– На свадьбе Веры мне нужна приличная родня, а не ты! – Тамара Петровна вытянула из моей сумки белый конверт с золотым тиснением и сунула его к двум другим. – Три приглашения, Марина. Твоё, твоей сестры и этой Нины. Я сказала, что так будет лучше.
Приглашения для Оксаны и Нины лежали у меня на тумбочке: я собиралась передать их сама. Теперь все три конверта исчезли в лаковой сумочке свекрови. Щёлкнул замок. До свадьбы моей дочери оставалась ровно неделя. Шёл сентябрь 2025 года.
Я стояла в собственной прихожей с пакетом из «Пятёрочки» в руке. В пакете были кефир, батон и стиральный порошок, который я купила по дороге со смены. Приглашение, конечно, не пропуск. Но она говорила так уверенно, будто уже вычеркнула меня из списка гостей на праздник, за который я заплатила.
– Тамара Петровна, отдайте, пожалуйста.
– Не отдам. – Она поправила шарфик. – Ты пойми, там будут Шевцовы. Отец жениха руководит филиалом банка, мать преподаёт в университете. А ты кто? Повар из больничной столовой. Начнут спрашивать, кем работает мама невесты, а Вере что отвечать? Котлеты для хирургии жарит?
– Я её мать.
– Ты её мать, когда ей удобно. Верочка сама переживает. Она девочка воспитанная, она тебе этого никогда не скажет. Я сказала за неё.
Из комнаты вышел Гена. Мой муж, с которым мы расписались четыре года назад. В руке пульт, на лице досада человека, которого оторвали от футбола.
– Ну что вы опять?
– Гена, твоя мама забрала наши приглашения на свадьбу Веры.
Он посмотрел на мать, потом на меня. Помолчал. И сказал то, что я потом вспоминала много раз:
– Марин, ну мама же лучше знает, как там с этими людьми. Посидишь дома, тебе же самой спокойнее будет. Ты эти рестораны не любишь.
Тамара Петровна кивнула, будто сын повторил выученный урок, и ушла. Дверь за ней закрылась мягко, без хлопка. Она никогда не хлопала дверями. Ей это было не нужно.
Я поставила пакет на пол, села на пуфик и долго смотрела на коробку с туфлями, которые купила к свадьбе. Бежевые, на невысоком каблуке. Я их ещё ни разу не надевала, берегла.
Вере было девять, когда умер Андрей. Инсульт в сорок один год, на работе, прямо у станка. Я осталась с дочерью, ипотекой за эту двушку на Заводской и с профессией, которую он когда-то называл «самой честной на свете»: накормить людей. После оформления наследства квартира принадлежала нам с Верой. В больничной столовой я работала двадцать два года. Начинала помощницей, теперь была старшим поваром. Зарплата не огромная, но ипотеку я закрыла ещё до знакомства с Геной, Веру выучила на экономиста и шесть лет откладывала на её свадьбу. Каждый месяц, с аванса, на отдельный накопительный счёт. Когда Вера в позапрошлом году познакомилась с Кириллом, там было почти четыреста тысяч.
Гену я встретила, когда Вера уже жила отдельно. Он был спокойный, хозяйственный на словах, вдовец, работал мастером в автосервисе. Мне казалось, что в сорок пять лет уже не ищут принца, ищут человека, с которым вечером можно молча попить чаю. Мы поженились, он переехал ко мне. Свою однушку на Садовой сдавал, деньги, по его словам, «откладывал на старость». На хозяйство давал понемногу и нерегулярно. Я не спорила. Мне не хотелось скандалов, мне хватило одиночества.
Тамара Петровна появилась в нашей жизни сразу и целиком. Она звонила каждый вечер в девять, спрашивала Гену, что он ел. Приходила в субботу без предупреждения, открывала мой холодильник и вздыхала. Однажды переставила все банки с крупами по-своему, «чтобы было как у людей». Я промолчала. Потом она так же молча выбросила мою старую сковородку, на которой я жарила Андрею сырники, и принесла новую, с антипригарным покрытием. Я опять промолчала. Сковородку было жалко до слёз, но я убедила себя, что это мелочь.
Когда Вера объявила о свадьбе, свекровь будто проснулась. Она вдруг стала называть мою дочь «Верочка» и «внученька», хотя раньше говорила «твоя Вера». Ездила с ней выбирать платье, советовала фотографа, водила к своей знакомой парикмахерше. Я радовалась. Глупо, конечно, но радовалась: дочери было приятно, что у неё появилась бабушка. Родители Андрея умерли ещё до него, моя мама – три года назад.
