Оля как раз тянула из багажника два пакета с продуктами, когда увидела у своей калитки Марину. Та стояла в белых кроссовках, крутила на пальце ключи от машины и смотрела на Олю так, будто полчаса репетировала эту встречу перед зеркалом. Вживую Оля видела ее один раз, на свадьбе общей знакомой, где Виталий весь вечер делал вид, что они с бывшей женой друг другу просто кивающие соседи.
– Ольга, ну наконец-то, – сказала Марина и протянула ладонь лодочкой. – Давайте ключи от домика, и я поеду, а то мне еще через весь город.
Оля поставила оба пакета на капот машины. Из одного выкатился лимон и упал под колесо, и она полезла за ним, потому что не знала, что ответить. Сначала она даже не поняла, о каком домике речь. У нее был гараж, была кладовка в подвале, был дачный участок мамы, давно проданный. Только выпрямившись с лимоном в руке, Оля вспомнила облупленный голубой домик в поселке под Джубгой, который они с Виталием купили девять лет назад, когда еще ездили на море вдвоем и спорили в машине, кто будет выбирать музыку. Ключ от него висел у Оли в прихожей на отдельном гвозде, с деревянным поплавком вместо брелока, и она не снимала его оттуда уже третье лето.
– С каких пор ты решаешь, кому я должна отдавать свои ключи? – спросила Оля.
Марина перестала крутить брелок и чуть вздернула подбородок. Видно было, что такого вопроса в ее репетиции не было.
– Вы что, не в курсе? – она коротко засмеялась и сразу полезла в сумку за телефоном. – Слушайте, я не собираюсь тут стоять и выяснять. Вот, читайте сами.
Она повернула экран. Оля сразу узнала номер, последние цифры два-два-семь, тот самый номер, на который она когда-то звонила по десять раз за вечер, когда Виталий задерживался. Сообщение было коротким: «Котенок, домик свободен весь июль, Олька туда сто лет не ездит. С ключами решу, не парься». Ниже стоял смайлик с солнечными очками.
Оля достала свой телефон и сфотографировала экран Марины, прежде чем та успела его убрать.
– Вы что делаете?! – Марина дернула руку к себе. – Это вообще-то личная переписка!
– Ты мне ее сама показала.
– Я показала, чтобы вы поняли! Мы на первое число все спланировали, я на работе отпуск подписала, у меня мама в курсе! Виталик сказал, что вопрос решенный!
– Вот пусть Виталик тебе ключи и отдает, – сказала Оля, подхватила пакеты и толкнула калитку бедром.
Марина еще что-то кричала ей в спину про нормальных людей, которые так себя не ведут. Оля закрыла калитку на щеколду, дошла до крыльца и только там заметила, что лимон так и остался у нее в кулаке, теплый и помятый.
На следующий день она поехала к Виталию на работу. Контора у него была на третьем этаже бывшего НИИ, с пластиковыми перегородками и вечно гудящим кулером в коридоре. Девушка на ресепшене спросила, по какому она вопросу, и Оля сказала, что по личному. Ей предложили кофе, она отказалась и сорок минут простояла у кулера, разглядывая график отпусков на стене. В июле напротив фамилии Колесников стояли зеленые клеточки, с первого по тридцать первое.
Виталий вышел из кабинета с папкой под мышкой, смеясь чему-то через плечо, и увидел ее. Смех у него закончился сразу, на полуслове. Он оглянулся на ресепшен, взял Олю за локоть и повел к лестнице, туда, где курили и где на подоконнике стояла банка из-под кофе с окурками.
– Ты чего пришла? Позвонить нельзя было?
Оля молча открыла фотографию и сунула телефон ему под нос. Он прочитал, потер шею и посмотрел куда-то на перила.
– Ты серьезно разрешил им жить в моем доме без моего согласия?
– Оль, ну подожди, не начинай с порога. Мы его вообще-то вместе покупали, на общие деньги. Я в него, если помнишь, крышу перекрывал своими руками.
