Ключ в замке повернулся как раз тогда, когда Аня раскладывала по тарелкам котлеты, и она сразу узнала этот звук. Так открывала дверь только Галина Петровна: с нажимом, в два оборота, хотя замок давно поддавался с одного. Витя дернулся на табуретке, но в прихожую не пошел. Он подтянул к себе хлебницу и начал отламывать от батона корку мелкими кусочками.
– Сидите? – Галина Петровна вошла на кухню прямо в пальто, с сумкой на локте. – Правильно, я как раз к ужину успела.
Аня достала из шкафа третью тарелку. Свекровь села на ее место у окна, хотя свободный стул стоял рядом, и поставила сумку на подоконник, прямо на блокнот, в который Аня каждый вечер записывала расходы.
– Мам, ты бы разделась, – сказал Витя, глядя в хлебницу.
– Я ненадолго, я по делу пришла. – Галина Петровна взяла вилку, повертела ее в пальцах и положила обратно. – Аня, в понедельник ты идешь в банк и оформляешь кредит на семьсот тысяч. Я все узнала, тебе дадут без поручителей. У тебя зарплата белая, и ни одной просрочки за всю жизнь не было.
Аня переспросила сумму, потому что решила, что ослышалась. Свекровь повторила ее громче и раздельнее, как глуховатой соседке на лавочке.
– Какой кредит? Зачем?
– Затем, что у Вити просрочки, и к декабрю на него подадут в суд. – Галина Петровна подняла брови и повернулась к сыну. – Витя, ты что, ей не сказал?
Витя жевал котлету и головы не поднимал. Аня смотрела на его макушку, на то место, где волосы у него редели уже года два, и ждала, когда он хоть что-нибудь скажет сам.
– Витя, – позвала она. – Какие просрочки?
– Ань, я хотел сам разобраться. – Он наконец поднял глаза, но смотрел мимо нее, на магниты на холодильнике. – Не получилось у меня, понимаешь? Теперь нужна помощь, вот и все.
– Тебе нужна помощь, и ты присылаешь ко мне маму?
– Я сама пришла! – Галина Петровна хлопнула ладонью по столу так, что вилка подпрыгнула и звякнула о тарелку. – Потому что если ждать, пока ты созреешь, его приставы опишут! Витя говорит, у тебя в понедельник короткий день, с обеда ты свободна. Банк работает до семи, ты прекрасно успеешь.
Аня медленно положила вилку на край тарелки. Про короткий понедельник она сказала Вите в среду, между делом, когда просила забрать из химчистки ее пальто. Выходило, что еще в среду он знал, куда она пойдет после работы, и молча взял квитанцию.
– Я не буду брать кредит, – сказала она.
– Как это не будешь? – Свекровь даже привстала. – Это твой муж! Ты ему жена или кто вообще? Ты его в беде бросишь из-за каких-то денег?
– Из-за семисот тысяч, Галина Петровна, про которые я сегодня слышу первый раз.
– Да ты их только и видишь, что в своих бумажках! Всю жизнь сидишь и считаешь, считаешь! А человек тем временем пропадает!
Она вскочила, задела локтем сумку, и та поехала с подоконника вместе с блокнотом Ани. Сумку Галина Петровна подхватила на лету, а блокнот, упавший на пол, отпихнула носком сапога под батарею. Витя все это время отламывал корку, и на клеенке перед ним выросла горка крошек.
Мать ушла в десятом часу, и Витя сразу закрылся в ванной и пустил воду на полную. Аня достала блокнот из-под батареи, стряхнула с обложки пыль и встала в коридоре у двери. Вода шумела минут пятнадцать, потом Аня просто толкнула дверь плечом, потому что защелку Витя обещал поменять еще весной, когда они впервые сели считать деньги на ремонт.
– Рассказывай, – сказала она. – Все, с самого начала.
Витя сидел на бортике ванны в носках и держал в руке телефон экраном вниз. Он сказал, что сначала полетела коробка передач на машине, и в сервисе насчитали двести сорок тысяч, а потом знакомый Саша предложил ему партию кофемашин по оптовой цене. Перепродать их на Авито с наценкой казалось делом на месяц, но половина машин пришла с браком, а остальные до сих пор стояли у Саши в гараже.
