Чемодан стоял в прихожей, уже застёгнутый. Не наш: серый, на колёсиках, с прошлогодней багажной биркой на ручке.
– Это чьё? – спросила я и опустила пакеты на пол.
– Мамин. Я у неё взял, – сказал муж. Он сидел на банкетке и шнуровал новые кроссовки. – Лесь, только не начинай. Я улетаю в Кемер, вылет в десять сорок вечера.
Гоша уже тянул бирку на себя, Варя стаскивала школьный рюкзак. Я отправила обоих мыть руки и прикрыла за ними дверь ванной.
– В Кемер, – сказала я. – Сегодня. А мусор по дороге захватишь, или отпуск уже начался?
– Очень смешно. Мне надо перезагрузиться, я с июня без выходных. Путёвка горящая, вчера подвернулась, грех было не взять.
– На сколько?
– На десять ночей.
– Я про деньги, Стас.
Он затянул узел и только потом поднял голову.
– Сто восемнадцать тысяч. С накопительного.
– На одного? За такие деньги вдвоём летают.
– Одноместный номер всегда дороже, ты просто не в теме. Пять звёзд, всё включено. Я что, не заработал?
– С того счёта, куда я перевожу с каждой зарплаты? – спросила я.
– Это общие деньги, Лесь. Я взял свою часть.
Свою часть он, выходит, посчитал сам. А мою кто считал? Часы над зеркалом показывали без десяти семь.
– Хорошо, – сказала я. – У меня в воскресенье и в понедельник смены, с восьми до восьми. Кто сидит с детьми и кто забирает Гошу из сада?
– Мама поможет, я договорился. И Варька уже большая. Полторы недели побудешь с детьми одна, не развалишься.
– А мама знает, что она помогает?
– Знает, знает. Всё, Лесь, мне к восьми на парковку у аэропорта, она оплачена. Давай без концерта при детях.
Ключи от машины лежали на тумбочке, рядом с его загранпаспортом. Я взяла их и убрала в карман куртки.
– Машина остаётся дома. Мне возить двоих: сад, школа, бассейн, поликлиника. В аэропорт поедешь на такси.
– Ты серьёзно? У меня там место на все дни забронировано!
– Значит, перезагрузка вышла чуть дороже. И остаток с накопительного переведи мне на карту. Сейчас, пока обуваешься.
– Это ещё зачем?
– Детей надо кормить, пока тебя нет. Твоё «всё включено» на них не распространяется.
Стас посмотрел на телефон, потом на меня. Спорить ему было некогда: пятница, вечер, пробка на выезде из города, а регистрация на рейс ждать не станет.
– На, господи, – сказал он и ткнул пальцем в экран. – Довольна? Из-за тебя теперь на такси разоряться.
У меня в кармане звякнуло. Я открыла банк, проверила перевод и кивнула.
Дверь ванной распахнулась, и Варя вышла первой, с мокрыми по локоть рукавами.
– Пап, а ты куда с чемоданом? – спросила она.
– В командировку, зайка, – сказал Стас, не отрываясь от приложения такси.
– Папа летит на море, отдыхать. Один, – сказала я. – Вернётся через полторы недели.
– А мы?
– А вы с мамой, – ответил он. – В следующий раз полетим все вместе.
Гоша успел залезть на чемодан верхом. Стас снял его, поцеловал обоих в макушки и выкатил серые колёсики на площадку. Про мусор он так и не вспомнил, ведро осталось у порога.
Вечером, когда дети уснули, я набрала свекровь, чтобы договориться про воскресенье.
– Какое воскресенье? – сказала Алевтина Ивановна. – Олеся, я завтра в девять у тебя. Ты же меня на дачу везёшь, яблоки собирать.
Утром свекровь пришла в девять ноль пять, с двумя вёдрами и пустым рюкзаком. Разулась, прошла на кухню и первым делом заглянула в раковину.
– Посуда у тебя с вечера стоит, – сказала она. – Стасик при мне в таком не жил.
– Стасик и при вас её не мыл, – сказала я. – Тут всё по-прежнему. Алевтина Ивановна, он вчера сказал, что договорился с вами насчёт детей. У меня завтра и в понедельник смены по двенадцать часов. Посидите?
– Он сказал: «Мам, ты рядом, если что». Если что – это пожар, а не твоя аптека. У меня давление, и я своё отнянчила. Возьми за свой счёт, без тебя там не закроются.
