Уток я опустила в сумку первыми: одну прямо в гусятнице, вторую в форме, обе под фольгой.
За стеной звякали вилки. Свекровь смеялась тем голосом, который берегла для гостей: на полтона выше обычного и с паузой в конце, чтобы все успели оценить.
Я сняла с подоконника салатники, затянутые плёнкой, и составила их во вторую сумку. Язык с хреном, сельдь под маринадом, салат с копчёной курицей. Сверху лёг пирог с капустой. «Наполеон» не влезал никуда, и я вынесла его в прихожую на противне.
Дверь кухни открылась, когда я заворачивала в фольгу судака.
– Девушка, горячее, – сказала свекровь с порога и тут же поправилась: – Лида. Ты что делаешь?
– Собираю, – сказала я.
– Что ты собираешь? Аркаша уже второй раз про горячее спрашивает.
Она стояла в бордовом платье, с брошкой-стрекозой, которую надевала только по большим датам. Шестьдесят пять ей исполнилось сегодня, и с утра она дважды меняла серьги.
– Горячее уезжает, – сказала я. – И салаты. И торт.
– Куда уезжает?
– Со мной.
Римма Леонидовна посмотрела на сумки, на пустой подоконник, на открытый холодильник. Ещё час назад там стояли блюда под плёнкой, в два ряда, подписанные по переменам. Холодильник я освободила ещё до утки.
– Ты в своём уме? – спросила она шёпотом. Шёпот у неё тоже был гостевой, отчётливый, каким на педсовете сообщают про двойки. – Там полный стол людей. Там брат мой с поезда. Лида, люди же думают, – начала она и замолчала.
– Что думают? – спросила я.
Свекровь не ответила. Она закрыла за собой дверь и встала к ней спиной, будто я собиралась прорываться из кухни с боем.
За стеной её брат постучал ножом по бокалу и объявил на всю комнату, что тост без горячего – не тост, а недоразумение. Кто-то засмеялся.
– Глеб, – позвала свекровь, не отходя от двери. – Глеб, подойди. Тут твоя жена.
Я застегнула молнию на второй сумке. Месяц назад эта же женщина держала меня за руки на дачной лавочке и называла их золотыми.
***
За месяц до юбилея мы копали на даче картошку. Вернее, копала я, а Глеб носил вёдра к сараю и через раз останавливался посмотреть в телефон.
Алиса качалась в гамаке между двумя яблонями. Золовка второе лето подряд лежала в этом гамаке, пока я полола, белила стволы и закатывала лечо. В погребе стояли сорок банок, и на каждой крышке маркером было написано моим почерком, что внутри и какого числа.
Свекровь вышла из дома в соломенной панаме, с блокнотом, и села на лавочку у края грядки. Я выпрямилась и воткнула лопату в землю.
– Лидочка, оставь ты эту картошку, – сказала она. – У меня к тебе разговор. Серьёзный.
Так она со мной ещё не разговаривала. За два года я слышала «Лида, вымой», «Лида, принеси» и «Лида, а почему у Глеба рубашка мятая». «Лидочка» и «серьёзный разговор» в одной фразе – ни разу.
– Двенадцатого октября у меня юбилей, – сказала Римма Леонидовна. – Приедет Аркаша из Москвы, с Тамарой. Брат мой, ты его не видела, он на свадьбу не смог. Будут Красновы, Лёвины, Алиса со своим. Человек шестнадцать.
– Много, – сказала я.
– Много. Ресторан я не хочу, там всё одинаковое и пресное, а платишь за скатерть. – Она взяла меня за обе руки, прямо за грязные, и повернула их ладонями вверх. – А у тебя золотые руки. Возьмёшь стол?
Я посмотрела на свои руки в её руках. Под ногтями была земля.
– Весь стол?
– Весь. Закуски, салаты, горячее, торт. Ты же умеешь на много человек, это твоя работа. – Свекровь отпустила меня и открыла блокнот. – Я тут набросала, что Аркаша любит. Язык любит. Рыбу. Продукты купишь сама, у меня ноги, ты знаешь, по рынку я не находишься. Чеки сохрани, я всё до копейки отдам.
– Хорошо, – сказала я.
– Только, Лидочка, без майонеза. – Она улыбнулась и поправила панаму. – У нас всё-таки не столовая.