– Сколько всего? – спросила Аня.
– Ну, около семисот. Может, чуть больше, я точно не считал.
– Ты не считал? Витя, ты кредиты брал и не считал?
– Да что ты прицепилась к цифрам! Мама же сказала, семьсот.
– Мама сказала. – Аня прислонилась к косяку. – Мы с марта откладываем на кухню и на проводку. У холодильника розетка искрит, я удлинитель через всю кухню тяну и каждое утро об него спотыкаюсь. А ты в это время покупаешь кофемашины?
– Я все верну до конца года, ты только закрой просрочки, чтобы они от меня отстали.
– Покажи договоры, выписки и графики платежей. Все, что у тебя есть.
Витя встал так резко, что телефон соскользнул с колен на кафель. Он поднял его, вышел в комнату, и Аня пошла за ним, потому что разговор был еще далеко не закончен.
– Ты со мной разговариваешь как в банке! – закричал он и швырнул пульт от телевизора на диван, пульт отскочил на пол, и из него выпала крышка с батарейками. – Я тебе муж или клиент?! Договоры ей подавай! Тебе эти деньги на кухню дороже меня, вот и все! Сидишь на своей копилке, как курица на яйцах!
– Пока я не увижу бумаги, про деньги мы с тобой больше говорить не будем.
Она сняла с кровати его подушку, сунула ему в руки вместе с пледом и закрыла дверь спальни изнутри. Витя еще долго ходил по комнате и что-то бормотал, а потом Аня услышала, как он ползает по полу и ищет укатившуюся батарейку.
В субботу утром позвонила Галина Петровна и ровным голосом попросила приехать поговорить как взрослые люди, без Вити. Аня купила по дороге медовик в кулинарии, потому что с пустыми руками к свекрови не ходила ни разу за девять лет, и в автобусе держала коробку на коленях, чтобы не помять.
Галина Петровна открыла дверь в фартуке и приняла торт без улыбки. На кухне у нее все было как всегда: календарь с котятами на холодильнике, клеенка в мелкую розу, радио, бормочущее про погоду. Телефон лежал на столе, и пока свекровь резала медовик, он дважды пиликнул, и на экране высветилось имя Нина.
– Я все рассказала Нине, Люде и Сереже двоюродному, – сказала Галина Петровна, не поворачиваясь. – Пусть знают, какая у Вити жена. Он тонет, а она сидит с деньгами и ручки сложила.
– Галина Петровна, у меня нет никаких денег, у нас есть общие накопления на ремонт.
– Есть, нет, какая разница. – Свекровь поставила перед ней тарелку с куском медовика. – Я тебе по-хорошему предлагаю. Давай я оформлю кредит на себя, мне дадут, у меня пенсия. А платить будет Витя, тебя это вообще не коснется.
– Из чего он будет платить? Из нашей общей зарплаты?
– Из своей!
– Своей ему на текущие кредиты не хватает, раз дошло до просрочек. – Аня отодвинула тарелку. – Я готова разговаривать про семейный бюджет. Пусть Витя покажет все документы, все до одного договора, и мы вместе распишем, как это гасить, по месяцам.
Галина Петровна выпрямилась, и нож у нее в руке замер над тортом.
– Ты моего сына допрашивать собралась, как вора? – Голос у нее стал высоким и тонким. – Я его одна растила, я его в девяностые в одних ботинках по три зимы водила, и я ни разу ему таких вопросов не задавала! А ты кто такая, чтобы с него отчет требовать?!
– Я его жена, и платить вы предлагаете мне.
– Жена! – Галина Петровна бросила нож в раковину, он ударился о металл и отскочил на сушилку. – Была бы женой, не считала бы! Забирай свой торт!
Она сгребла коробку с медовиком и сунула ее Ане в руки, крышка не закрылась, и сладкая крошка посыпалась на рукав куртки. Аня молча обулась в прихожей, оставила коробку на обувной тумбочке и вышла. Дверь за ней закрылась не до конца, и, пока Аня ждала лифт, она отчетливо слышала голос свекрови:
– Витенька, она у тебя слишком много о себе думать стала. Ничего, сынок, я с ней разберусь.
