Мимоза легла на одеяло, прямо мне на колени. Три веточки в шуршащем целлофане, жёлтая ленточка, ценник аккуратно оторван.
– С днём рождения, Инн! И с Восьмым марта, – сказал муж. – Два праздника в одном букете.
Я посмотрела на мимозу, потом на него. Виталий стоял у кровати в домашних штанах и сиял так, будто принёс мне ключи от новой машины.
– Виталь, это уже не букет, а фамильный герб, – сказала я. – Мимоза в центре, а снизу девиз: «Мама посоветовала».
Он засмеялся, решив, что я шучу по-доброму.
– Ну а что плохого? Мама говорит, женщине главное – внимание, а не веник за пять тысяч.
– Ты мне это и в прошлом году говорил. А я тебе в прошлом году ответила, что внимание – это когда человек сам подумал. Ты кивал.
– Я и сейчас киваю, – сказал он и в самом деле кивнул.
В прихожей щёлкнул замок. Не звонок, а именно замок: кто-то открывал дверь своим ключом.
– О, мама, – сказал Виталий таким голосом, каким сообщают прогноз погоды.
Я успела только натянуть халат. Римма Захаровна уже стояла в дверях спальни: шапка набекрень, в руках блюдо под полотенцем.
– С пирогом к имениннице! – сказала она. – Инночка, с днём рождения. Сорок девять – это, конечно, уже не девочка, но держишься.
– Держусь изо всех сил, Римма Захаровна, – сказала я. – Звонок, кстати, справа от двери. Работает, я вчера проверяла.
– Зачем мне звонок, если у меня ключ? – удивилась свекровь и прошла к окну, как к себе домой.
Взгляд её упал на мимозу, и лицо сразу потеплело.
– Мимозочка! Молодец, сынок, всё как я учила. Женщину надо поздравлять скромно, тогда она ценит. А то некоторым шубы подавай.
– Мне шубу никто не подавал, – сказала я. – Мне в этом доме подают мимозу. Каждый год одну и ту же, как по расписанию.
Свекровь не ответила. Она уже щупала рукав моей дублёнки, висевшей на дверце шкафа.
– А дублёнка-то у тебя на последнем издыхании, – сказала она. – Я тридцать лет в меховом ателье кроила, мне шов только покажи, и я всё про вещь скажу. Ещё зима, и расползётся под мышкой.
– Значит, будет повод купить новую, – сказала я.
– С каких это денег? – хмыкнула свекровь и посмотрела на сына.
– С моих, Римма Захаровна, не волнуйтесь, – сказала я.
Виталий развёл руками, мол, он тут ни при чём. Я встала, взяла мимозу с одеяла и протянула её свекрови.
– С Восьмым марта вас. Это от Виталика. Выбирали вы, значит, и подарок ваш.
Она взяла ветки двумя пальцами, как горячую сковородку. Муж открыл рот и закрыл.
– Инн, ты чего? – спросил он.
– Ничего. Просто договоримся, – сказала я. – В следующий раз ты даришь мне что хочешь, хоть носки, но сам. Без маминых советов. Принесёшь ещё одну мимозу по её подсказке – и отмечаешь у мамы. Оба праздника сразу.
– Это что же, я виновата, что у сына голова на плечах? – спросила Римма Захаровна, глядя в окно.
– Голова у него есть, – сказала я. – Я как раз хочу, чтобы он ею пользовался.
Я ушла в ванную одеваться. Вечером у меня был заказан столик в грузинском ресторане на двоих с Жанной, и опаздывать я не собиралась. Когда я вышла, пирог стоял на кухне нетронутый, а мимоза торчала из свекровиной сумки.
– Будет тебе сам, – буркнул Виталий в прихожей, подавая мне сапог. – Потом не жалуйся, что просила.
***
Сам он начал в мае. На годовщину свадьбы принёс бархатную коробочку, а в ней лежали золотые серьги с синими камешками. Застёгивал он их мне минут пять, путался в замочке и сопел над ухом.
– Сам выбирал, – сказал он. – Маме даже не показывал.
Серьги я проносила всё лето, не снимая.
