На пятидесятилетие Татьяны муж преподнес подарок, от которого у нее перехватило дыхание.
Павел достал из кармана темно-серой праздничной рубашки глянцевый конверт, положил на вышитую скатерть рядом с пирогом с брусникой и неловко, по-мужицки кашлянул:
— Вот, Танюша. Путевка тебе. На три недели, в санаторий за сосновым бором. С минеральными водами, ваннами, массажами. Поедешь, косточки погреешь, спину подлечишь. Заслужила. Тридцать лет со мной в тайге мыкаешься, на двух работах тянула, пока дом строили. Пора и о себе подумать.
Татьяна смотрела на цветной буклет широко распахнутыми карими глазами. Внутри нее плеснула горячая девичья радость, смешанная с тревогой:
— Паша… Да ты с ума сошел! Это ж сколько денег ухнуло? А ты как же? Один останешься?
— А я дом обновлю, — улыбнулся он, но глаза его, обычно ясные и насмешливые, показались ей какими-то тусклыми, присыпанными пеплом. — Давно собирался кухню перебрать, полы перестелить, гарнитур новый поставить. Ты вечно под руку лезешь, жалеешь старье. А тут вернешься через двадцать один день — в чистый дворец войдешь, как королева. Езжай, Таня. Не спорь с мужем хоть в юбилей.
Татьяна заплакала от умиления. В поселке им завидовали: тридцать лет душа в душу, сын вырос, окончил институт, работал инженером на севере, дочь училась в столице. Павел работал механиком в районном лесопункте — мужик золотых рук, непьющий, степенный, слова на ветер не бросающий.
Через два дня Павел сам посадил ее на утренний автобус, бережно занес в салон дорожную сумку, поцеловал в щеку колючими губами и долго стоял на перроне, не отводя глаз от окна, пока автобус не скрылся за поворотом на большак.
В санатории Татьяна выдержала ровно шесть дней.
Все вокруг было красиво, чинно: тихие сосны, лечебные грязи, диетические паровые котлеты, вежливые врачи в белых халатах. Но сердце у женщины ныло с первого же вечера. Ночами снились странные, липкие сны: будто зовет ее Павел из темной лесной глухомани, а голоса не слышно. Телефон мужа отвечал короткими сухими фразами: «Все нормально, Танюш. Стены обдираю. Пыли много. Ты отдыхай, не звони часто, связь на веранде плохая».
На седьмой день, когда за окном зарядил нудный осенний дождь, Татьяна не выдержала. Подошла к дежурному врачу, написала отказ от оставшихся процедур, вызвала такси до станции и села на поезд.
«Сюрприз сделаю, — думала она, глядя на мелькающие за мокрым стеклом желтые березы. — Приеду, пирогов напеку, помогу ему со шпатлевкой. Чего мужика одного с ремонтом бросила, дура старая…»
В поселок она приехала в полдень. С неба сыпала мелкая крупа, холодный ветер гнал по дороге палую листву.
У родной калитки стояла неестественная, пугающая тишина. Ни стука топора, ни визга циркулярной пилы, ни запаха свежей краски. Собаки во дворе не было — соседский дед Матвей забрал Шарика к себе еще при отъезде Татьяны.
Татьяна толкнула калитку — открыто. Поднялась по крыльцу, вставила ключ в замок — дверь поддалась легко, замок был не заперт на щеколду.
Она перешагнула порог, крикнула весело:
— Паша! Хозяин! Встречай беглянку!
Голос ее прокатился по дому и ударился о голые стены гулким, страшным эхом.
Татьяна замерла в прихожей. Ее дорожная сумка с глухим стуком упала на пол.
Дома… не было.
Были бревенчатые стены, пахнущие сырым деревом. Но все, что наполняло их жизнь последние тридцать лет, исчезло. Не было резного шкафа, купленного на первые заработанные на лесоповале деньги. Не было мягкого дивана, на котором сын читал книжки. Исчезли шторы с тюлем, ковры, кухонный гарнитур, холодильник, даже газовая плита была аккуратно отсоединена от трубы. Пол был содран до черновых досок.