– То есть он улетел, вы не сидите, а я ещё и везу вас на дачу, – сказала я.
– А что такого? Мужик заработал – мужик отдохнул. А ты жена и мать, тебе положено. Собирайся, к обеду дождь обещали.
Я достала из шкафчика коробку с её лекарством и положила на стол, чеком кверху.
– Это ваши, от давления, на месяц. По чеку переведёте, когда доедете. А на дачу я сегодня не еду. Я тоже заработала.
– Со своих могла бы и не брать, – сказала свекровь и убрала коробку в рюкзак. – А яблоки? Пропадут же яблоки!
– Автобус от автовокзала в десять двадцать. Вы успеваете.
Варя вошла на кухню с моим телефоном в вытянутой руке.
– Мам, папа ночью в семейный чат фотку прислал!
На снимке была барная стойка с подсветкой, а на ней два высоких бокала с трубочками. Подпись: «Долетел. Перезагружаюсь».
– А папа из двух стаканов сразу пьёт? – спросила Варя.
– Там всё включено, хоть пять бери, – сказала Алевтина Ивановна. – Иди, Варя, не лезь во взрослое.
– Варь, посмотри, проснулся ли Гоша, – сказала я и забрала телефон.
Я написала прямо при свекрови: «Чей второй бокал?» Ответ пришёл, пока она затягивала лямки, и я прочитала его вслух: «Соседа по столику, Гена из Челябинска. Лесь, не следи за мной, я отдыхать приехал».
– Вот видишь. Гена, – сказала свекровь. – А ты уже напридумывала.
– Я не придумывала, я спросила. Гена пьёт розовое с долькой апельсина, – сказала я и отправила второе сообщение: «Пришли фото с Геной».
Две галочки под ним так и остались серыми. Алевтина Ивановна уже гремела вёдрами в прихожей.
– Я Стасику всё расскажу, как ты мать на автобус выставила, – сказала она. – И передай: чемодан пусть сразу завезёт, как прилетит. Он ещё в августе про него спрашивал, а мне самой в ноябре в санаторий.
– Расскажите. И про Гену заодно спросите, – сказала я.
Дверь она закрыла плечом. Я вымыла вчерашнюю посуду и набрала Жанну: мы с ней вместе учились в фармколледже и с тех пор звоним друг другу без «здравствуй». Уложилась в три предложения: Стас улетел в Турцию один, свекровь уехала за яблоками, завтра у меня смена.
– Подожди. Как улетел? – спросила Жанна. – Вы же летом вместе собирались, всей семьёй.
– Собирались. Он сказал, что путёвка горящая и грех было не взять.
– Ясно. Завтра в половине восьмого я у тебя, с пирогом.
***
В воскресенье с детьми сидела Жанна. Понедельник я выменяла у напарницы на две её субботы и дальше жила по будильнику на пять сорок: каша, сад, школа, бассейн, магазин, уроки, стирка.
Во вторник вечером позвонила свекровь. Я как раз мешала суп и прижимала локтем Варину тетрадь по математике.
– Стасик жалуется, что ты с него какие-то фотографии требуешь, – сказала она. – Дай человеку отдохнуть, не дёргай.
– Я его с субботы ни разу не дёрнула, Алевтина Ивановна. Он прислал девять закатов и один раз спросил, как дети.
– А ты хочешь, чтобы он на море про горшки думал? Хорошая жена мужу тыл держит, а не допросы устраивает. Я тебе, кстати, два ведра яблок под дверь поставила. Свари Стасику повидло, он любит.
– Тыл на месте: суп, уроки и бассейн. Вёдра стоят на площадке, заберите до пятницы. Повидло я варить не буду.
– Ну и характер у тебя, Олеся, – сказала свекровь и отключилась.
К среде в холодильнике остались горчица и половина лимона, а в ночь на четверг Гоша проснулся горячий. Я дала ему сироп, переодела в сухое и набрала мужа. Три раза подряд, и все три он не взял. Тогда я написала: «У Гоши 39,2. Перезвони».
Вместо звонка пришло голосовое. Я включила его на кухне, тихо, чтобы не разбудить Варю.