В конце ноября выпал первый снег, и Виталий позвонил мне на работу.
– Вечером мама придёт, ты приготовь что-нибудь, – сказал он. – И никуда не уходи. Будет сюрприз.
Свекровь пришла в семь, разумеется, своим ключом. Сюрприз внёс Виталий: большой чёрный чехол на плечиках. Он расстегнул молнию прямо в прихожей, и оттуда выглянула норка. Тёмная, длинная, с капюшоном.
– Примерь, – сказал он. – Эта под мышкой точно не расползётся.
Шуба села так, будто её шили на меня. Я покрутилась перед зеркалом, и Виталий покраснел от удовольствия, как мальчишка, которому поставили пятёрку при всём классе.
Римма Захаровна смотрела на нас из кухни, не снимая пальто.
– Норка, – сказала она. – Надо же. А мне сын на зубы второй год не наскребёт. Я на одну пенсию живу, хлеб да кефир.
– Мам, ну начинается, – сказал Виталий.
– А что я такого сказала? – Свекровь повернулась ко мне. – Это ты его на шубы раскрутила. Раньше он матери помогал, а теперь всё в тебя, как в прорву.
– Я его раскрутила только на одно, – сказала я. – Чтобы думал своей головой. Как видите, получается.
За стол сели втроём. Свекровь ела салат молча и поглядывала на шубу через дверной проём. После горячего она достала телефон.
– Виталь, я тебе скину, сколько за Ессентуки доплатить, – сказала она. – Там бронь на май только до Нового года держат.
Про хлеб с кефиром и про Ессентуки она сказала с разницей в двадцать минут. Виталий кивнул оба раза.
Перед уходом Римма Захаровна задержалась в прихожей, у вешалки с норкой.
– Я в понедельник зайду, посмотрю её на свету, – сказала она. – Подклад, скрутку, как шкурки подобраны. Мех надо по шву смотреть, а не по ценнику.
– Заходите, – сказала я. – Только позвоните сначала, мы вам откроем.
– У меня ключ, – ответила свекровь и вышла.
Я повернулась к мужу.
– Виталь, забери у неё ключ. Не насовсем. Пусть хотя бы звонит, как все люди.
– Инн, ты что. У мамы ключ с тех пор, как мы сюда въехали. Папы второй год нет, она одна, а я у неё ключ отберу? – Он покачал головой. – Не могу. Она обидится.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда я сама.
В воскресенье я купила в хозяйственном цепочку на дверь и полчаса воевала с дрелью. Виталий смотрел футбол и делал вид, что ничего не слышит.
В понедельник вечером замок щёлкнул, дверь открылась на ширину ладони и встала. Цепочка звякнула и натянулась.
– Это что такое? – раздалось с лестницы.
Я подошла и посмотрела в щель. Римма Захаровна стояла с сумкой и тянула дверь на себя.
– Добрый вечер, Римма Захаровна, – сказала я. – Звонок справа.
– Ты меня на цепь посадила? – спросила она.
– Не вас, а дверь. Позвоните, и я открою.
Она постояла. Потом нажала на звонок, долго и зло, на всю лестничную клетку. Я сняла цепочку и открыла.
– Видите, работает, – сказала я.
Свекровь прошла мимо меня к вешалке, сдёрнула шубу и вывернула её подкладкой наружу. Пальцы у неё бегали по швам быстро и цепко, как у пианистки.
– Шито хорошо, – сказала она наконец. – Не по твоему кошельку вещь.
– Так и не мой кошелёк платил, – сказала я. – Виталик подарил.
Она посмотрела на меня как-то странно, будто хотела что-то сказать и раздумала. Повесила шубу обратно и ушла, не разуваясь.
– Ты маму на цепочку, – сказал Виталий из комнаты. – Ну ты даёшь.
– Я ей звонок показала, – сказала я. – Ты же не смог.
В декабре я, как обычно, заплатила за квартиру, за свет и интернет, а в субботу набрала полную тележку продуктов к праздникам. Виталий стоял рядом с тележкой и листал телефон.
– Ты в этом месяце в копилку клал? – спросила я.