Я четырнадцатый год работала поваром в столовой автобусного парка. Свекровь это знала. На свадьбе она дважды переспросила у моей мамы, правда ли в столовой, а не в кафе, и оба раза мама ответила, что правда.
– Без майонеза, – сказала я. – Сделаю.
Глеб поставил ведро у сарая и показал мне большой палец. Алиса в гамаке перевернулась на другой бок.
Чай пили на веранде, когда картошка была уже в мешках. Утром, пока все спали, я поставила тесто и испекла пирог с яблоками: свекровь в прошлые выходные жаловалась, что яблоки в этом году девать некуда. Пока он пёкся, Римма Леонидовна вышла на кухню в халате, отломила край и сказала, что тесто тонковато.
Ей позвонила подруга. Римма Леонидовна не любила держать телефон у уха, поэтому включила громкую связь и откинулась на спинку плетёного кресла.
– Ларочка, мы на даче, чай пьём, – сказала она. – С пирогом. С яблочным. Что ты, какое сами. Из кулинарии на Садовой, там чудная кондитерша. Мы с тестом не связываемся, это же полдня у плиты.
Я в это время резала этот самый пирог на куски, её же ножом, на её же доске.
Глеб взял второй кусок и промолчал. Алиса тоже промолчала, у неё был полон рот.
– Лида, – сказала свекровь, положив телефон на стол экраном вниз, – Алисе собери с собой, как обычно. Котлеты там, суп. Она в городе совсем не готовит, ей некогда.
Контейнеры для Алисы я собирала каждое воскресенье. Котлеты, суп, голубцы, если были. Пустые коробки Алиса не возвращала, и раз в два месяца я покупала новые на рынке, у одной и той же тётки, которая уже здоровалась со мной по имени.
Я принесла из кухни стопку чистых контейнеров с крышками и поставила её перед Алисой, между чашкой и сахарницей.
– Вот, – сказала я. – Котлеты в сковородке, суп на плите. Половник в ящике слева.
Алиса посмотрела на стопку, потом на мать.
– Мам. Она что, обиделась?
– Лида не обижается, – сказала свекровь и погладила меня по запястью. – Лида у нас золото. Лидочка, ну что тебе стоит?
– Ничего не стоит, – сказала я. – Поэтому пусть Алиса сама.
Алиса фыркнула, вылезла из кресла и ушла в дом. Котлеты она накладывала долго и шумно, стуча крышкой о край сковороды, чтобы на веранде было слышно.
По дороге домой Глеб вёл машину одной рукой, а пальцами другой отбивал что-то по колену.
– Ты понимаешь, что сегодня было? – спросил он. – Мама тебя первый раз о чём-то попросила. Не велела, а попросила. Это значит всё, Лид. Ты своя.
– А пирог из кулинарии на Садовой, – сказала я.
– Да брось. У мамы язык такой. Она любит, чтобы красиво.
Я смотрела в окно на поле, на столбы, на заправку, и считала в уме, сколько у меня до зарплаты.
Меню я составляла три вечера. Глеб заглядывал мне через плечо, жевал яблоко и читал вслух, как чужой список.
– Утка с яблоками, две штуки. Язык отварной с хреном. Судак заливной. – Он присвистнул. – Лид, а попроще нельзя? Мама же в ресторан не пошла, чтобы не переплачивать.
– Мама сказала, что Аркадий Леонидович любит язык и рыбу, – сказала я.
– Ну да. – Глеб сел напротив. – И сколько это всё?
Я пересчитала столбик третий раз. На рынке я уже прошлась в четверг после смены и все цены записала.
– Двадцать шесть тысяч. Если торт на сливочном масле, а не на маргарине.
– Сколько? – Глеб поперхнулся яблоком. – Мы что, свадьбу кормим? На эти деньги в кафе можно посидеть.
– Шестнадцать человек ты в кафе на эти деньги не посадишь. Даже половину не посадишь.
– Ладно. Ладно. – Он поднял ладони. – Мама отдаст, она же сказала.
– А если я ей сама напомню? Заранее?
Глеб перестал жевать.
– Вот только не начинай с ней про деньги. Лид, я тебя прошу. У неё юбилей, она на нервах. Мама одна.
«Мама одна» он говорил, когда она звонила в одиннадцать вечера и просила приехать передвинуть шкаф. И когда в отпуск вместо моря мы перекладывали ей плитку в ванной.