– Лесь, тут музыка, ничего не слышно, – сказал голос Стаса поверх барабанов. – Ну ты же аптекарь, разберёшься. Дети у всех болеют. Не накручивай себя и меня, я первый раз за год высыпаюсь.
– Разберусь, – сказала я в ответном. – Как и всю эту неделю. А голосовое твоё я сохраню.
Утром предстояло вызывать врача, а в регистратуре первым делом спрашивают полис. Я сняла с антресоли папку с документами. Сверху, там, где обычно лежал загранпаспорт Стаса, остались скреплённые листы с логотипом турагентства.
«Договор о реализации туристского продукта № 0417 от 04.08. Турист: 1 взр. Кемер, вылет 26.09, 10 ночей. Оплачено полностью 04.08».
– Мам, ты чего не спишь? – спросила Варя. Она стояла в дверях кухни в пижаме и щурилась на лампу.
– Ищу Гошин полис. Иди ложись, я сейчас, – сказала я.
Листы в руке мелко затряслись, и я положила их на стол. Путёвка не была горящей и не подвернулась вчера. Стас купил её четвёртого августа и почти два месяца носил это в себе. Ни слова за всё это время? Свекровино «ещё в августе спрашивал» тоже встало на место: она знала с самого начала.
Я перелистала до последней страницы, искала вторую фамилию. Турист был один. Женщину я в этих бумагах не нашла, зато нашла дату.
В девять утра он перезвонил сам.
– Ну что, сбила? – спросил Стас. На фоне звенели тарелки.
– Сбила, врач придёт после обеда. Стас, у меня в руках договор. От четвёртого августа. Путёвка не горящая.
– Ты рылась в моих бумагах?
– Я искала Гошин полис. Твой договор лежал сверху.
Он помолчал. Там, у него, кто-то засмеялся и подвинул стул.
– Ну купил заранее. И что? Сказал бы в августе – ты бы два месяца меня пилила. А так полторы недели поворчишь, и всё.
– В ту же неделю ты сказал, что на Варину пластинку денег нет и счёт трогать нельзя.
– Это разные вещи, – сказал он. – Пластинка не горела.
– Я поставила её в сентябре со своей премии. Значит, горела.
– Лесь, прилечу – поговорим. Тут завтрак до десяти.
Он отключился. Я убрала договор в свою сумку, в отделение с документами, чат с закатами поставила без звука и позвонила заведующей: с сегодняшнего дня я на больничном по уходу.
Жанна приехала вечером, с кастрюлей бульона. Договор она прочитала стоя, не снимая плаща.
– Такие деньги, и один, – сказала она. – А ты тут с температурой и пустым холодильником.
– Температуру сбили, холодильник ты привезла.
– Леська, я тебя спрошу одну вещь. Ты шестой день одна с двумя, со сменами, с больным. Тяжело?
– Тяжело.
– А когда он дома, легче?
Я хотела сказать «конечно» и не сказала. Жанна ждала с крышкой от кастрюли в руке.
– Когда он дома, я готовлю два ужина, – сказала я. – Детям и ему, он детское не ест. И стираю каждый день, а не через день.
– Вот и я про то. Ты когда последний раз что-то делала для себя? Не для детей, не для Стаса, не для его мамы с яблоками.
– В июле. Сходила на массаж спины, один раз.
– Запиши номер, – сказала Жанна. – Ирина Львовна, психолог. Я к ней ходила, когда с Маратом расходилась. Не чинить тебя, ты не сломана. Поговорить с человеком, который не я и не свекровь.
– Жан, у меня больничный и двое детей. Когда?
– В субботу в одиннадцать я у тебя. Три часа твои: час у неё, два – на что захочешь.
Я записалась при ней, на субботу, на половину двенадцатого.
***
В субботу в одиннадцать Жанна отобрала у меня кухонное полотенце.
– Иди. Раньше двух я тебя тут видеть не хочу, – сказала она и закрыла за мной дверь.
Ирина Львовна принимала через две остановки, в кабинете с фикусом. За час она почти ничего не объясняла, только спрашивала, а под конец дала лист бумаги и задание: записать, что изменилось в доме с отъездом мужа. Одни факты, без «мне кажется».
Потом я дошла до парикмахерской у рынка и состригла хвост, который завязывала по утрам, потому что так быстрее. Кофе выпила на лавочке, горячим и до дна.
– Тебе идёт, – сказала Жанна, когда я вернулась. – Что Ирина Львовна?