– Клал, конечно, – сказал он и чмокнул меня в макушку. – У меня теперь жена в норке, мне экономить надо.
***
Двенадцатого декабря мы поехали за ёлкой на базар у кольцевой. Виталий вёл машину, его телефон висел в держателе на панели. Экран вдруг засветился, и прямо у меня перед глазами выскочило уведомление банка:
«Перевод 68 000 ₽. Получатель: Римма Захаровна Б. Доступно: 1 140 ₽».
– Виталь, – сказала я. – Это что?
Он глянул на экран и смахнул уведомление пальцем, не убирая второй руки с руля.
– Маме. На лекарства.
– Шестьдесят восемь тысяч на лекарства? Через два дня после зарплаты? И у тебя на карте осталась тысяча сто сорок? – спросила я.
– Ну не только на лекарства. На жизнь. Она одна, Инн.
– И давно так?
Он включил поворотник и долго перестраивался, хотя дорога была почти пустая.
– С тех пор как папы не стало, – сказал он.
– Подожди, – сказала я. – А копилку ты когда придумал? Тогда же, весной. Ты сказал: давай ты платишь за квартиру и продукты, а я свою зарплату откладываю, на машину и на старость. И я туда ещё по тридцать тысяч каждый месяц переводила, чтобы быстрее копилось.
– Ну да.
– А твоя зарплата всё это время шла маме.
– Не вся, – сказал он. – Почти.
Я сняла его телефон с держателя.
– Открой копилку.
– Инн, я за рулём.
– Тогда останови.
Он свернул к заправке и встал у обочины. Приложил палец, открыл приложение, сунул мне телефон и отвернулся к окну.
«Накопительный счёт. 341 600 ₽».
Я бухгалтер, считать умею быстро. Двадцать месяцев я переводила туда свои деньги, и даже если бы Виталий не положил ни рубля, там должно было лежать шестьсот тысяч.
– Где остальное? – спросила я.
– Ну, серьги, – сказал он в окно. – Сорок две. Шуба – сто восемьдесят пять, я по скидке брал, на Чёрную пятницу. И так, по мелочи.
– Норка за сто восемьдесят пять? – переспросила я. – А я ещё гадала, где ты такую нашёл.
– Мама подсказала, где распродажа. Она в этом понимает.
Тут до меня и дошло. Мимоза была по маминому совету, и шуба оказалась по маминому совету, только платила за неё я. Мой муж подарил мне норку на мои же деньги, а свою зарплату каждый месяц отдавал матери. Полтора года мы жили на мою зарплату.
И я ведь не спрашивала. Мне нравилось, что можно не спрашивать.
Я открыла на своём телефоне банк, нашла автоплатёж «Копилка» и нажала «Отключить».
– Ты что делаешь? – спросил Виталий.
– Отключаю свои переводы, – сказала я. – Дальше так. С января коммуналка и продукты пополам. Твоя половина – двадцать три тысячи, на мою карту до десятого. А остаток из копилки переведёшь мне до Нового года, он мой.
– Инн, это семейные деньги. Общие.
– Твоего там – шуба, которую ты мне подарил. Её я тебе засчитаю.
– А маме я что скажу?
– Правду, – сказала я. – Что сын теперь сам платит за свою квартиру.
Он завёл машину. Ёлку мы всё-таки купили, маленькую, и до самого дома не сказали друг другу ни слова.
Свекровь позвонила на следующий день, в обед, мне на работу.
– Ты что творишь? – сказала она без всякого «здравствуй». – Ты зачем моего сына обираешь? Он мне последнее отдавал!
– Римма Захаровна, с таким последним в Ессентуки ездят, – сказала я. – Причём на май, с бронью.
В трубке стало тихо. Я слышала, как она дышит.
– Ты ещё пожалеешь, – сказала она. – Вот увидишь.
И отключилась. Копилку Виталий до Нового года так и не вернул.
– Мама сказала, это нечестно, – объяснил он тридцать первого декабря, не глядя на меня.
Свою половину за январь он перевёл десятого, день в день, с таким лицом, будто платил дань.