– Ты подписал соглашение! – Оля хлопнула ладонью по подоконнику, и банка с окурками подпрыгнула. – Ты сидел у нотариуса и сам сказал, что тебе эта дыра даром не нужна, что там комары и туалет на улице! Это твои слова, Виталь, я их не придумала!
– Я думал, ты его все равно не используешь, – сказал он и пожал плечами, как будто речь шла о старом велосипеде на балконе.
– А если я им не пользуюсь, значит, его можно раздавать?
Виталий не ответил и перехватил папку под другую руку. Снизу по лестнице кто-то поднимался, Виталий подождал, пока мужчина в голубой рубашке пройдет мимо и кивнет, и только потом снова повернулся к Оле. Он заговорил тише и быстрее, глядя ей в подбородок.
– Слушай, там такое дело. Марина уже деньги внесла, за весь месяц. Вещи собрала, купальники какие-то накупила, маме своей рассказала. Она не отстанет, ты ее не знаешь.
– Кому внесла? – спросила Оля.
– Ну… это сейчас неважно.
– Кому она внесла деньги за мой дом, Виталий?!
Наверху хлопнула дверь, и по лестнице кто-то быстро спустился на пролет, посмотрел на них и ушел обратно. Виталий схватил Олю за рукав.
– Не ори ты, здесь люди работают! Я разберусь, ясно? Дай мне неделю, я все разрулю, никто туда не поедет.
Оля выдернула рукав, пошла к лифту и жала на кнопку раз шесть подряд, хотя лифт уже ехал. В зеркальной стене кабины она увидела свое лицо с красными пятнами на шее и отвернулась к двери.
Через два дня, вечером, в дверь позвонили так длинно и настойчиво, что Оля вышла в прихожую с ножом для вишни в руке. На пороге стояла Марина, без кроссовок, в шлепанцах, с размазанной у глаза тушью, и на этот раз она даже не попыталась улыбнуться.
– Почему Виталик второй день трубку не берет? – спросила она вместо приветствия. – Что вы ему сказали?
– Пройди, раз пришла, – сказала Оля. – Соседи уже в глазок смотрят.
На кухне стоял таз с вишней, которую Оля перебирала для варенья, и миска с косточками. Марина садиться не стала, хотя Оля кивнула ей на табуретку. Она встала у стола, держа сумку двумя руками перед собой, как щит.
– Он мне написал вчера, что есть сложности, и все, пропал. Я звоню, он сбрасывает. Я к нему домой ездила, он не открыл! Вы понимаете, что вы творите?
– Он больше не может решать за меня. Вот что я ему сказала.
– Да кто за вас решает?! – Марина рывком расстегнула сумку и шлепнула на стол несколько листов, скрепленных степлером. Верхний лист сразу намок от вишневого сока. – Вот! Договор! Я, между прочим, не на словах договаривалась, я как нормальный человек все оформила!
Оля вытерла пальцы о полотенце и взяла бумаги. Это был распечатанный из интернета договор найма жилого помещения, с пустыми строчками, заполненными от руки. Наймодатель: Колесников Виталий Андреевич, собственник объекта. Нанимательница: Шестакова Марина Игоревна. Срок: с первого по тридцать первое июля. Сумма: шестьдесят тысяч рублей, получены полностью. Внизу стояла знакомая подпись Виталия с хвостом, загнутым вверх, которую Оля двенадцать лет видела на открытках к Восьмому марта.
– Он сам предложил, – сказала Марина уже не так громко. – Сказал, что так правильнее, чтобы у меня были гарантии. Мы же еще не расписаны, он говорит, деньги любят счет. Я ему перевела со своей карты, у меня чек есть.
– Шестьдесят тысяч, – повторила Оля.
– Это нормальная цена для моря! Я смотрела, там посуточно дороже!
Оля ничего на это не сказала. Она смотрела на верхний угол первой страницы, где синей ручкой было выведено: третье июня. Она взяла с подоконника свой телефон, лежавший экраном вниз, и открыла журнал звонков. Виталий молчал с самого февраля, с того разговора про старый кондиционер, а потом вдруг позвонил десятого июня, в субботу, когда она стояла в очереди в страховой. Голос у него тогда был веселый, он спросил, как она поживает и не собирается ли в этом году на море. Оля сказала, что, наверное, нет, ей некогда. Он ответил, что и правильно, чего там делать, и быстро попрощался. Тогда она решила, что он просто выпил и ему стало скучно.
