– Мы твою дочь кормить не обязаны! Ей девятнадцать лет, Света. Девятнадцать!
Олег стоял у открытого холодильника и держал пустую кастрюлю из-под голубцев. Крышку он почему-то держал в другой руке, на отлёте, как будто собирался ею от меня обороняться. Голубцов там вчера было четырнадцать штук, я сама крутила до часу ночи, после смены. Осталось два. Остальные, видимо, съела Даша, ну и сам Олег штуки три за ужином.
– Не ори, – сказала я. – Она спит.
– Половина второго дня. Спит она.
– У неё пары с трёх, она до двух ночи курсовую делала.
– Курсовую. Я в её годы уже на заводе стоял, у станка, и мать мне голубцы не крутила.
– Подожди. Это кто «мы»? Голубцы крутила я. Капуста моя, фарш мой, с моей зарплаты.
– А газ, на котором ты их варила? А свет? Я за коммуналку плачу. Давай по-честному, Свет.
– Давай по-честному. Ты в моей квартире четыре года живёшь, платишь пять тысяч восемьсот за коммуналку и за свою машину кредит. А еду на троих покупаю я.
Он поставил кастрюлю на стол, громко.
– Пять восемьсот. А смеситель в ванной кто менял? А балкон кто утеплял, я сам, своими руками, два выходных на нём просидел. Ты считаешь, так я тоже посчитаю.
– Посчитай. Только не ори, говорю тебе.
Считать он не стал. Он вообще считать не любит, у него калькулятор в телефоне на последней странице, он его как-то месяц искал и звал меня каждый раз, когда надо было поделить.
Квартира правда моя. Двухкомнатная, на Давыдовском, я её купила после развода, когда Даше было десять, и ипотеку закрыла позапрошлой весной. Олег переехал ко мне с одной спортивной сумкой и перфоратором. Даше тогда было пятнадцать, и он, между прочим, учил её парковаться задом во дворе, когда ей ещё и прав-то нельзя было. Она его потом месяц звала «инструктор».
А в августе закрылась пиццерия возле рынка, где Даша работала по вечерам. Хозяин ей так и не доплатил за последние две недели, обещал скинуть на карту и пропал. С тех пор она дома. Учится, ищет. Ну, как ищет. Это я сейчас так говорю.
– Пусть идёт работать, – сказал Олег. – Хоть курьером. Хоть полы мыть. Я не нанимался взрослую девку содержать.
– Она ищет.
– С телефоном в кровати она ищет.
– Хорошо, – сказала я. – Давай так. Дашу кормлю я. Из своих. Твоё она не трогает. Устраивает?
– Устраивает. И свои йогурты я теперь подписывать буду, чтоб без вопросов.
Он сунул кастрюлю в раковину и ушёл в комнату. Кастрюлю, между прочим, так и не помыл, она до вечера там стояла с капустным листом на дне.
***
Даша вышла на кухню в три, в пижаме с пингвинами, и сразу полезла в холодильник. Постояла, посмотрела на два голубца, закрыла.
– Мам, я всё слышала. Я съеду.
– Куда ты съедешь?
– В общагу. Или к папе.
К папе. Папа у нас в Иваново, у него там новая жена и двое мальчишек, и последний раз он звонил Даше на её восемнадцатилетие, в двенадцать ночи, навеселе. Я ничего про это не сказала, Даша сама всё знает.
– Никуда ты не съедешь. Ешь давай.
– Я не хочу его голубцы.
– Это мои голубцы.
Она всё-таки села есть. Ела быстро, как в школе, когда опаздывала на первый урок, и показывала мне в телефоне вакансии: кофейня на Советской, продавец в салон связи, курьер в аптеку, упаковщица на складе маркетплейса, ночные смены. На кофейню у неё было собеседование в четверг. В комнате у неё пахло жидкостью для снятия лака, и на ноутбуке была наклейка с котом в очках, которую я раньше не замечала. Не знаю, зачем я это говорю.
– Мам, – сказала она, – я его йогурты брала. Два раза. Ну три.
– Дура ты.
– Я знаю.
Потом она встала и помыла ту кастрюлю, с листом. Молча, и раковину заодно.
Вечером я пошла в «Ленту» и купила Даше отдельно: творог, гречку, курицу, яйца, её любимые сырки. Передо мной на кассе мужчина платил за пиво мелочью, пересчитывал минут пять, и вся очередь на него смотрела, а он не торопился. Мой чек вышел на две тысячи шестьсот сорок. Себе я ничего не купила, забыла, хотя шла вообще-то за хлебом.
Дома я освободила Даше нижнюю полку в холодильнике, где раньше стояли банки с огурцами. Огурцы переехали на балкон, а одна банка, кажется, треснула по дороге, я потом там всё отмывала.