– Хорошо, – сказала я. – Не начну.
В субботу я закупила почти всё и заплатила своей картой. До зарплаты осталось столько, что я перестала покупать себе обед и после смены доедала в столовой то, что не разобрали водители.
За неделю до юбилея я привезла свекрови коржи для «Наполеона». Тонкие, переложенные пергаментом, в коробке из-под моих зимних сапог. Собирать торт Римма Леонидовна велела у неё: «Не повезёшь же ты его готовый через весь город».
Она приняла коробку, заглянула внутрь и кивнула.
– Ровные, – сказала она. – Молодец.
– Римма Леонидовна, я почти всё купила, – сказала я. – Уток, язык, рыбу. Осталась зелень и сливки, это в пятницу. Чеки у меня в кошельке.
Свекровь поставила коробку на холодильник и поправила на ней пергамент, хотя он лежал ровно.
– Лидочка, ну что ты. В семье о деньгах как-то неловко говорить. Я же не отказываюсь. После юбилея сядем и всё посчитаем, хорошо?
– После юбилея, – сказала я.
В прихожей стукнула дверь. Алиса вошла на кухню, не разуваясь, договорила кому-то в телефон и бросила его в сумку.
– О, Лида, удачно. – Она открыла холодильник и достала йогурт. – Слушай, у нас в пятницу проводы начальницы. Сделай мне тарталеток штук сорок. С икрой, с крабом. Ты же всё равно у плиты будешь стоять, тебе без разницы.
– В пятницу я режу и мариную на юбилей твоей мамы, – сказала я. – Нет.
– В смысле нет?
– В прямом. Не сделаю.
Алиса облизнула ложку и повернулась к матери.
– Мам, ты слышала? Мне теперь на работе краснеть.
– Алиса, не трогай Лиду, у неё сейчас ответственный момент, – сказала свекровь. – Купи в кулинарии. На Садовой.
Алиса ушла в комнату и закрыла за собой дверь. Римма Леонидовна проводила её взглядом и повернулась ко мне.
– И ещё, Лида. В субботу приезжай к семи утра. Нам надо кое-что обсудить. По рассадке.
– По какой рассадке? – спросила я.
– По обычной. Кто где сядет. – Она улыбнулась. – Ничего страшного. Приезжай.
***
В субботу в семь утра на кухне у свекрови пахло кофе и лаком для волос. Римма Леонидовна была уже причёсана, в халате, а на спинке стула у окна висели на плечиках белая блузка и чёрная юбка, отглаженные до острых складок.
– Это мне? – спросила я.
– Тебе. Твой размер, я у Алисы взяла. – Она налила мне кофе. – Садись, Лидочка. Давай спокойно.
Я села. Свекровь села напротив и сложила руки на столе так, как, наверное, складывала их тридцать лет на педсоветах в гимназии.
– Аркаша с Тамарой – люди непростые, – сказала она. – Тамара доктор наук, Аркаша всю жизнь в министерстве. Красновы тоже не лыком шиты. За столом начнутся разговоры: где работаешь, кто родители, какой институт. Ты растеряешься, ты такое не любишь. Начнёшь про столовую, про котлеты свои. Все будут вежливо улыбаться, а мне потом объясняй.
– И что вы предлагаете?
– Ты сегодня на кухне. За общий стол не садись, будешь подавать. Так всем будет удобнее, и тебе в первую очередь.
Кофе был слишком горячий, и я поставила чашку на блюдце.
– А Глеб знает? – спросила я.
– Знаю, – сказал Глеб.
Он стоял в дверях кухни, уже в рубашке, с галстуком в руке. Вчера он сказал, что ночует у мамы, чтобы с утра расставить стулья. Стулья стояли вдоль стены в коридоре, нерасставленные.
– Лид, ну правда, – сказал муж. – Ты же сама не любишь, когда расспрашивают. Помнишь Новый год у Красновых? Ты весь вечер молчала.
– Я молчала, потому что Краснов при мне рассказывал анекдоты про доярок, – сказала я. – А моя мать доярка.
– Ну вот. А тут будет хуже. – Глеб подошёл и присел на корточки возле моего стула, как присаживаются к ребёнку. – Один раз. Ради меня. Мама одна, и юбилей у неё один.