Деньгами Тамара Петровна не помогала. Банкет в ресторане «Белая терраса» на шестьдесят человек оплачивала я. Договор с агентством подписывала я, в мае внесла предоплату сто пятьдесят тысяч, в августе остаток, двести тридцать. Гена тогда сказал: «Ну ты же мать, тебе и платить, а я ей кто». Вроде честно. Хотя четыре года он ел за этим столом и называл Веру «дочкой». Особенно когда предлагал что-нибудь починить у неё в съёмной квартире и брал с неё деньги за работу.
В тот вечер я долго сидела на пуфике. Потом вспомнила про кефир, убрала пакет и вернулась на то же место.
– Марин, ужинать будем? – крикнул Гена из комнаты.
Я встала, пошла на кухню и впервые за четыре года не стала разогревать ему суп. Налила себе чаю, села у окна. Он заглянул, увидел пустую плиту, хмыкнул и сделал себе бутерброд.
– Ты обиделась, что ли? – спросил он с набитым ртом.
– Гена, ты правда считаешь, что я не должна быть на свадьбе дочери?
– Я считаю, что не надо маму злить. Она для Верки столько делает.
– Что она делает?
Он замялся.
– Ну… договаривается там. С людьми. Она лучше умеет.
С какими людьми, я спросить не успела: у него зазвонил телефон. На экране высветилось «Мама». Он ушёл в комнату и прикрыл дверь. Сквозь неё я разобрала только одно: «Да говорю же, не будет она звонить, она не такая».
Не будет звонить. Кому? Вере?
Я взяла телефон и долго не могла нажать на имя дочери. Тамара Петровна ведь сказала, что Вера переживает. Вдруг правда? Вдруг моя девочка стесняется меня перед этими Шевцовыми и просто не решается сказать? Я представила, как звоню, а она мнётся, подбирает слова, и мне стало так стыдно, будто это я в чём-то провинилась.
В тот вечер я не позвонила.
Утром на работе Нина Сергеевна, моя напарница и Верина крёстная, сразу поняла, что что-то не так. Я дважды потянулась посолить уже готовое рагу и чуть не забыла про запеканку в духовке.
– Марин, кто умер?
Я рассказала. Нина слушала, вытирая руки о фартук, и молчала дольше обычного.
– А ты у Веры спросила?
– Боюсь.
– Чего ты боишься? Что она скажет «мама, не приходи»? Так ты двадцать четыре года её знаешь. Скажет она такое?
Я не знала. Честно не знала. Последние месяцы Вера жила в предсвадебной суете, мы созванивались урывками, она всё время куда-то бежала. А Тамара Петровна была рядом с ней чаще, чем я: у меня смены, у неё пенсия и свободное время.
– И вот ещё что, – Нина понизила голос. – Мне вчера твоя свекровь звонила. Вежливо так. Сказала, что на свадьбе мест не хватило и чтобы я не обижалась. Я её спросила, Вера ли так решила. Она ответила: «Вера в курсе». Не «Вера решила», а «в курсе». Странно же?
Странно. Я весь день думала об этом «в курсе». После смены, на остановке, всё-таки набрала дочь.
– Мамуль! – Вера ответила сразу, на фоне шумела улица. – Я как раз хотела тебе звонить. Ты как, с работы? Слушай, жалко, что тебя не отпускают в субботу. Может, ещё раз с начальницей поговоришь? Хоть на банкет к вечеру приедешь?
Я остановилась посреди тротуара. Мимо прошла женщина с коляской, задела меня колесом и извинилась.
– Верочка, кто тебе сказал, что меня не отпускают?
– Бабушка Тамара. Сказала, ты ей звонила, расстроенная, что у вас в столовой две девочки на больничном и тебя поставили на субботу. Я тебе писала, ты не ответила. Я подумала, ты переживаешь и не хочешь говорить.
Я отыскала в телефоне сообщение. «Мам, ну как же так, совсем никак?» Пришло в среду, в половине двенадцатого ночи. Я его не видела. Видно, пропустила среди рабочих чатов.
– Вера, меня никто не ставил на субботу. Я в субботу свободна.
– Как? – Она замолчала. – Тогда я ничего не понимаю.