Звонок был десятого, а договор он подписал третьего.
– Вы чего замолчали? – Марина наклонилась над столом. – Вы мне скажите прямо, вы отдадите ключи или мне в полицию идти?
– Иди, – сказала Оля. – Подожди минуту, только сначала посмотри кое-что.
Она вышла в комнату, открыла шкаф и сдвинула в сторону стопку постельного белья. Синяя папка на резинке лежала там же, где лежала все три года после развода, вместе с документами на квартиру и Олиным дипломом. Руки у Оли работали быстро и зло, резинка сорвалась с угла папки и щелкнула ее по запястью. Она вытащила копию соглашения о разделе имущества, вернулась на кухню и положила его поверх мокрого договора.
– Читай.
Марина хмыкнула, но листы все-таки взяла. Первую страницу она пролистала быстро, с видом человека, которого пытаются обмануть мелким шрифтом. На второй замедлилась и провела пальцем по строчке, где было написано про земельный участок и садовый дом в Туапсинском районе, переходящие в единоличную собственность Колесниковой Ольги Николаевны. На третьей странице, где стояли две подписи и печать нотариуса, она перестала спорить и села наконец на табуретку, прямо на край, не снимая сумку с плеча.
На кухне было слышно, как в тазу оседает вишня. Марина положила листы на колени и разгладила их ладонью, хотя они и так лежали ровно.
– Почему он мне этого не сказал? – тихо спросила она.
Оля пожала плечами. Ответа у нее не было, и выдумывать его за Виталия она не собиралась.
– Я маме сказала, что у нас свой дом на море, – Марина подняла на нее глаза, и тушь у нее поползла дальше, к виску. – Понимаете? Свой. Она подругам рассказала, она мне полотенца пляжные подарила с якорями. А я, выходит, у его бывшей жены дом снимала, и деньги отдала ему!
– Выходит, что так.
– Да вы хоть понимаете, как я выгляжу?! – Марина вскочила, листы соглашения посыпались на пол, один уехал под холодильник. – Вы сидите тут со своей вишней, такая спокойная, а я как дура!
Оля молча наклонилась и вытащила лист из-под холодильника. Ей вдруг стало жаль эту девицу в шлепанцах, с полотенцами с якорями и с чеком на шестьдесят тысяч, и от этой жалости стало только противнее, потому что жалеть ее она не просила. Оля оторвала кусок бумажного полотенца и протянула Марине. Та взяла, прижала к глазу и сразу размазала тушь еще сильнее.
– Слушайте, – сказала Марина в полотенце, – а давайте я вам заплачу. Ну правда. Хотя бы на две недели, я заплачу вам, а не ему. Я же не виновата, что он такой.
– Нет, – сказала Оля.
– Почему?!
– Потому что это мой дом, – Оля собрала с пола оставшиеся страницы соглашения, выровняла их, постучав о край стола, и убрала обратно в папку. – И ключи от него тоже мои.
Марина постояла еще немного, сунула скомканное полотенце в карман и пошла в прихожую. Договор с подписью Виталия так и остался лежать на столе, в лужице вишневого сока. Оля слышала, как Марина долго не могла попасть ногой в шлепанец, потом дверь закрылась. Она взяла договор двумя пальцами за сухой угол, встряхнула и положила в синюю папку, прямо поверх соглашения.
***
В пятницу Оля сняла с гвоздя ключ с деревянным поплавком, бросила в багажник сумку с перчатками, отверткой и рулоном мусорных мешков и поехала на море. Ехала она шесть часов, дважды останавливалась на заправках и оба раза покупала кофе, который потом остывал в подстаканнике нетронутым. На перевале у нее зазвонил телефон, на экране высветилось имя Виталия, и Оля сбросила звонок, не отрывая второй руки от руля.