– Дала домашнее задание. Сяду вечером, – сказала я.
Вечером дети уснули, и я села над листом. Первые две строчки написались сразу: «1. По моим сменам некому забирать Гошу из сада. 2. Мусор выношу сама».
Третий пункт не придумывался. Я перевернула лист и на обороте записала остальное: ужин один, а не два; стирка через день; в десять я сплю; никто не спрашивает, где его зарядка. Выходило, что без Стаса мне не хватало двух вещей, и обе решались без него: няня на вечер и ведро у порога. Одиннадцать лет вместе – и два пункта?
– Ну что, отошла? – спросил Стас. Он позвонил по видео в десять, первый раз за всю поездку, и за его плечом мигала гирлянда бара. – Гошка как?
– Гоша второй день без температуры. Стас, я подаю на развод. В понедельник.
Он засмеялся и отодвинул телефон, чтобы я видела его целиком, с загаром.
– Лесь, ты там перегрелась? Это я на солнце, а не ты.
– Я сегодня была у психолога, – сказала я. – Она попросила записать, что изменилось в доме без тебя. У меня вышло два пункта: Гошу некому забирать по моим сменам и мусор.
– У психолога? Ты? Ну всё понятно. Кто надоумил, Жанка разведённая?
– Два пункта, Стас. За одиннадцать лет.
– Из-за путёвки. Из-за бокала на фотке, – сказал он уже без смеха. – Нормальные люди из-за такого семьи не ломают. Прилечу во вторник – поговорим как взрослые. И не дури там без меня.
– Во вторник поговорим. А заявление уйдёт в понедельник.
Он отключился первым. Через двадцать минут телефон зазвонил снова, и на экране высветилось: «Алевтина Ивановна».
– Ты что устроила? – сказала свекровь без «здравствуй». – Он мне с отдыха звонит, голос сорван. Мужик заработал – мужик отдохнул, а ты ему развод в телефон!
– Алевтина Ивановна, он у вас ещё в августе чемодан просил, – сказала я. – Вы два месяца знали, что он летит.
– Знала. И правильно сделал, что не сказал: ты бы из него всю душу вынула.
– Тогда и вы знайте заранее. В понедельник я подаю заявление.
– Подавай. Только квартира моя, не забывай. Я вас туда пустила как семью. Нет семьи – освобождай, до конца месяца.
– Я помню, чья квартира. Освобожу раньше.
– И капли мне глазные на неделе завези, у меня кончаются.
– Аптека у вашего дома работает до десяти, – сказала я. – А во вторник прилетит Стас, он и завезёт.
В понедельник мы с Гошей дошли до почты, и я отправила мировому судье ценное письмо с описью вложения. Оттуда поехали на Заводскую: Жанна в свой обеденный перерыв показывала мне двушку тётки. Первый этаж, обои в цветочек, до Вариной школы три остановки, жильцы съехали в сентябре.
– Может, не будешь съезжать? – сказала Жанна в пустой комнате. – Дети там прописаны, до суда вас никто не тронет. Пусть сам идёт к мамочке, а ты живи и копи.
– Могла бы, – сказала я. – Не хочу. Ни одного дня не хочу быть должной ей за стены.
– Гордость дорого стоит, Леська.
– Знаю. Скажи тётке, что я беру.
Во вторник утром я отдала Жанниной тётке залог и плату за первый месяц, из того остатка, что Стас перевёл мне в прихожей. Ключи легли в сумку рядом с его договором.
***
Тем же вечером, в начале девятого, в замке повернулся ключ. Стас вошёл загорелый, с пакетом из дьюти-фри, а за ним, не разуваясь, вошла Алевтина Ивановна.
– Я его у подъезда встретила, – сказала она. – Одного я его к тебе сейчас не пущу.
– Папа! – крикнула Варя и повисла у него на шее. Гоша обхватил отцовскую ногу.
Стас раздал магниты, вручил Варе коробку рахат-лукума и только потом посмотрел на меня.
– Ну, показывай, где у тебя болит, – сказал он. – Мать говорит, ты тут совсем с ума сошла.
– Варя, бери Гошу и лукум, идите в комнату. Мультики до девяти, – сказала я.
– Вы ругаться будете? – спросила Варя.
– Разговаривать.