И я тоже. Если сказать дочери сейчас про конверты, у неё за неделю до свадьбы будет скандал с Тамарой Петровной. Все эти месяцы Вера любила её как умела. Я представила, как она плачет вместо примерки причёски, и сказала совсем не то, что думала:
– Наверное, она что-то перепутала. Я разберусь, солнышко. Я приду.
– Точно?
– Точно.
Вечером я ждала Гену и почти не удивилась, когда он пришёл вместе с матерью.
Тамара Петровна разулась, прошла на кухню и села на мой стул у окна. Гена встал у дверного косяка, как охранник.
– Ты звонила Вере, – сказала она.
– Звонила.
– И зачем? Чтобы девочке нервы портить? Я же объяснила тебе по-человечески.
– Вы сказали мне, что Вера стесняется. А Вере сказали, что меня не отпускают с работы. Тамара Петровна, это неправда, и то и другое.
Она улыбнулась. Устало, как улыбаются бестолковому ребёнку.
– Мариночка. Я пожалела твои чувства. Неужели надо было прямо Вере в лицо сказать, что мать её позорит? Я взяла это на себя. Мне, думаешь, легко было? Там люди серьёзные. Шевцовы на нашу семью смотрят. Кирилл у них один, они его не абы за кого отдают. А Верочка у нас без отца, без связей. Хоть бабушка у неё должна быть приличная.
– У неё есть мать.
– Которая жарит котлеты, – вставил Гена и тут же отвёл глаза.
Я посмотрела на него. Он покраснел и принялся изучать магнит на холодильнике.
– Гена, ты хоть понимаешь, что я этот банкет оплатила?
– Ну оплатила, – буркнул он. – Это же твоя дочь. Никто не спорит.
Тамара Петровна поднялась, взяла сумочку.
– Значит, так. В субботу ты не приходишь. Иначе я Шевцовым скажу, что ты устроила сцену, и Вере будет стыдно на всю жизнь. Подумай о дочери, а не о себе.
Эту фразу, «подумай о дочери», она сказала очень мягко. И я, как ни странно, задумалась. Зачем ей это? Снобизм? Тамара Петровна всю жизнь проработала кассиром в сберкассе, а потом в банке, ничего аристократического в ней не было. Тщеславие? Возможно. Хочет блистать среди новых родственников, а я со своими натруженными руками портила бы ей картинку. Так я себе объяснила. И почти успокоилась: тщеславие хотя бы понятно. С ним можно справиться, просто придя на свадьбу.
Но одно не давало мне покоя. Если дело в моей профессии, зачем она вычеркнула Оксану? Моя младшая сестра работала бухгалтером в управляющей компании и в разговоре могла найти общий язык с кем угодно. Оксана ничем не могла бы опозорить Тамару Петровну. Кроме одного: она знала, кто сколько заплатил. Оксана помогала мне составлять смету.
В понедельник я отпросилась на два часа и поехала в агентство «Праздник под ключ». Мне нужно было уточнить рассадку: раз уж я приду, у меня должно быть место. И заодно забрать акт сверки расчётов, который обещали ещё в августе.
Организатора звали Алина, ей было лет тридцать, она носила на шее бейджик и говорила быстро, как диспетчер.
– Марина Викторовна, здравствуйте! По оплате всё готово, сейчас распечатаю. А по рассадке… – Она открыла ноутбук и нахмурилась. – Секунду. В последней версии ваших трёх мест за столом родных невесты нет. Тамара Петровна в четверг прислала изменения. Сказала, что мама невесты по состоянию здоровья не сможет присутствовать, а сестра и подруга останутся с ней.
– По состоянию здоровья?
– Ну да. – Алина подняла глаза. – Вы… хорошо себя чувствуете?
– Прекрасно.
Она помолчала, потом развернула ноутбук ко мне.
– Слушайте, я должна вам это показать. Вы заказчик, договор на вас. Тамара Петровна ещё в июле просила внести в сценарий ведущего отдельный блок. Вот.
На экране был текст. «Отдельные слова благодарности бабушке невесты, Тамаре Петровне Звонарёвой, которая подарила молодым этот прекрасный вечер. Тамара Петровна вырастила Веру и вложила в этот праздник всю душу». Дальше, мелким шрифтом, пометка ведущего: «Поднять бокалы, гости аплодируют стоя, трек номер семь».
Я перечитала два раза. «Вырастила Веру». Мою Веру, которой было двадцать, когда Тамара Петровна впервые о ней услышала.