Я посмотрела на блузку. Воротник-стойка, мелкие пуговицы до самого горла, как у официанток в кафе при гостинице. Кто из гостей принял бы меня в ней за родню?
– Хорошо, – сказала я. – Буду на кухне.
Свекровь выдохнула и сразу стала деловой.
– Подавать будешь переменами, как положено. Сначала холодное, нарезку я сама сделала. Потом салаты. Потом горячее, потом торт. Всё держи здесь, на стол заранее не выставляй, а то заветрится. И блузку надень, пожалуйста. Так аккуратнее.
– Блузку не надену, – сказала я. – Я в своём платье.
– Лида, это просто блузка.
– Тогда тем более не надену.
Я сняла её со стула вместе с плечиками и повесила на крючок за дверью, рядом с халатом свекрови. Римма Леонидовна посмотрела на крючок, потом на сына.
– Как знаешь, – сказала она. – Только фартук снимай, когда выходишь к гостям.
Алиса приехала к обеду, понюхала уток в духовке и сказала, что ей потом нужен кусок с собой, грудка, а не нога. После этого ушла в ванную краситься и пробыла там час.
Гости начали звонить в дверь в три. Свекровь металась между зеркалом и комнатой, и открывать пришлось мне.
Аркадий Леонидович оказался высоким, широким, с бородой, подстриженной клинышком, и в пальто, которое, наверное, стоило как моя зарплата за полгода. За ним вошла маленькая седая женщина с дорожной сумкой на колёсиках. Тамара Ивановна.
– Здравствуйте, – сказала я. – Проходите.
Аркадий Леонидович посмотрел на меня, на мой фартук и, ни слова не говоря, снял пальто мне на руки.
– Римма, – позвал он в глубину квартиры. – Ну, сестра, не ожидал. Девушка из ресторана дверь открывает. Это я понимаю, это уровень.
Свекровь вылетела из комнаты, на ходу прикалывая брошку-стрекозу.
– Аркаша! Тамарочка!
– Не зря я тебе семьдесят перевёл, – сказал Аркадий Леонидович, обнимая её. – Хоть раз в жизни на своём юбилее у плиты стоять не будешь. Что за ресторан-то? Тамара говорит, надо запомнить, у внучки свадьба весной.
– Потом, Аркаша, потом. Проходите, мойте руки, всё стынет.
Она подхватила брата под локоть и увела в ванную. На меня она не взглянула ни разу.
Я стояла в прихожей с чужим пальто в руках. Пальто было тяжёлое и пахло поездом.
Значит, вот как. Брату Римма Леонидовна сказала, что стол заказан в ресторане, и он перевёл ей на этот ресторан деньги. А ресторан – это я. Мои утки в духовке, мой язык, мои коржи в коробке из-под сапог, всё куплено на мои деньги, которые свекровь обещала вернуть после юбилея. Сколько раз за два года я уже была кулинарией на Садовой? Теперь вот целый ресторан, и при нём официантка в фартуке, чтобы гости ничего не перепутали.
Глеб вышел из комнаты, увидел меня с пальто и быстро забрал его, повесил на вешалку.
– Ты знал? – спросила я.
– Про что?
– Про ресторан. Про дядины деньги.
Глеб посмотрел в сторону ванной, откуда доносился смех Аркадия Леонидовича.
– Лид. Это мамины дела с Аркашей. Не лезь, ладно? Один вечер.
Он ушёл в комнату. Я вернулась на кухню, надела прихватки и открыла духовку. Утки были почти готовы.
Можно было снять фартук прямо сейчас, пройти в комнату и сесть на любой свободный стул рядом с Аркадием Леонидовичем. Дождаться первого тоста и сказать, кто здесь ресторан. Я закрыла духовку. Сесть за стол, куда меня не позвали, я не смогла бы даже ради правды: гордость у нас в Сосновке была своя, та самая, которую здесь называли простотой.
Холодное ушло в комнату в половине четвёртого. Несла его я.
***
Нарезку свекровь разложила с утра: сыр веером, колбаса розочками, маслины в хрустальной лодочке. Я внесла два блюда и стала ставить их между бокалами.
За столом говорили про Москву, про цены на дачи и про чью-то диссертацию. На меня никто не смотрел, и это было почти удобно. Алиса сидела по правую руку от матери, в новом зелёном платье, и накладывала себе сыр, не дожидаясь, пока я поставлю блюдо.