Она увела брата и оставила дверь приоткрытой. Я закрыла её сама и пошла на кухню, они оба двинулись следом.
– Лесь, давай спокойно, – сказал Стас и сел на моё место у окна. – Одна с двумя, недосып, ребёнок болел. У тебя срыв. Это бывает, это лечится. Я даже не в обиде.
– Срыва нет, – сказала я. – Я высыпаюсь, постриглась и отправила письмо.
– Какое ещё письмо? – спросил он.
– Здоровые к психологам не ходят, Олеся, – сказала свекровь от двери. – Сходила один раз – и уже семью рушишь. Тебе к врачу надо, а не в суд. Мужик заработал – мужик отдохнул, что тут непонятного?
– Мне всё понятно, Алевтина Ивановна. Поэтому и письмо, – сказала я.
Я достала из сумки четыре вещи и разложила на столе в ряд: почтовую квитанцию с описью вложения, его договор с турагентством, лист с двумя пунктами и ключи на кольце с биркой.
Стас взял опись первой.
– «Исковое заявление о расторжении брака, 1 шт.», – прочитал он. – Ты уже подала? Я же сказал: прилечу – поговорим!
– А я сказала: в понедельник. Ты решил, что я шучу.
– Из-за бокала! Мам, ты слышишь? Из-за одной фотки. Это диагноз.
– Не из-за бокала, – сказала я. – Я не знаю, кто из него пил, и выяснять не буду. Ты два месяца прятал от меня эту путёвку и врал про деньги. А потом я пожила без тебя и посчитала. Без тебя мне легче, Стас. Вот лист, там два пункта.
Он прочитал лист с обеих сторон и бросил обратно.
– Это всё, что я, по-твоему, делаю в доме?
– Это всё, что я нашла.
– А ключи от чего? – спросила свекровь.
– От двушки на Заводской. Мы с детьми переезжаем в субботу. Вашу квартиру я освобожу раньше срока, как и обещала.
– И почём? – спросил Стас.
– Тридцать две в месяц.
– Столько за чужие стены? – сказал он. – При живой квартире? Нет, ты точно больная.
– Твоего Кемера нам хватило бы на три месяца с лишним, – сказала я.
Он встал так резко, что стул ударился о батарею.
– Детей я тебе не отдам. Приду в суд и скажу, что ты у психолога наблюдаешься. Посмотрим, кому их оставят.
– Скажи. А я включу судье твоё голосовое. Ночь, у сына тридцать девять и два, отец отвечает из бара: «Ты же аптекарь, разберёшься». Оно сохранено.
Стас посмотрел на мать. Алевтина Ивановна смотрела на ключи.
– У детей должен быть отец, – сказала она.
– Он у них есть. По воскресеньям, если приедет.
– Пошли, мам, – сказал Стас. – Пусть остынет. Сама прибежит, когда деньги кончатся.
– К детям загляни, попрощайся, – сказала я.
Он не заглянул. Замок щёлкнул два раза, и в квартире стало слышно мультики и холодильник. Я вытянула перед собой обе руки: они не дрожали. У порога стояло полное ведро, и я вынесла его сама, в тапках, как выносила все эти дни. Второй пункт списка закрылся за четыре минуты.
Когда я вернулась, Варя стояла в коридоре с магнитом в кулаке.
– Папа ушёл к бабушке? – спросила она.
– Да. Он будет жить у неё. А мы в субботу переезжаем, втроём.
– Это ты его выгнала?
– Нет. Это мы уходим, Варь. Я так решила.
– А меня ты спросила? – сказала она и закрыла дверь в комнату.
***
Развели нас в феврале, со второго заседания. В ноябре Стас сказал судье, что хочет сохранить семью, и нам дали три месяца на примирение. За эти три месяца он приехал к детям четыре раза.
Квартиру, из которой мы съехали, Алевтина Ивановна сдала ещё до Нового года. Стас живёт у неё, капли и таблетки возит ей сам, а родне она рассказывает, что невестка повредилась на психологах.
Варя не разговаривала со мной до самого переезда. Теперь по воскресеньям она с утра собирает рюкзак и садится у окна, а отец приезжает не каждое воскресенье. В июне ей десять, он пообещал ей море, вдвоём. Договора я пока не видела.
Магнит из Кемера она прилепила на наш холодильник. Под ним висит график моих смен и телефон няни. Мусор выносим по очереди.