В воскресенье Витя с утра уехал к Саше в гараж разбираться с кофемашинами, а на кухонном столе остались бумаги, которые он собирался в понедельник нести в банк. Аня вытирала стол после завтрака и сдвинула стопку, и верхний лист съехал на край. Это была распечатка операций по его карте за полгода, с синим логотипом банка в углу.
Она читала ее машинально, как читала чужие выписки на работе, пока палец не остановился на строчке от четырнадцатого августа: перевод сто восемьдесят тысяч рублей, получатель Галина Петровна К. Аня перечитала строчку три раза, потом взяла телефон и открыла фотографии за август. В галерее нашлись снимки из мебельного магазина, где она стояла перед кухонным гарнитуром с фасадами цвета топленого молока, и Витя тогда сказал, что лучше подождать до весны, потому что сейчас туго.
Витя вернулся к обеду, веселый и замерзший, с пакетом мандаринов. Аня положила перед ним распечатку и прижала строчку пальцем.
– Это что такое?
Он посмотрел, и улыбка у него съехала куда-то вбок.
– Мама хранила мои деньги, чтобы я не потратил.
– Хранила? И где они сейчас?
– Ну, то есть я ей помог с ремонтом. – Витя поставил пакет на табуретку, и мандарины раскатились по полу. – У нее там на балконе… В общем, помог.
– С каким ремонтом, Витя? – Аня сама не заметила, как перешла на крик. – Мы с тобой в августе стояли перед этими фасадами! Я цвет выбрала, я продавщице уже телефон свой оставила, а ты мне сказал, что сейчас туго! Туго тебе было, да?! А маме на балкон сто восемьдесят тысяч не туго?!
– Я не обязан тебе отчитываться за каждую копейку, которую даю матери!
– Это не каждая копейка, это наша кухня!
Витя рванул распечатку к себе, Аня не отпустила, и лист с треском разошелся пополам. Он выругался, сгреб со стола остальные бумаги, пнул табуретку, и та боком ударилась о дверцу духовки. Пока он искал в прихожей ботинки, Аня стояла посреди кухни с половинкой листа в руке, и строчка про четырнадцатое августа осталась у нее.
– Ключи свои забыл, гений! – крикнула она в подъезд, когда за ним хлопнула дверь, и швырнула связку вниз по лестнице.
Ключи прогремели по ступенькам и остановились на площадке между этажами, но Витя за ними не вернулся. Вечером он позвонил в домофон, и Аня открыла, а потом весь вечер слышала, как он в комнате переговаривается с кем-то вполголоса и сразу замолкает, стоит ей пройти по коридору.
В понедельник Аня на работе задержалась нарочно, а когда вернулась, в прихожей стояли знакомые сапоги с высоким голенищем. На этот раз Галина Петровна позвонила в дверь, и открывал ей Витя, потому что ключ свой она в субботу, видно, решила не пускать в ход.
Свекровь сидела за кухонным столом, перед ней лежали распечатанные листы и шариковая ручка, положенная наискосок, чтобы сразу брать и подписывать. Витя стоял у холодильника и мял в руках кухонное полотенце. На столе с вечера оставалась салатница с винегретом, и Галина Петровна отодвинула ее локтем, чтобы освободить место для бумаг.
– Садись, – сказала она Ане. – Тут все посчитано. Платеж двадцать одна тысяча восемьсот в месяц, на пять лет. Ты потянешь, я твою зарплату знаю. Отделение завтра открывается в девять, перед работой и сходишь.
– Откуда вы знаете мою зарплату?
– Витя сказал, какая разница. – Галина Петровна постучала ручкой по листу. – Ты пойми, Аня, он не переживет, если ему еще раз откажут. У него давление скачет, он ночами не спит, я же вижу. Ты о последствиях думаешь? О семье ты думаешь хоть немножко, или только о своей проводке?
– Ань, ну хоть на время, – Витя шагнул от холодильника. – Ну на полгода. Я же сказал, я все верну. Ну что тебе стоит, это же просто подпись!