Калитка открылась только с третьего рывка, нижняя петля проржавела и терлась о бетон. Двор зарос так, что дорожку к крыльцу Оля нашла по старым плиткам, которые Виталий когда-то выкладывал, ругаясь на криво нарезанный раствор. Голубая краска на стенах облезла пятнами, на веранде лежал прошлогодний лист и стояли два его резиновых сапога, один на боку. Оля открыла дверь домика своим ключом, и замок провернулся туго, со скрипом, как будто тоже отвык от рук.
Внутри домика пахло сыростью и давно закрытыми окнами. На столе под клеенкой лежала забытая ими девять лет назад колода карт, на крючке у двери висела выгоревшая кепка Виталия с надписью про Анапу. Оля посмотрела на кепку, потом сняла ее и кинула в мусорный мешок, даже не стряхнув пыль. Следом в мешок полетели его шлепанцы из-под кровати, удочка без катушки и пачка старых журналов про рыбалку. Когда она завязывала мешок, телефон в кармане снова завибрировал. Пропущенных от Виталия набралось уже четыре, и внизу висело голосовое сообщение на минуту сорок. Оля подержала палец над ним, потом нажала удалить, и телефон переспросил, уверена ли она. Она нажала второй раз, с силой, так что ноготь стукнул по стеклу, и пошла открывать окна, которые разбухли и поддавались только плечом.
Наутро она поехала в поселковый хозмаг. Продавец, пожилой мужчина в жилетке с карманами, выложил перед ней три замка и долго объяснял про секретность и личинки.
– Вам на дверь или на калитку?
– На калитку тоже. На все, что запирается.
– Воры, что ли, лазили? – он сочувственно поцокал языком. – У нас тут прошлой осенью у троих повыносили.
– Почти воры, – сказала Оля и выбрала самый тяжелый навесной замок, с хромированной дужкой.
– Этот хороший, – одобрил продавец. – Только ключей к нему три штуки, вы их по разным местам держите, а то знаете, как бывает. Раздадут родне, а потом не найдешь концов.
– Никому не раздам, – сказала Оля и сгребла все три ключа в карман, вместе со сдачей.
Старый замок на калитке держался на четырех болтах, приржавевших намертво. Оля полчаса сидела на корточках у столба, стучала по отвертке молотком, сбила себе палец и выругалась так громко, что за соседским забором замолчала собака. Когда первый болт наконец поддался и выкрутился с визгом, она засмеялась вслух, одна, посреди заросшего двора.
Машину Виталия она услышала раньше, чем увидела. Серый «Туарег», который он взял в кредит еще при ней, остановился у обочины напротив калитки и заглох. Виталий вышел, хлопнул дверью, но подходить не стал. Он стоял у машины в солнечных очках, с телефоном в руке, и смотрел, как Оля возится со вторым болтом, а она не поднимала головы и крутила отвертку, хотя болт давно уже шел легко.
– Ты могла хотя бы предупредить, – сказал он наконец.
Оля положила отвертку на столб и встала. Колени у нее затекли, и она нарочно не стала их растирать.
– Я предупреждала тебя много лет назад, когда просила не лезть в мою жизнь после развода.
– Ну началось, – Виталий снял очки и потер переносицу. – Оль, я шесть часов ехал. Я звонил тебе раз десять, ты трубку не берешь. Мне что, через Марину с тобой общаться?
– Ты через Марину уже пообщался. За шестьдесят тысяч.
– Я ей верну! – он махнул рукой с телефоном в сторону дороги, как будто деньги лежали там, в машине. – Я ей верну, ясно? Я не собирался никого обманывать, я думал, мы с тобой нормально договоримся, по-человечески. Ты же сюда не ездишь! Дом гниет, крыша опять течет, я видел с дороги, там шифер съехал. А так хоть какая-то польза была бы.
– Кому польза, Виталь? – Оля подошла к калитке и взялась за нее рукой, не открывая. – Тебе? Ты третьего числа договор подписал, а десятого мне звонил узнать, поеду ли я на море. Ты меня проверял.