Посреди огромной, гулкой, мертвой гостиной стоял один-единственный старый деревянный табурет.
На табурете лежал белый лист бумаги, прижатый связкой ключей от дома и паспортом на ее имя.
У Татьяны подкосились ноги. Мелькнула дикая, бредовая мысль: ограбили! Вынесли всё, пока муж был на работе! Но почему аккуратно выкручены шурупы? Почему пол подметен дочиста?
Она подошла к табурету на ватных ногах. Руки ходили ходуном. Взяла лист. Почерк был Павла — твердый, угловатый, карандашом по бумаге:
«Танечка, родная моя. Прости меня, если сможешь. И не ищи. Я все рассчитал так, чтобы ты вернулась через две недели, когда меня уже не будет, а дом будет чистым. Мебель и технику я продал за бесценок мужикам в соседнюю деревню, деньги лежат на твоей сберкнижке, там шестьсот сорок тысяч — тебе на первое время хватит, чтобы уехать к сыну в город. Здесь тебе оставаться нельзя. Землю и дом я переписал на тебя у нотариуса до твоего отъезда, документы в синей папке под порогом. Не поминай лихом. Я тебя любил больше жизни и люблю сейчас. Твой Павел».
Буквы поплыли перед глазами Татьяны черными кругами.
«Когда меня уже не будет…»
Смысл этих слов ударил в виски свинцовым молотом. Это был не уход к другой женщине. Это не был развод. Это было прощание человека, решившего шагнуть в могилу.
Татьяна не закричала. В критическую минуту бабья паника сменилась ледяной, отчаянной собранностью.
Она выбежала во двор, не закрывая дверей, и бросилась через улицу к дому соседа — деда Матвея. Тот колол дрова у сарая.
— Матвей Иванович! — задыхаясь, схватила она старика за рукав телогрейки. — Где Паша?! Где он, говори, Христа ради!
Старик выронил колун, испуганно моргнул подслеповатыми глазами:
— Танька? Ты ж в санатории должна быть…
— Где Павел?!
Дед Матвей помрачнел, опустил голову:
— Да в больнице он, Тань. В райцентре. Вчера скорая увезла, на носилках… Скрутило его совсем. Он же три месяца терпел, дурак железный. Кровью харкал по ночам, а к врачам не шел. А на прошлой неделе фельдшерица наша силком в стационар загнала, когда он на пилораме сознание потерял. Рак у него, Танька. Четвертая стадия. В печени… Доктора сказали — недели две осталось, не больше. Он тебя потому и сплавил, чтоб ты его кончину не видела и слез не лила. Сказал мне: «Пусть Таня меня живым и сильным запомнит, а вещи я продам, чтоб ей с гробовыми не мучиться…»
Земля качнулась под ногами женщины.
Тридцать лет он берег ее от каждого сквозняка. И даже умирая, в страшных муках, этот упрямый, гордый таежный мужик думал только об одном: как избавить ее от вида своей немощи и оставить ей копейку на жизнь. Ободрал дом, сжег за собой мосты, лег на больничную койку один, чтобы сдохнуть как бездомный пес в тишине, не обременяя жену.
— Машину! — крикнула Татьяна не своим голосом. — Матвей, заводи уазик! В райцентр гони!
Старый уазик ревел мотором, подпрыгивая на раскисших глинистых ухабах. Дорога до райцентра заняла бесконечные сорок минут, которые показались Татьяне дорогой на плаху. Она не плакала. Она сидела на переднем сиденье, сжав кулаки до белых костяшек, и шептала одними губами: «Только живи… Только дождись, ирод проклятый, чурбан березовый… Дождись!»
В районной больнице пахло хлоркой и безнадежностью.
Она нашла его в самом конце терапевтического отделения. Палата была пустой — его положили одного у окна.
Павел лежал на высокой казенной койке под серым одеялом. За те шесть дней, что она его не видела, он словно усох вдвое. Щеки провалились, под глазами залегли черные тени, синяя больничная пижама висела на могучих прежде плечах как на вешалке. Он спал, тяжело и прерывисто дыша сухими потрескавшимися губами.
