим пользовалась. Сообщения ему писала с сердечками. Документы, говоришь, не забудь. Ты понимала, что их жена прочитает?
Лариса отвернулась к окну. Долго молчала. Потом сказала, не оборачиваясь:
— А вы знаете, каково это? Четыре года мы с ним жили. Я ему говорила: давай ремонт, давай в отпуск, давай хоть на море. А он: «Лар, денег нет, Лар, потом». Потом развелись. И вот я смотрю Настины фотографии — а там дом. С верандой. С печкой расписной. Красивый. И эта его новая стоит на крыльце, улыбается. Значит, для неё — пожалуйста, всё, а для меня — «потом». Мне обидно стало. Понимаете? Просто обидно. А юрист сказал: можно попробовать. Я и попробовала.
Я посмотрела на неё — на эту красивую, ухоженную, злую женщину в глянцевой кухне — и мне вдруг стало её жаль. Совсем чуть-чуть.
— Ларочка, — сказала я. — Не для неё это всё. Это она сама. На свои деньги. Своими руками. Дима там только гвозди держал. Ты от Димы ничего не недополучила. Он и тогда был такой, и сейчас. Просто рядом с ним теперь другая женщина, которая не ждёт, а делает.
Она дёрнула плечом.
— Что вы хотите?
— Я хочу, чтобы ты пошла с Димой к нотариусу и подписала соглашение. Что дача — его личное имущество и претензий ты не имеешь. А пятнадцать тысяч за вашу общую долю я тебе сама отдам. Сейчас. Наличными. Чтобы по-честному, чтобы ты потом не говорила, что тебя обобрали.
Я достала из сумки конверт — я его приготовила заранее, пятнадцать тысяч купюрами по тысяче, из «гробовых», как говорила моя мама. Положила на стол рядом с папкой.
Лариса смотрела на конверт. Потом на меня. Потом снова на конверт.
— А триста тысяч, которые он мне обещал?
— Он тебе их не отдавал?
— Не успел.
— Вот и хорошо. Значит, и не отдаст. Он их у друга занимал, отдавать будет. Настю бы лучше в лагерь на эти деньги отправил.
Она помолчала ещё. А потом вдруг устало сказала:
— Ладно. Пусть звонит, договоримся на нотариуса. Конверт заберите. Не нужны мне ваши пятнадцать тысяч.
— Нет, Лара, — я подвинула конверт к ней. — Возьми. Это твоё по закону. Я хочу, чтобы всё было чисто. Чтобы через три года никто не вспомнил про шкафы.
Она взяла. Не глядя на меня, сунула в карман халата.
Уже в прихожей, когда я надевала туфли, она вдруг спросила:
— А Настя знает?
— Про что?
— Про всё это.
— Нет. И не узнает, если ты сама не расскажешь. Она-то тут точно ни при чём. Она просто фотографии красивого дома выложила. Гордилась папой.
Лариса кивнула и закрыла за мной дверь. Лифт сказал мне женским голосом: «Первый этаж». Я вышла на улицу и минут пять просто стояла у подъезда, дышала. Руки тряслись, как после экзамена.
Диме я позвонила прямо с остановки. Он схватил трубку после первого же гудка, будто сидел над телефоном.
— Мам! Ну что? Как она?
— Сходите к нотариусу на следующей неделе. Она согласна.
В трубке стало тихо. Так тихо, что я подумала — связь оборвалась.
— Дим? Ты тут?
— Тут, — голос у него сел. — Мам, ты как это сделала? Я четыре месяца…
— Я ей бумажки показала, сынок. И поговорила по-женски. Ты с ней четыре месяца шкафы двигал, а надо было один раз сесть и поговорить. Да не с ней даже. Со мной. Со Светой. Со знающим человеком.
— А деньги? Триста тысяч? Она про них спрашивала?
— Спрашивала. Не будет никаких трёхсот. Завтра же отдай Серёже всё, что у него занимал, пока не потратил. И извинись перед ним, что голову морочил.