– Я ещё тогда удивилась, – тихо сказала Алина. – Платили-то вы, у меня все платежи от вас. Но она объяснила, что вы в курсе и не против, что вы человек скромный и не любите внимания. Я подумала, внутрисемейные дела.
– Алина, этот блок нужно убрать. И наши места вернуть.
– Конечно. Пришлите, пожалуйста, на почту подтверждение, что вы отменяете эти изменения. По договору правки утверждаете только вы. Я вообще не должна была принимать их от неё без вашего согласования, это мой косяк.
Я написала письмо прямо там, с телефона. Алина распечатала акт сверки и приложила копии платёжных документов. Сто пятьдесят тысяч в мае и двести тридцать в августе, итого триста восемьдесят, всё с моего счёта. Я положила бумаги в сумку и вышла на улицу.
На скамейке у агентства я наконец позволила себе разозлиться. Она хотела занять моё место. Встать на свадьбе во весь рост и принимать аплодисменты за мои шесть лет сбережений, за отпуска, в которые я брала подработку, за зимние сапоги, которые три сезона подклеивала, чтобы не тратить с того счёта.
Тщеславие. Значит, я была права. Она хочет блистать за чужой счёт.
Домой я ехала почти спокойная. Блок уберут, я приду, сяду на своё место, а Тамара Петровна пусть делает лицо.
Вечером Гена встретил меня в прихожей. Он был бледен.
– Ты была в агентстве?
– Была.
– Мама в истерике. Ей Алина эта позвонила, сказала, что больше её правки не принимает. Марин, ты что творишь? Ты понимаешь, что ты её подставила?
– Перед кем?
Он открыл рот и закрыл.
– Гена. Перед кем я её подставила?
– Ни перед кем. – Он махнул рукой. – Перед людьми. Она пообещала Шевцовым, что всё будет красиво, а ты лезешь.
– Что она им пообещала?
Он развернулся и ушёл в комнату. Через десять минут я услышала, как он собирает спортивную сумку.
– Поживу у мамы, – сказал он на пороге. – Пока ты не успокоишься.
Дверь закрылась. На вешалке остался его старый пуховик, на полке крем для обуви. Я пошла на кухню и долго мыла одну и ту же тарелку.
В среду мне позвонила Вера, и голос у неё был чужой.
– Мама, это правда, что ты хочешь сорвать мне свадьбу?
– Что?
– Бабушка Тамара плакала. Говорит, ты устроила скандал в агентстве, требуешь переделать всю рассадку и грозишься отменить банкет, потому что договор на тебе. Мама, за три дня! Там шестьдесят человек!
– Вера, послушай…
– Я не могу сейчас, у меня примерка. Мам, пожалуйста. Я тебя очень прошу. Не надо ничего отменять.
Она отключилась. Я села на табуретку и почувствовала, что не могу встать. Тамара Петровна опередила меня. Я пыталась беречь дочь, молчала, а она тем временем уже рассказала ей свою версию.
Я написала Вере: «Ничего не отменяю. Банкет полностью оплачен. Прошу только вернуть наши места. Обо всём поговорим». В ответ пришло короткое «Хорошо, мам».
Можно было сдаться. Не пойти в субботу. Пусть бы всё было как она хочет, лишь бы Вера не плакала. Я честно об этом думала весь вечер. Думала про Андрея: что бы он сказал. Андрей не любил громких слов. Он говорил: «Мариш, если сомневаешься, проверь, а потом уже решай».
Я вспомнила, как Гена испугался после моего визита в агентство. И его «пообещала Шевцовым». Что такого могла им пообещать Тамара Петровна, чего я не знала?
В четверг я позвонила Оксане.
– Оксан, у тебя же есть телефон Светланы Шевцовой? Ты с ней созванивалась про торт.
– Есть. А что?
– Мне надо с ней встретиться. Без Тамары Петровны.
Оксана молчала секунды три.
– Еду к тебе. Вместе пойдём.
Светлана Аркадьевна, мама Кирилла, согласилась встретиться в пятницу утром, в кафе рядом с её университетом. Она вошла быстро, высокая, в сером пальто, и сразу посмотрела на меня с осторожным любопытством. До этого мы лишь однажды поздоровались по видеосвязи, а на встречу с родителями жениха вместо меня ездила Тамара Петровна: я тогда работала.
– Вы Марина? Мама Веры? – Она села, не снимая перчаток. – Простите, я немного растерялась, когда вы позвонили. Тамара Петровна говорила, что вы тяжело болеете и никого не хотите видеть.
– Я здорова. Работаю, вчера двенадцать часов отстояла.