– Девушка, хлеба принесите, – сказала свекровь, не поворачивая головы.
Я принесла хлеб. Когда я наклонилась поставить хлебницу на дальний край, Тамара Ивановна тронула меня за рукав.
– Девушка, а ресторан ваш как называется? – спросила она. – Мы бы на свадьбу внучке заказали.
Свекровь звякнула вилкой о тарелку.
– Тамарочка, я тебе потом визитку дам. Аркаша, налей Тамаре.
Глеб смотрел в свою тарелку так, будто там было что-то написано мелким шрифтом.
Аркадий Леонидович налил жене, потом повернулся ко мне. Достал из нагрудного кармана сложенную вчетверо купюру и двумя пальцами сунул её в карман моего фартука.
– Это вам, милая, – сказал он. – За вежливость. Сейчас таких девушек мало.
Пятьсот рублей. Я сказала «спасибо», вышла на кухню и достала из-под мойки две большие клетчатые сумки, с которыми ездила на рынок.
Когда свекровь, стоя спиной к двери, позвала сына, вторая сумка была уже застёгнута.
Глеб вошёл боком, протиснувшись мимо матери, и сразу всё понял по пустому подоконнику.
– Лида, ты что творишь? – спросил он. – Там дядя Аркадий.
– Я знаю, кто там, – сказала я. – Я ему пальто вешала.
– Поставь сумки. Слышишь? Поставь, и поговорим потом, дома.
Я взяла сумки, по одной в каждую руку, и пошла к двери. Свекровь не стала меня держать: она только отступила в сторону, чтобы я не задела сумкой её бордовое платье. Можно было выйти в прихожую и обуться. Я свернула в комнату.
В комнате стало тихо, когда я остановилась у стола.
– Аркадий Леонидович, – сказала я. – Вы спрашивали про ресторан. Ресторана нет. Стол готовила я, жена Глеба. Утки, язык, судак, торт. Продукты купила на свои двадцать шесть тысяч, Римма Леонидовна обещала отдать после юбилея. А семьдесят тысяч на ресторан вы переводили сестре. Это уже вы между собой.
Кто-то из Красновых тихо кашлянул. Аркадий Леонидович повернулся к сестре всем корпусом, вместе со стулом.
– Римма, это что такое? – спросил он. – Это правда?
– Аркаша, она путает. – Свекровь вошла следом за мной и встала у него за спиной, положив руки на спинку стула. – Девочка простая, переволновалась. Лида, поставь сумки, мы потом поговорим.
– Мне сегодня в семь утра объяснили, что за общий стол мне нельзя, потому что я простая, – сказала я. – Что я здесь подаю. Раз я здесь наёмная, а со мной никто не рассчитался, то и стряпня моя. Наёмные без расчёта уходят со своим.
– Лида, ты меня позоришь, – сказал Глеб у меня за спиной. – При всех. Ну сядь ты тогда за стол, раз так приспичило. Сядь, только оставь еду.
– Не сяду, – сказала я. – Меня сюда не звали.
Я поставила одну сумку на пол, достала из кармана фартука пятьсот рублей и положила их возле тарелки Аркадия Леонидовича, на салфетку.
– Это ваше, – сказала я. – За вежливость спасибо.
Тамара Ивановна сняла очки и положила их рядом с бокалом.
– Мы с поезда, – сказала она тихо, ни к кому не обращаясь. – С утра ничего не ели.
Я на секунду остановилась. Что я могла ей ответить? Я развязала фартук и повесила его на спинку пустого Глебова стула. Алиса за всё это время не сказала ни слова. Она доела свой сыр и потянулась к колбасе.
«Наполеон» ждал меня в прихожей на противне. Я вызвала такси, пока обувалась.
Машина пришла через шесть минут. Вниз я спускалась два раза: сначала с сумками, потом с тортом. Водитель помог уложить сумки в багажник, а торт я всю дорогу держала на коленях, двумя руками, чтобы не съехал крем.
– Куда едем? – спросил водитель, глядя на противень.
– Автобусный парк, – сказала я. – Со стороны ремзоны.
Вечерняя смена была в разгаре. В диспетчерской сидела Зоя Петровна с кроссвордом, в ремзоне двое слесарей меняли колесо на автобусе сорок первого маршрута, водители заходили сдать путевые листы.