— Мам… — Он всхлипнул. Взрослый мужик, тридцать шесть лет, отец двоих детей, стоял где-то там у себя на даче и всхлипывал в трубку. — Мам, я думал, я всё потеряю. И дачу, и Свету, и Мишку. Я правда думал, что так будет.
— А потерял бы, — сказала я. — Только не из-за Ларисы. Из-за своего молчания. Иди к жене. Расскажи ей, чем кончилось. Сам расскажи, не жди меня.
— Хорошо, мам.
— И шкафы больше никому не двигай. Кроме собственной жены.
Он засмеялся сквозь слёзы. И я тоже засмеялась — прямо на остановке, так что женщина с тележкой посмотрела на меня с подозрением. Подошёл мой автобус, и я поехала домой. Всю дорогу смотрела в окно и думала: вот ведь как бывает. Одна старая бумажка в клеточку, подписанная девять лет назад, — и целая семья уцелела.
К нотариусу они сходили через неделю. Соглашение было на двух листах, я потом читала: имущество такое-то признаётся личной собственностью Дмитрия Сергеевича, бывшая супруга претензий не имеет, компенсация получена. Всё. Четыре месяца нервов — два листа бумаги и полчаса в очереди.
А ещё через месяц Дима оформил договор дарения. Подарил Свете половину дачи — и земли, и дома. Сам. Без моих подсказок. Точнее, после одной моей подсказки, но решил сам, я видела. Зарегистрировали через МФЦ, выписку из реестра Света потом принесла мне показать. Там теперь две строчки: он и она. По одной второй.
— Галина Петровна, — сказала она тогда, — зачем он это сделал? Я же не просила.
— Затем, чтобы тебе больше никогда не пришлось гадать, куда он ездит по субботам. И чтобы твои бабушкины деньги были твоими. Хоть на бумаге.
Она заплакала. А потом обняла меня так крепко, что у меня хрустнуло что-то в спине.
Мир у них наладился не сразу. Света ещё долго ходила задумчивая. Долго переспрашивала: «Ты где был?», «А почему так долго?» — и Дима терпеливо отвечал, показывал чеки, фотографии, один раз даже видеозвонок из магазина сделал, чтобы показать, что стоит у кассы с картошкой. Доверие — оно как стекло: разбить быстро, а склеить так, чтобы не было видно, — почти невозможно. Но они клеили. Вдвоём.
А в сентябре на даче был праздник — Мишке исполнилось пять. Пришла и Настя, привезла брату огромную пожарную машину. Бегали они по участку вдвоём, визжали, Бублик за ними трусил. Дима жарил шашлыки, Света накрывала на веранде. А я сидела в плетёном кресле, закутавшись в тот самый серый свитер с оленями, — Мишке он оказался велик, и я его забрала обратно.
— Мам, — сказал Дима, подсев ко мне с тарелкой. — Спасибо тебе.
— За что?
— За бумажку. За то, что тогда Зинаиду Фёдоровну послушала.
— Ты меня не за бумажку благодари, — сказала я. — Ты себе запомни: когда страшно — не прячься. Иди и говори. Жене говори, матери. А то в следующий раз шкафом не отделаешься.
Он засмеялся и поцеловал меня в макушку. Как в детстве, только наоборот.
А Мишка потом подошёл ко мне и шёпотом, очень серьёзно, спросил:
— Баба Галя, а у тебя ещё есть мёд с божьей коровкой?
Есть, мой хороший. Для тебя у меня всегда есть.
Вот я теперь думаю. Сын четыре месяца врал жене. Не из-за другой женщины — из-за страха, из-за гордости, из-за того, что хотел сам всё решить и уберечь её. Света его простила. А вы бы простили? Или ложь — это ложь, с какими бы благими намерениями она ни была? И ещё один вопрос не даёт мне покоя: правильно ли я сделала, что поехала к Ларисе сама, вместо сына? Или это было не моё дело — взрослый ведь мужик? Напишите в комментариях, как вы считаете, — мне правда важно знать, на чьей вы стороне.
И подписывайтесь на канал, если вам близки такие истории, — впереди ещё много жизненного, о чём хочется поговорить.