– Понятно. – Она медленно сняла перчатки. – Тогда, наверное, мне не всё понятно.
Я достала из сумки акт сверки и копии платёжных документов. Положила перед ней. Светлана Аркадьевна читала внимательно, потом подняла глаза.
– Это банкет в «Белой террасе»?
– Да. Я его оплатила целиком. Шесть лет копила.
Она откинулась на спинку стула. Помолчала. Официантка принесла чай, она даже не заметила.
– Марина, я скажу вам одну вещь, и мне неприятно её говорить. Сто девяносто тысяч. Мы с мужем в августе перевели Тамаре Петровне сто девяносто тысяч рублей. Половину стоимости банкета. Она сказала, что оплатила всё сама, из своих сбережений, что вы по здоровью помочь не можете, а отец Веры давно умер. Мы с Олегом решили, что неправильно, когда пожилая женщина тянет такую свадьбу одна. Предложили разделить пополам. Она сначала отказывалась, потом согласилась. Даже расписку написала, сказала: «Я человек банковский, люблю порядок».
Оксана тихо присвистнула.
Я сидела и смотрела на бумаги. Сто девяносто тысяч. Ровно половина от моих трёхсот восьмидесяти. Вот зачем ей понадобилось убрать нас троих. Я бы сказала кому-нибудь за столом, что платила сама. Оксана знала смету до рубля. Нина за словом в карман не лезла и обязательно бы похвасталась, какая у Веры мама молодец, копила шесть лет.
Вере сказали, что меня не отпускают с работы, а Шевцовым – что я больна. Каждому своё, лишь бы мы не поговорили. И блок в сценарии теперь выглядел иначе. После слов ведущего о бабушкином подарке Шевцовы ещё раз убедились бы, что помогли именно ей.
– Расписка у вас с собой? – спросила я.
– Фотография есть. – Светлана Аркадьевна нашла её в телефоне.
Ровный почерк: «Получила от Шевцова О. Н. денежные средства в размере 190 000 рублей в счёт компенсации половины расходов на свадебный банкет». Подпись, дата: 14 августа 2025 года.
Четырнадцатого августа я внесла остаток в агентство. Гена в тот день после звонка матери спросил: «Ты уже всё за банкет закрыла? Мама интересуется». Я тогда решила, что она волнуется за праздник.
– Светлана Аркадьевна, я не хочу скандала на свадьбе. Я хочу прийти к своей дочери и чтобы ваши деньги к вам вернулись.
– Я тоже не хочу скандала. – Она сжала губы. – Но Олег, когда узнает, захочет его очень. Он не любит, когда его держат за дурака. Давайте так. Вечером я попрошу Тамару Петровну приехать к нам. И вы приезжайте. Вера и Кирилл тоже должны знать.
Вечером в квартире Шевцовых было светло и очень тихо. Когда я вошла, Вера уже была там. Она сразу кинулась ко мне, как в детстве, когда возвращалась из лагеря.
– Мам, Кирилл мне всё рассказал. Прости меня. Прости, что я в среду…
– Тише. Давай обнимемся.
Тамара Петровна пришла с Геной. Увидела меня в гостиной, у стола, и на секунду остановилась в дверях. Потом улыбнулась той же мягкой улыбкой.
– О, и Марина здесь. Ну что ж, раз все собрались.
Олег Николаевич, отец Кирилла, крупный и немногословный, положил на журнальный столик распечатанную фотографию расписки и мои платёжные документы.
– Тамара Петровна, объясните, пожалуйста. Вы получили от нас половину суммы за банкет, который, как выясняется, оплатила мама Веры. Полностью. Со своего счёта.
Свекровь посмотрела на бумаги, на сына, на меня. Гена смотрел в пол.
– Я собиралась отдать эти деньги Вере, – сказала она ровно. – На свадебное путешествие. Сюрприз.
– Бабушка, – Вера встала. Голос у неё дрожал. – Ты мне две недели назад сказала, что на путешествие денег нет и надо подождать до весны. Я помню. Мы сидели в машине у салона.
– Сюрприз на путешествие мы с вами не обсуждали, – сказал Олег Николаевич. – Вы просили компенсировать ваши расходы. Где подтверждение, что вы что-то оплачивали?
Тамара Петровна молчала. Потом повернулась к сыну, будто ждала помощи. И тут Гена заговорил, впервые за весь вечер.