Татьяна тихо вошла в палату. Сняла пальто, бросила на стул.
Подошла к койке, опустилась на колени прямо на холодный больничный линолеум, взяла его исхудавшую, горячую руку с въевшимися в кожу следами мазута и прижала к своим мокрым щекам.
Павел вздрогнул, медленно открыл мутные глаза.
Увидел ее. В глазах его промелькнул сначала детский, беспомощный испуг, а потом — глубокая, смертная тоска:
— Таня?.. Ты… откуда? Зачем приехала?.. Я же просил…
— Замолчи, — оборвала она его шепотом, и слезы наконец брызнули из ее глаз ручьем. — Замолчи, дурак ты мой сердешный… Хозяин нашелся… Решил он всё за меня! Вещи он продал! Дом разграбил! Собрался умирать втихомолку, барин выискался?!
Павел отвернул лицо к беленой стене, по щеке его покатилась скупая, тяжелая слеза:
— Не хотел я, Танька… Чтоб ты горшки за мной таскала. Чтоб видела, как я гнию. Ты красивая у меня… Тебе жить еще. А я отработал свое. Пусто в доме теперь, нечего тебе там делать…
Татьяна рывком повернула его лицо к себе, заглядывая в самые зрачки:
— Дом мы заново отстроим! Стены бревенчатые стоят — значит, дом жив! А горшки твои я мыть буду, понял?! Руки твои целовать буду, пока дышишь! Мы с тобой тридцать лет хлеб пополам делили, а помирать ты один вздумал? Не пущу! Сколько бог отмерил — день, неделю, месяц — все мои будут! Рядом сидеть буду, за руку держать!
Она прижалась лбом к его груди, слушая неровный, слабый стук его сердца.
Павел медленно, с нечеловеческим усилием поднял слабую руку, опустил ей на голову, зарывшись пальцами в каштановые волосы, и тихо, надрывно всхлипнул:
— Дура ты, Танька… Святая моя дура…
Она осталась в палате. Главврач, старый знакомый по поселку, приказал поставить рядом вторую койку.
Они прожили в этой маленькой палате еще три недели. Осень догорала за окном, осыпалась золотом, ударили первые заморозки. Татьяна кормила его с ложечки бульоном, читала вслух старые газеты, держала за руку, когда подступали боли, и они часами вспоминали — как строили дом, как родился сын, как собирали клюкву на болотах. И в этих днях не было ужаса смерти — была такая глубинная, чистая, неземная нежность, какой они, быть может, не знали за всю свою суетную трудовую жизнь.
Павел ушел тихо, на рассвете, держа ее ладонь в своей руке. Перед самым вздохом он открыл ясные, совсем не больные глаза, улыбнулся слабо и прошептал:
— Спасибо, Танюша… Не страшно мне теперь.
Похоронили его на сельском кладбище, на высоком песчаном яру под старыми соснами. Собрался весь поселок.
А через неделю Татьяна вернулась в свой пустой, гулкий дом.
Она затопила печь. Взяла ведро, тряпку и начала мыть чисто струганные бревна. Из города приехал сын с невестой, привезли надувной матрас, чайник, две табуретки.
— Мама, давай продадим дом, — уговаривал сын, глядя на пустые комнаты. — Поедем ко мне, снимем квартиру. Зачем тебе здесь одной в четырех стенах?
Татьяна вышла на крыльцо, посмотрела на речную излучину, на золотые сосны на яру, где покоился ее Павел, и покачала головой:
— Нет, сынок. Не пустые эти стены. Они отцовой любовью насквозь пропитаны. Каждое бревно он для нас с тобой тесал. Мебель наживем, дело наживное. А дом я не брошу. Пока я в нем печь топлю — и отец живой.
Она вернулась в избу. В печи весело потрескивали сухие березовые поленья, наполняя теплом пустые комнаты, и на чистом бревенчатом венце, согретом огнем, играли золотые блики северного солнца. Жизнь продолжалась.