Аня положила сумку на стул и сунула руку в карман куртки, где второй день лежала половинка разорванной распечатки. Она нащупала сгиб бумаги, но доставать не стала, а только посмотрела на свекровь, у которой на пальце блестело новое кольцо с зеленым камнем.
– Долги вашего сына – не мои, – спокойно сказала Аня и отодвинула ручку к краю стола.
Галина Петровна некоторое время сидела неподвижно, потом сняла очки, сложила дужки и убрала очки в футляр. Футляр она защелкнула с таким звуком, что Витя вздрогнул у холодильника.
– Хорошо, – сказала свекровь очень тихо. – Значит, вот как ты с нами. Тогда запомни, ты нам больше никто! Ни мне, ни Нине, ни Сереже, никому ты больше не родня!
Она поднялась, и голос ее сорвался на крик:
– Витя, ты слышал, что она сказала?! Слышал?! Ставь ее перед выбором, сегодня же, сейчас! Или она с тобой, или пусть катится к своим счетам!
Галина Петровна рывком потянула к себе бумаги, ладонь проехала по столу, и салатница полетела на пол. Стекло разлетелось на крупные куски, свекольный сок брызнул на линолеум и на светлые носки Вити. Свекровь даже не посмотрела вниз. Она прошла через кухню прямо по винегрету, в прихожей молча натянула сапоги и хлопнула дверью так, что с вешалки упала Анина шапка.
Витя стоял в красных пятнах на носках и смотрел на дверь. Потом он развернулся к жене, и лицо у него было растерянное и злое сразу.
– Ты что наделала? Иди догони ее, пока она до остановки не дошла. Извинись. Скажи, что погорячилась.
– Я не горячилась, Витя. Я сказала очень спокойно.
– Вот именно! – заорал он. – Вот именно, что спокойно! Лучше бы ты орала!
Аня достала из-под раковины совок и веник и присела над осколками. Витя набрал номер матери, сунул телефон ей почти к лицу, и из динамика пошли длинные гудки. Аня сметала стекло вместе со свеклой и горошком в одну кучу и на телефон даже не взглянула.
***
Во вторник в обед Аня открыла семейный чат, чтобы скинуть Нине фотографию рецепта, который та просила еще на прошлой неделе. Вместо переписки на экране висела серая строчка о том, что Галина Петровна удалила ее из группы. Аня пролистала вверх и увидела, что последние сообщения до удаления успели загрузиться, и там Нина спрашивала, одумалась ли невестка, а двоюродный Сережа прислал смеющийся смайлик.
Она набрала свекрови короткое сообщение с предложением поговорить спокойно, без Вити и без криков. Сообщение ушло с одной серой галочкой и так и осталось висеть до вечера. Через час Аня позвонила, но после третьего гудка вызов сбросили, а при повторном звонке механический голос сообщил, что абонент недоступен.
Вечером Витя пришел раньше обычного, сел на табуретку прямо в куртке и протянул ей свой телефон.
– На, почитай, – сказал он. – Это мне мама в обед написала.
Галина Петровна писала длинно, без запятых, с тремя восклицательными знаками в конце каждой фразы. Невестку она больше видеть не желала ни на Новый год, ни на свой юбилей в феврале, ни на Нинином дне рождения. Отдельной строкой стояло, что Витя может приходить когда угодно, но один, а если приведет жену, она не откроет дверь.
– Позвони ей, Ань, – Витя забрал телефон и снова протянул его, уже с открытым контактом. – Ну позвони, скажи пару слов. Мне тяжело, я между вами туда-сюда бегаю, она мне по три раза на дню звонит и плачет.
– Мне не за что извиняться, Витя. Я отказалась брать кредит, это все.
– Это все? – Он встал. – Для тебя это все, а у меня мать с давлением лежит!
Аня достала из ящика стола свой блокнот, открыла чистый разворот и расчертила его ручкой на три столбца. Она написала сверху: долг, платеж, срок, а потом пододвинула блокнот к мужу.
– Давай сядем и посчитаем вдвоем. Каждый кредит отдельно, сколько осталось, какой процент. Что-то закроем досрочно, что-то реструктурируем, я на работе таких графиков по десять штук в неделю делаю.