***
Двадцать третьего января у нас в офисе отключили свет, и нас отпустили после обеда. Я пришла домой в начале третьего.
Дверь была заперта на оба замка, как я её и оставила утром. В квартире стояла тишина, пахло чужими духами, сладкими и тяжёлыми.
На кровати в спальне лежала моя шуба. Вернее, то, что от неё осталось.
Её не порезали сгоряча, а разобрали, как разбирают вещь в ателье. Рукава отдельно, капюшон отдельно, спинка и полочки распороты по швам на ровные полосы. Подкладка сложена рядом аккуратной стопкой. Ни одного рваного края. Так сделать мог только человек, который тридцать лет кроил мех.
Я села на край кровати. Руки у меня стали холодные, и я долго не могла расстегнуть сапог.
Потом набрала Виталия.
– Ты где? – спросила я.
– На работе. А что случилось?
– Приезжай. Мама была у нас.
Пауза в трубке вышла длинная.
– С чего ты взяла? – спросил он.
– Приезжай и посмотри сам.
Он приехал через сорок минут. Постоял над кроватью, потёр шею.
– Может, кто-то залез? – сказал он.
– Залез, распорол шубу по швам, сложил подкладку стопочкой и ушёл, ничего не взяв. И закрыл за собой на оба замка, – сказала я. – Виталь, ключ есть у нас и у твоей мамы. Больше ни у кого.
Он отвёл глаза.
– Она заходила днём, – сказал он. – Позвонила мне утром, сказала, что заберёт свои банки с балкона. Я же не знал.
– Ты знал, что ключ у неё. Я в ноябре тебя просила его забрать.
– Инн. – Он сел рядом и взял меня за руку. – Ну пойми ты её. Пожилой человек, давление. Ты её без денег оставила, она вся на нервах. Ну сорвалась.
– Это не срыв, – сказала я. – Срыв – это когда тарелку разбили. А здесь человек работал часа два, с ножницами и по швам.
– И что ты хочешь?
– Хочу позвонить участковому. Это порча имущества.
Он отпустил мою руку.
– Ты на мою мать – в полицию? Мама у меня одна!
– А жена, выходит, сменная, – сказала я.
– Не передёргивай. Давай так. Извинишься перед мамой, и забудем. Шубу потом новую купим, ещё лучше.
– На чьи? – спросила я.
Он не ответил. Достал телефон и начал что-то набирать. Я увидела через плечо: «Мам, ты как? Давление мерила?»
Шуба лежала полосами у него за спиной, а он спрашивал маму про давление. Я встала, достала с антресоли чемодан и открыла шкаф.
– Ты куда? – спросил Виталий.
– От вас, – сказала я. – От тебя и от мамы.
Вещи я складывала быстро, как в командировку: бельё, два свитера, ноутбук, папку с документами. Серьги с синими камешками положила на тумбочку. Деньги на них были мои, но носить их я больше не хотела.
На кухне я положила на стол ключи. Рядом – выписку из своего банка, сложенную вчетверо. Я распечатала её на работе ещё в декабре и с тех пор носила в сумке.
– Это что? – спросил Виталий.
– Мои переводы в твою копилку. Двадцать строк, все одинаковые, – сказала я. – Вот на что вы жили. Мама – на твою зарплату, ты – на мою. Я из этой арифметики выхожу.
– А шуба? – спросил он, когда я уже стояла в дверях.
– Отнеси маме, – сказала я. – Пусть сошьёт себе жилетку. Выкройка уже готова.
Такси я вызвала прямо с лестницы. Жанна открыла мне дверь в халате, посмотрела на чемодан и ничего не спросила, только поставила чайник.
– Живи у меня, – сказала она. – Хоть до лета. Комната всё равно пустая.
– Спасибо. Неделю, – сказала я. – Потом сниму что-нибудь.
– И копилку через суд раздели, – сказала Жанна. – Там твоих не меньше трёхсот сорока, это совместно нажитое, любой юрист скажет.
– Не буду, – сказала я. – Не хочу таскаться с ними по судам за свои же деньги и смотреть, как она в коридоре платочком глаза трёт. Пусть подавятся.