Виталий помолчал и сунул телефон в карман. Где-то за домами проехал грузовик с водой, и по дороге поднялась белая пыль.
– Я просто спросил, как ты.
– Ты спросил, поеду ли я на море.
– Ну спросил! – Виталий повысил голос и сразу оглянулся, нет ли кого на улице. – Ну и что такого? Я что, преступление совершил? Я думал, ты обрадуешься, что дом не пустует! Я в него, между прочим, пять лет вкладывался, а ты его забрала и бросила!
– Я его не бросила. Я его забрала, – сказала Оля. – Это разные вещи, Виталик, ты их всегда путал.
– Да ну тебя с твоими словечками! – Виталий шагнул к калитке и остановился в метре, у сапог, которые она еще не успела вынести. – Ты знаешь, что она у меня третью ночь ревет? Третью ночь, Оль! Она матери своей боится позвонить, сидит в ванной с водой включенной, чтобы я не слышал. Тебе это приятно, да?
– А мне что с этим делать? – Оля бросила перчатку на ступеньку. – Я ее уже пожалела, салфетку ей дала, вишней чуть не угостила! Ты ей деньги вернешь, вот и пусть перестанет реветь!
– Деньги, деньги… – он поморщился и полез в карман за сигаретами, хотя бросил курить еще при ней, и пачка оказалась пустой. Он смял ее и сунул обратно. – Слушай, давай без этого. Дай ключ на неделю, ну на одну неделю. Я сам ей отвезу, она хоть на море посмотрит, у нее отпуск все равно горит. Я тебе потом крышу сделаю, шифер поправлю, я же умею, ты знаешь. Нормально же будет, всем хорошо.
Оля посмотрела на него долго, так, что он первым отвел глаза на дорогу. Ей вдруг захотелось рассмеяться, как вчера над болтом, только смеяться было не над чем.
– Ты сейчас мне за мой же дом ремонт предлагаешь, чтобы я в нем пустила пожить твою невесту, которая тебе за него уже заплатила, – сказала она. – Ты сам себя послушай, Виталь.
– Я помочь хочу!
– Себе ты помочь хочешь. Чтобы она не узнала, какой ты, а она уже узнала.
Виталий хотел что-то сказать, но тут увидел на столбе новый замок, тяжелый, блестящий, с картонной биркой на дужке. Он посмотрел на замок, потом на мешок с мусором у крыльца, из которого торчала его удочка. Про удочку он ничего не сказал, только кивнул, коротко, вниз, сам себе, надел очки и пошел обратно к машине. Мотор у него завелся не с первого раза. Оля стояла у калитки, пока серый «Туарег» не скрылся за поворотом, а потом снова взяла отвертку и докрутила последний болт так, что он скрипнул.
До вечера она разбирала веранду. Под старым диваном нашлись два сдутых круга, ласты, рассохшийся складной стол и детские формочки для песка, которые они когда-то купили для племянника Виталия и так и не отдали. Формочки Оля сначала положила в мешок, потом достала, сполоснула под краном во дворе и поставила на подоконник. Сапоги Виталия она вынесла за калитку и поставила у столба рядышком, носками к дороге.
Сообщение от Марины пришло около десяти, когда Оля сидела на крыльце и оттирала ацетоном с ладоней ржавчину. Телефон звякнул на ступеньке рядом с ней, и Оля сначала дочистила один палец, потом взяла его.
«Ольга, здравствуйте. Прошу вас больше не вмешиваться в наши с Виталием отношения. Мы сами во всем разберемся. Он мне все объяснил. Пожалуйста, не пишите ему и не звоните».
Оля прочитала это два раза и положила телефон обратно экраном вниз. Она домыла руки, вылила ацетон из крышечки в траву, сходила в дом за кофтой. Потом снова взяла телефон и перечитала сообщение, медленно, по одной строчке, и задержалась на словах про то, что он ей все объяснил. Она открыла фотографию профиля Марины, круглую, маленькую, и увеличила ее пальцами. Марина стояла на какой-то набережной в широкополой шляпе и смеялась, а с краю в кадр попал мужской локоть в знакомой клетчатой рубашке, которую Оля когда-то сама выбирала в универмаге и потом два раза зашивала под мышкой. Оля закрыла фотографию и отложила телефон на ступеньку. Она представила, как Виталий сидит у Марины на кухне, с этим своим лицом человека, которого обидели ни за что, и рассказывает, какая у него бывшая жена мелочная и злая. Она даже знала, каким голосом он это говорит.