– Мам, хватит. – Он поднял голову. – Ты сказала, деньги на ремонт твоей дачи. Что Марина всё равно не узнает, а Шевцовым не жалко. Я говорил, что нехорошо. Ты сказала, это я неблагодарный.
– Гена! – Она впервые повысила голос.
– Ну что «Гена». Я с понедельника у тебя на раскладушке сплю и слушаю, какая Марина неблагодарная. А это ведь ты придумала, чтоб она не пришла. Чтобы при всех никто не сказал, кто платил.
Он говорил быстро и всё поглядывал на Олега Николаевича. По-моему, ему стало страшно, что отвечать придётся вместе с матерью. Но сказанное от этого не менялось.
Тамара Петровна опустилась в кресло. Посидела, глядя на свои руки. И вдруг заговорила устало, без привычной ласковости:
– Мне шестьдесят девять лет. У меня крыша на даче течёт третий год. Сын живёт в чужой квартире, свою сдаёт, а денег я от него ни разу не видела. Я думала: Марина сильная, у неё всё получается, а у меня ничего. Я хотела хоть раз оказаться той, кому хлопают.
Никто ей не ответил. Светлана Аркадьевна смотрела в окно. Олег Николаевич сложил руки на груди.
– Деньги вы вернёте до понедельника, – сказал он. – На тот же счёт. Иначе я обращусь в полицию с распиской, перепиской и выпиской о переводе. Расскажу, как вы их получили. Дальше пусть проверяют. Мне не хочется. Но я пойду.
– Верну, – тихо сказала она. – Они на счету. Я ещё не тратила.
И она действительно вернула. Перевод пришёл Шевцовым в субботу утром, за пять часов до регистрации брака. Светлана Аркадьевна прислала мне скриншот без комментариев, только одно слово: «Спасибо».
На свадьбу Тамара Петровна не пришла. Гена пришёл, сел за дальний стол и весь вечер почти не поднимал глаз. Ведущий не произносил никаких слов благодарности бабушке. Зато в середине вечера Вера сама взяла микрофон.
– Я хочу сказать спасибо маме. – Она нашла меня глазами за столом родных невесты, рядом с Оксаной и Ниной Сергеевной. – Она шесть лет копила на этот вечер и ни разу мне об этом не сказала. Я знала, что мама платит за банкет, но не знала, чего ей это стоило. Мама, ты самый приличный человек, которого я знаю.
Нина Сергеевна первой поднялась из-за стола. Следом встали Оксана, Шевцовы, гости за соседним столиком. Кто-то крикнул: «Спасибо маме!» Я сидела в своих бежевых туфлях, которые наконец надела, и не могла сказать ни слова. Нина хлопала громче всех и вытирала глаза салфеткой.
Через две недели Гена вернулся за вещами. Мы поговорили на кухне спокойно, без крика. Он сказал, что мать не со зла, что ей тяжело. Я сказала, что ей, наверное, и правда тяжело. Но четыре года я жила с человеком, который предложил мне не приходить на свадьбу собственной дочери. Он долго смотрел в стол, потом кивнул.
Квартира принадлежала нам с Верой ещё до моего второго брака, ипотека к тому времени была погашена. Генина однушка тоже оставалась его. А вот с деньгами оказалось не так просто: часть накоплений появилась за годы нашего брака. Мы разобрали выписки, договорились о разделе общих сбережений и оформили соглашение у нотариуса. Сковородку, которую когда-то принесла его мать, я отдала ему вместе с пуховиком.
В октябре мы подали совместное заявление на развод через Госуслуги. Общих несовершеннолетних детей у нас не было, оба на развод согласились. После положенного месяца я пришла в ЗАГС, и расторжение брака зарегистрировали.
В конце ноября Тамара Петровна позвонила мне. Долго молчала в трубке, потом сказала:
– Я Вере написала. Извинилась. Она ответила. Коротко, но ответила.
– Хорошо, – сказала я.
– Марина, ты… тоже меня прости. Если сможешь.
Я не стала ни обещать, ни отказывать. Просто сказала, что услышала её.
Теперь, этой весной, по субботам ко мне приезжают Вера с Кириллом. Я жарю сырники на новой сковородке, чугунной, тяжёлой, такой же, как была при Андрее. На накопительном счёте снова появляются деньги, теперь на мою мечту: поехать к морю, в Кабардинку, где мы с Андреем были в последний раз перед рождением Веры. Летом я туда поеду. Первый раз за двадцать пять лет одна, и почему-то мне совсем не страшно.