– Без нового займа я ничего не закрою, – Витя даже не взглянул на столбцы. – Придется продавать машину. Ты понимаешь, что это значит? Мне сорок лет почти, а я на работу на автобусе поеду, как студент!
– Люди ездят на автобусе, и ничего с ними не делается.
– Люди! – Он рванул блокнот к себе, вырвал разворот с графиком, скомкал его и бросил в мусорное ведро. – Ты сама разваливаешь наш брак своим упрямством, слышишь? Сама! Мама права, тебе твои бумажки дороже живого человека!
Аня наклонилась к ведру и достала скомканный лист из-под картофельных очистков. Она разгладила его ладонью на столе, стряхнула мусор и прижала магнитом к дверце холодильника, на самом видном месте. Витя постоял, посмотрел на мятый график, хлопнул дверцей шкафа и ушел в комнату, где еще со вчерашнего дня лежали его подушка и плед.
В среду Аня вернулась с работы, сняла пальто и поставила на кухонный стол его ноутбук.
– Открывай все приложения банков, – сказала она. – Все, Витя, сколько их у тебя есть. Я сижу рядом и смотрю.
– Опять начинается, – Витя закатил глаза и сел. – Ты меня как на допросе держишь.
– Хочешь, чтобы мама перестала плакать? Тогда открывай. Без этого я с тобой ни о чем разговаривать не буду, ни о маме, ни о машине.
Он долго вводил пароли, путал цифры, дважды сбрасывал и начинал заново. Аня сидела рядом с блокнотом и записывала каждую цифру, которая появлялась на экране. Кредит на коробку передач, кредитная карта с перерасходом, потребительский заем на кофемашины, еще одна карта, о которой она вообще не знала, и два микрозайма, взятые в октябре, с процентами, от которых у нее на работе бухгалтерия хваталась бы за голову.
Когда она подвела черту и сложила столбик, получилось миллион сто двенадцать тысяч. Аня пересчитала еще раз, вслух, ведя ручкой по каждой строчке, и сумма не изменилась.
– Ты говорил семьсот.
– Ну, я примерно говорил.
– Примерно? Здесь на четыреста тысяч больше твоего примерно! – Аня повернула к себе ноутбук и открыла их общий накопительный счет, к которому у Вити был доступ. – А это что? Здесь было триста двадцать, я в сентябре смотрела. Где еще сто пятьдесят?
Витя молчал и тер пальцем край стола. Аня пролистала операции и нашла три снятия в сентябре, по пятьдесят тысяч каждое, и каждое в тот же день уходило на погашение старой кредитки.
– Ты наши деньги на кухню отдавал в банк. – Она захлопнула крышку ноутбука так, что Витя отдернул руку. – Я в сентябре ходила в одних осенних ботинках, потому что экономила на зимние! А ты брал и переводил!
– Я хотел все вернуть до Нового года, ты бы даже не заметила!
– Я бухгалтер, Витя! Я бы заметила через месяц!
Она схватила со стола его телефон, нашла в контактах мать и нажала вызов. Галина Петровна ответила с первого гудка, ласково, думая, что звонит сын.
– Галина Петровна, это Аня. Скажите мне одно: вы вернули Вите сто восемьдесят тысяч, которые он вам перевел в августе?
В трубке на секунду стало тихо, потом голос свекрови стал металлическим.
– Я их потратила, и отчитываться перед тобой не собираюсь. Зубы я сделала, и на свое потратила, имею право в своем возрасте. Витя сам решил матери помочь, сам, я его за язык не тянула. А теперь вы меня виноватой выставить хотите? И не звони мне больше с его телефона, поняла?!
Галина Петровна бросила трубку. Аня положила телефон на стол экраном вниз и посмотрела на мужа, который сидел, обхватив голову руками.
– Кольцо с зеленым камнем она тоже на свое купила? – спросила Аня. – Или это тоже зубы?
Витя ничего не ответил, только сильнее вжал пальцы в виски.
В четверг Аня приготовила ужин на одного, поела, вымыла тарелку и положила на стол перед мужем лист, на котором аккуратно, по строчкам, были выписаны все его долги с датами. Витя ковырял вилкой холодные макароны со сковородки и косился на лист, как на повестку.