Первый ответ она набрала быстро, со злости, и в нем было слово «котенок» и еще одно слово, которое Оля никогда бы не сказала вслух. Она посмотрела на этот текст и стерла его весь, держа палец на кнопке, пока не исчезла последняя буква. Второй ответ получился длинным, про соглашение, про нотариуса и про то, кто кому звонил десятого июня, и его Оля тоже стерла, потому что Марина все это уже читала у нее на кухне, сидя на краю табуретки.
Третий вариант она написала совсем коротко:
«Марина, я не звоню Виталию и не собираюсь вмешиваться в ваши отношения. Но свои ключи чужим людям я больше не отдам».
Она нажала отправить, и сообщение сразу стало прочитанным. Внизу экрана появилось «печатает…», висело так почти минуту, потом пропало. Больше Марина в тот вечер ничего не прислала. Оля посидела еще немного, глядя на погасший экран, потом встала, проверила навесной замок на калитке, подергав его за дужку, и пошла спать.
Через месяц Оля снова приехала к морю, на этот раз с Галей, с которой они двадцать лет назад работали в одном отделе, а потом созванивались раз в год на дни рождения. Галя всю дорогу рассказывала про внука, про дачу и про мужа, который на пенсии начал печь хлеб и теперь пек его каждый день, даже когда никто не просил. На перевале они остановились у лотка и купили ведро персиков, хотя обе знали, что столько не съедят.
– Слушай, а он правда хотел твой дом сдать своей девице? – спросила Галя, когда они уже съезжали к поселку. – И деньги с нее взял?
– Правда.
– Вот же… – Галя покачала головой. – А она что?
– А она мне написала, чтобы я в их отношения не лезла.
Галя так захохотала, что персик выкатился у нее из рук под сиденье.
Калитка теперь открывалась легко, Оля в прошлый раз смазала петли машинным маслом. Новый замок щелкнул сразу, без заедания, и Галя, стоявшая сзади с ведром, сказала, что у нее дома на балконной двери такой же, только хуже. Двор был выкошен, на веранде стояли два складных кресла, синее и в полоску, купленные в том же хозмаге. Продавец в жилетке узнал Олю и спросил, больше ли не лазят, и она сказала, что больше не лазят. Галя обошла дом, потрогала облупленную стену, заглянула в окно спальни и сказала, что голубой цвет надо оставить, только покрасить заново, а то сейчас дом похож на старую почтовую будку. Оля сказала, что сама думала про белый. Они поспорили об этом до темноты, сидя в креслах с персиками, и Галя дважды ходила в дом за ножом, потому что первый уронила в траву и не нашла.
Утром на кухне пахло кофе, который Галя варила в турке и обязательно упускала, ругаясь на плиту. Они долго решали, идти к воде сейчас или когда жара спадет, спорили про крем от солнца и про то, брать ли с собой персики. Оля уже стояла у двери с пляжной сумкой и полотенцем на плече, когда в сумке зазвонил телефон.
Оля вытащила его из бокового кармана, на экране было написано «Виталий», и телефон вибрировал у нее в ладони, настойчиво, долго, как он всегда звонил, когда хотел, чтобы ему ответили сразу. Оля смотрела на экран, пока звонок не оборвался, а потом он пошел снова.
– Не будешь отвечать? – спросила Галя из-за ее плеча.
Оля сунула телефон на самое дно сумки, под полотенце, и застегнула молнию. Потом она закрыла дверь домика, дважды повернула ключ, опустила его вместе с поплавком в карман шорт, к новому ключу от калитки, и поправила их там пальцами, чтобы не выпали по дороге.
– Сегодня точно нет, – сказала она.