– Лидок? – Зоя Петровна поднялась мне навстречу и сняла очки. – Ты чего в субботу? У тебя же праздник у свекрови.
– Праздник переехал, – сказала я. – Зови ребят, Зоя Петровна. Тарелки возьмём в столовой, ключ у меня.
– Это что же, всё тебе? Чьё это?
– Моё. Я покупала, я готовила.
Зоя Петровна посмотрела на уток, на торт, на меня без фартука и ничего больше не спросила. Через десять минут в столовой сидели двенадцать человек в рабочих куртках, и слесарь Миша, не дожидаясь горячего, ел заливного судака прямо ложкой.
Глеб позвонил в девятом часу, когда от уток остались одни кости.
– Ты где? – спросил он. – Аркадий с Тамарой уехали в гостиницу. Мама лежит с давлением. Лида, где еда?
– Еду доедает вечерняя смена автобусного парка, – сказала я. – Судака хвалят. Просили передать имениннице спасибо.
Он помолчал.
– Ты отдала мамин юбилей водителям?
– Свои продукты, – сказала я. – Своим людям.
– Мама тебе этого не простит.
– Пусть сначала отдаст за продукты, – сказала я и нажала отбой.
Зоя Петровна унесла в диспетчерскую последние тарелки и чайник. Я осталась в пустой столовой одна, над мойкой, с гусятницей в руках. Вода шла горячая, пена поднималась к самым краям, и я тёрла чугунное дно, не торопясь. Плечи у меня опустились сами, и только тогда я заметила, что держала их у ушей с самого утра. Никто больше не говорил мне, что подавать дальше.
***
Глеб в ту субботу остался ночевать у мамы и домой больше не вернулся. Квартиру мы снимали, хозяйка ждать не стала, и через неделю я перевезла свои вещи в комнату возле парка, пока он был на работе. В феврале нас развели.
В марте я написала заявление в автопарке. В апреле оформилась самозанятой и сняла кухню закрывшегося кафе у рынка: две плиты, духовой шкаф, холодильный стол и раздача с облупленным краем. Обеды в судках, пироги, столы на заказ. Первыми постоянными стали ремзона и диспетчерская: Зоя Петровна раздала мой номер всем, кого знала.
Глеб пришёл в сентябре, в обед, когда я раскладывала по судкам гречку с подливой.
Он постоял в дверях, оглядел плиты, стопку коробок для пирогов, список заказов на холодильнике.
– Неплохо у тебя, – сказал он. – Мама говорила, ты не потянешь.
– Мама много говорит, – сказала я.
– Я по делу. – Глеб сел на табурет у двери, не снимая куртки. – У дяди Аркадия в ноябре юбилей. Он хочет отметить у мамы, дома. По-домашнему, без всяких ресторанов. Человек двадцать. Мама велела найти лучшую домашнюю кухню в городе, и все говорят про тебя.
– Мама знает, что это я?
– Знает. – Он посмотрел на свои ботинки. – Сказала: пусть назовёт цену. Заплатим сколько скажешь. Вперёд, всю сумму.
– Нет, – сказала я.
– Лид. Это просто заказ. Ты же теперь этим живёшь.
– Моя кухня работает только с теми, кто уважает чужой труд, – сказала я. – Ваша семья в их число не входит.
– Ты до сих пор из-за того вечера? Год прошёл.
– За продукты мне так никто и не вернул, – сказала я. – Вот и весь год.
Глеб поднялся, постоял, застегнул куртку до подбородка.
– Дядя с мамой после того полгода не разговаривал, – сказал он. – Из-за денег. Тебе приятно?
– Мне некогда, – сказала я. – У меня в два часа развоз.
Он ушёл и не закрыл за собой дверь.
Римма Леонидовна со мной не здоровается, даже когда мы сталкиваемся на рынке у мясного ряда. Тамару Ивановну, которая приехала тогда с поезда голодной, мне до сих пор жалко, и, может, с ней я и перегнула.
До ноября два месяца. Кто будет стоять на кухне у Риммы Леонидовны на юбилее её брата, я не знаю.
Я вымыла руки, завязала свой фартук и вернулась к гречке. В два заезжает Зоя Петровна, и судки к её приезду должны быть горячими.