– Объясни мне, – сказала Аня. – Не маме, не Саше, мне. Зачем ты скрывал сумму и зачем переводил деньги матери, пока мы с тобой откладывали на кухню?
Витя долго молчал, потом отложил вилку.
– Я думал, что подниму на перепродаже. С кофемашинами не вышло, тогда Саша сказал, что телефоны пойдут лучше, из Китая. Я взял заем, чтобы купить телефоны и закрыть первую карту. Телефоны застряли на таможне, а потом их продали дешевле, чем я покупал. Я взял еще, чтобы закрыть тот. И еще, – он махнул рукой на лист. – Ну и вот оно все.
– А мама?
– Маме я отдал сто восемьдесят, чтобы они у меня не лежали. Я знал, что если они будут на карте, я их опять куда-нибудь засуну. А потом Саша позвонил, сказал, есть партия, давай быстро, и я маме говорю: давай назад. А она мне: я уже потратила, у меня зубы. – Витя криво усмехнулся. – Я не мог ей сказать, что прогорел. Она всю жизнь всем рассказывает, что у нее сын умный, при машине, при деле. Она бы с ума сошла.
– И ты решил, что с ума лучше сойду я.
– Я думал, ты возьмешь кредит, мы закроем самое страшное, а я за год поднимусь и сам все выплачу. – Он поднял на нее глаза, красные, мокрые. – Я с самого начала на тебя рассчитывал, Ань, да. Ну а на кого мне было еще рассчитывать? Ты у нас надежная, ты всегда все разрулишь!
Он вдруг заплакал, некрасиво, громко, по-детски, вытирая нос тыльной стороной ладони. Аня впервые за двенадцать лет видела, чтобы он так ревел, и стояла у плиты, держась за ручку духовки.
– Не разваливай все из-за денег, – говорил он сквозь слезы. – Я тебе больше ничего скрывать не буду, слышишь? Клянусь тебе. Ну хочешь, я тебе все пароли дам, все карты отдам.
– Пароли оставь себе. – Аня взяла со стола лист и положила его в свой блокнот. – Ни одну бумагу я подписывать не буду, пока не увижу полный список и реальный план, как ты это будешь гасить сам.
Витя перестал плакать так же резко, как начал, и шмыгнул носом.
– Если бы ты в пятницу просто согласилась, ничего бы этого не было, – сказал он почти спокойно. – Ни мамы, ни слез, ничего. Ты это понимаешь?
Аня молча открыла ящик комода в прихожей, достала свой паспорт и убрала его в сумку, во внутренний карман на молнии. Витя проследил за ее рукой и отвернулся к окну.
В воскресенье они поехали к Галине Петровне вдвоем, на Витиной машине, и всю дорогу Витя переключал радиостанции, не дослушивая ни одной песни. Свекровь открыла дверь только сыну, но Аня успела войти следом, пока та не захлопнула.
– Я тебе сказала, не приводить ее! – закричала Галина Петровна прямо в прихожей.
– Мам, поговорить надо, – сказал Витя и разулся.
На кухне Аня положила на клеенку в розочку полную выписку с отмеченной желтым маркером строчкой. Галина Петровна села напротив, сложила руки на груди, и кольцо с зеленым камнем блеснуло под лампой.
– Галина Петровна, вы требуете, чтобы я взяла кредит на пять лет, – сказала Аня. – А сами получили от него сто восемьдесят тысяч и возвращать не собираетесь. Как это вместе складывается?
– Я сына всю жизнь тянула! – Свекровь стукнула ладонью по столу. – Я ночами в ларьке стояла, чтобы у него куртка была, как у людей! Я не обязана перед тобой отчитываться за его подарки!
– Мам права, Ань, – вставил Витя. – Это вообще-то мой подарок был, хватит уже.
Аня повернулась к нему всем корпусом.
– Подарок? Витя, скажи сейчас при ней. Ты сам просил ее взять эти деньги, чтобы потом забрать обратно, или ты ей их подарил?