– Гордая, – сказала Жанна и покачала головой.
– Гордая, – согласилась я.
Утром я подала заявление на развод через Госуслуги. Виталий подтвердил свою часть в тот же вечер и прислал одно слово: «Пожалуйста». Регистрацию назначили на двадцать восьмое февраля. Через неделю я сняла однушку в соседнем квартале и перевезла туда чемодан.
***
Двадцать восьмого февраля в ЗАГСе было тесно и душно. Виталий пришёл в новой куртке и сел через стул от меня. Пока сотрудница печатала свидетельства, он наклонился в мою сторону.
– Через неделю полтинник, – сказал он вполголоса. – Одна, в съёмной однушке. Кому ты нужна в пятьдесят лет, Инн? Ещё приползёшь.
– Себе, – сказала я. – Как выяснилось, я себе очень даже по карману.
– Мама сказала, ты ещё пожалеешь.
– Мама у тебя одна, – сказала я. – Ей и передай.
Сотрудница протянула нам свидетельства о расторжении брака. Виталий сунул своё в карман, не глядя, и ушёл первым.
Четвёртого марта после работы я заехала в торговый центр у метро за перчатками. На втором этаже, у мехового салона, я чуть не столкнулась с Риммой Захаровной. Она выходила из стеклянных дверей, а за ней шла консультантка с визиткой в руке.
– Мы её для вас до пятницы отложим, – говорила девушка. – Приходите с сыном, примерите ещё раз.
Римма Захаровна увидела меня и остановилась. Подбородок вверх, сумка прижата к груди.
– Явилась, – сказала она. – Что, следишь теперь за мной?
– Я за перчатками, – сказала я. – А вы, я смотрю, за норкой. С сыном.
– Ты сына без копейки оставила, а теперь насмехаешься? – спросила бывшая свекровь.
Я не стала ей отвечать. За стеклом на манекене висела тёмная длинная норка с капюшоном, почти как та. Я повернулась к консультантке.
– Девушка, а вот эту, сорок восьмой размер, можно отложить до восьмого марта? Предоплату внесу сейчас.
– Конечно, – обрадовалась та. – Пойдёмте, я оформлю.
У кассы я приложила к терминалу свою карту, на которую приходит моя зарплата. Римма Захаровна так и стояла в дверях салона, будто её прибили к полу. Я взяла чек и подошла к ней.
– Римма Захаровна, приходите восьмого к одиннадцати, – сказала я. – Поможете выбрать. Вы же тридцать лет мех кроили, по шву всё про вещь видите. Посмотрите подклад, скрутку, как шкурки подобраны. Вам ли не знать, как шуба сшита.
Она открыла рот, но я ещё не договорила.
– Только эту резать не придётся, – сказала я. – Висеть она будет у меня дома, а ключа от моей двери у вас нет.
Римма Захаровна посмотрела на консультантку. Та вежливо улыбалась и ждала, придёт ли покупательница восьмого. Свекровь повернулась и пошла к эскалатору, ни разу не обернувшись. Сумка била её по боку.
Я ещё долго стояла у витрины и смотрела на капюшон. Я сложила чек пополам и убрала в папку, к свидетельству о разводе: две бумажки, и обе мои.
Восьмого марта Жанна заехала за мной в десять, с охапкой красных тюльпанов, и с порога объявила, что мимозы в этом году не будет ни у кого.
– Пятьдесят! – сказала она. – Едем мерить.
Виталий не позвонил и не написал. На днях Жанна видела его в «Пятёрочке»: он катил тележку, а мама шла впереди и выбирала. Копилку он так и не вернул.
– Три года у тебя есть на раздел, – сказала Жанна в машине. – Ещё передумаешь.
– Поехали, – сказала я. – Сегодня я не про деньги.
В салон мы приехали без пяти одиннадцать. Римма Захаровна, конечно, не пришла. Консультантка сняла норку с манекена и подала мне. Я надела её, вывернула рукав и сама посмотрела шов. Шов был ровный. Я застегнула крючок под горлом и пошла к кассе.