Витя смотрел то на жену, то на мать и мял в пальцах край клеенки. Потом он кашлянул и сказал, глядя в стол:
– Я просил взять, чтобы потом забрать. Мам, я же тебе тогда сказал, это на время.
– Ну так и забирай, – Галина Петровна поднялась. – Иди заработай и забирай. Ты сам виноват в своих решениях, я тебе этих телефонов не покупала и кофемашин тоже! Ты взрослый мужик, сорок лет, а на мать теперь перекладываешь? Я тебе не банк, Витя!
Витя открыл было рот, но ничего не сказал. Он сидел и смотрел на мать так, будто впервые видел, как она сердится не за него. Галина Петровна вышла в прихожую, сняла с вешалки его куртку и бросила ее сыну на колени.
– Езжайте оба, – сказала она. – Мне вечером к Нине, мне собираться надо.
На лестнице Витя остановился, достал из кармана ключи от машины и долго смотрел на брелок. В машине он не завел мотор, а сидел, положив руки на руль, и Аня ждала рядом, не торопя его.
– Завтра выставлю, – сказал он наконец. – На Авито. Саша говорил, что за нее дадут шестьсот, если не торговаться.
– Торговаться будут, – сказала Аня. – Ставь шестьсот пятьдесят.
Машину купили через одиннадцать дней за шестьсот двадцать, и покупатель, лысый мужчина с женой, полчаса ходил вокруг нее во дворе и стучал ногой по колесам. Витя сам отвез деньги в банк, закрыл оба микрозайма и кредитку с самыми злыми процентами. С остальными банками он две недели ходил договариваться сам, по утрам перед работой, и каждый вечер присылал Ане фотографии новых графиков.
Аня уже девятый день жила в однокомнатной квартире на Заречной, которую сняла на два месяца у коллеги, уехавшей к дочери. В субботу она приехала домой забрать зимние ботинки и документы, и Витя встретил ее в прихожей в домашней футболке и с отверткой в руке.
– Я розетку поменял, – сказал он и пошел впереди нее на кухню. – Сам, по видео на ютубе. Удлинитель можешь выкинуть.
Новая белая розетка у холодильника висела чуть криво, левым краем ниже правого, и из-под рамки торчала полоска обоев. Аня подошла, потрогала рамку пальцем, и рамка не шатнулась.
– Ань, возвращайся, – Витя сел на табуретку. – Я тебе все показываю, ты все видишь, у меня теперь все по графику. Ну что ты там сидишь в чужой квартире, как квартирантка? Давай как раньше.
– Как раньше не будет, – сказала Аня. – Я готова говорить, Витя, правда готова. Но пока поживу там. Посмотрю, как ты месяца три платишь, без мамы и без Саши.
– Три месяца, – повторил он и кивнул, хотя видно было, что считал на месяц.
В кармане у него зазвонил телефон, и на экране высветилось «Мама». Витя ответил коротко, сказал, что выезжает через полчаса, на автобусе, и что торт купит сам. Галина Петровна говорила громко, и Аня слышала каждое слово: Нина спрашивала, придет ли Витя один, и Сережа тоже спрашивал, и все спрашивали.
– Один, мам, – сказал Витя. – Да, один я.
Он убрал телефон, оделся в прихожей, а потом вернулся на кухню с синей пластиковой папкой и положил ее на стол перед Аней.
– Тут все договоры и новые графики. И список, что я плачу сам со своей карты, а что общее, коммуналка и продукты. Проверяй, ты же у нас бухгалтер.
– Маме от меня что-нибудь передать? – спросила Аня.
– Нет, – Витя застегнул куртку. – Ничего я ей передавать не буду. Сама разберется, если захочет.
Он ушел, закрыв дверь на один оборот. Аня открыла папку, достала верхний лист со списком платежей и прошлась по нему ручкой, строчку за строчкой, сверяя суммы с договорами. В самом низу, после всех кредитов, Витя от руки, крупными неровными буквами приписал: кухня, с весны, из моей части. Аня зачеркнула слова «с весны» и сверху написала «посмотрим», потом вытащила из-за холодильника старый удлинитель, смотала его петлями на руку и положила в пакет вместе с зимними ботинками.