Олег вечером открыл холодильник, увидел.
– Это что?
– Это Дашина полка. По-честному.
– Ну и хорошо, – сказал он и взял себе колбасу со своей.
Контейнеры с подписями
На работу я хожу к шести. Я кондитер в «Ватрушке», это кондитерская при пекарне на углу, у нас торты на заказ и пирожные в витрину. Это было в пятницу. Нет, вру, в субботу: по пятницам у нас свадебные заказы до ночи, а в тот день я ушла в три.
Утром Рита, моя сменщица, включила своё радио, и мы под него лепили розы из крема. Рита всегда ставит какую-то волну, где одни разговоры про дачу. В тот раз мужик полчаса объяснял, как укрывать гортензию на зиму.
Был у нас ещё заказ, торт в виде трактора, мальчику на пять лет. Мама прислала фото настоящего трактора с их деревни, зелёного, и попросила, чтобы номер был тот же. Я этот номер из мастики вырезала минут сорок, буквы маленькие, а потом оказалось, что мальчик любит красные тракторы. Перекрашивали. Ну, не о том.
– Ты чего кислая? – спросила Рита.
Я ей рассказала, пока крем взбивался. Про голубцы, про полку. Рита слушала и облизывала лопатку.
– Мой бы тоже так сказал, – сказала она. – Они все так говорят. Но, Свет, если честно, девка у тебя здоровая. Моя в девятнадцать уже в «Пятёрочке» на кассе сидела и мне ещё на день рождения фен подарила.
– Твоя не училась.
– А твоя учится до трёх ночи, а спит до двух дня. Ну я так, просто говорю.
Рита сама с шестнадцати лет работает, сначала на ткацкой фабрике мотальщицей, и считает, что все должны так же. Сын у неё, правда, в тридцать лет живёт с ней и нигде не работает, но про сына она обычно не рассказывает, это я от других знаю.
Я на неё обиделась тогда. Минут на десять, потом пришла заказчица ругаться, что на торте написали «Любимой маме», а надо было «Любимой мамочке», и стало не до обид.
В десять у меня в телефоне пискнул семейный чат. Он у нас на троих: я, Олег, Даша. Олег написал: «Прошу продукты на второй полке не брать. Они подписаны». И больше ничего, ни смайлика. Даша поставила под ним палец вверх. Я ничего не поставила.
А в обед позвонила Нина, Олегова сестра. Она нам вообще-то звонит раз в полгода, на Новый год и на чей-нибудь день рождения.
– Свет, ты только не говори, что от меня. Он Кириллу шестьдесят тысяч перевёл. В прошлом месяце. На коробку передач.
– Какую коробку?
– Ну у Кирилла машина. Коробка полетела. Я думала, ты знаешь.
Я не знала. Кириллу двадцать шесть, он менеджер в фирме, где окна пластиковые ставят, и живёт с девушкой на съёмной.
– Нин, а ты откуда знаешь?
– Да Кирилл сам бабушке хвастался, а она мне. Ой, всё, Свет, у меня тут очередь в регистратуру, я потом.
Потом она не перезвонила.
***
Вечером я открыла холодильник и долго смотрела на вторую полку. Там стояли три пластиковых контейнера, и на каждом малярный скотч, а на скотче маркером: «О». Пельмени, сосиски, колбаса, его йогурты, четыре штуки, клубничные. Йогурты тоже были подписаны, каждый.
Олег пришёл в восемь, разулся, прошёл мимо меня на кухню и включил чайник.
– Ты Кириллу шестьдесят тысяч дал? – спросила я.
– Нинка сказала, – он даже не спросил, он сказал. – Дал. У него коробка полетела, ему на работу ездить.
– А мы тут Дашины голубцы считаем.
– Кирилл мой сын. Я своему сыну помогаю, ты своей дочери. Всё по-честному.
– Кириллу двадцать шесть.
– И что?
– А то. Когда Даше платье на выпускной надо было, ты мне что сказал? Помнишь? «Я тут не банк».
– Так я и не банк. А Кириллу я в долг дал.
– В долг. И он отдаст?
– Отдаст. Когда-нибудь. Он у меня не просит каждый день. Один раз попросил.
– Даша тоже у тебя ничего не просит.
– Даша у меня из холодильника берёт.
Тут Даша вышла из комнаты за водой. Налила стакан из фильтра, постояла.
– Я больше ничего вашего не беру, Олег Викторович, – сказала она. – Вот, честное слово.
– Вот и молодец.
Она ушла. Олег налил чай, сел. Помолчал.
– Свет. Я её люблю, по-своему. Я её парковаться учил. Но она мне не дочь. Я ей ничего не должен, ни по закону, ни так. Хочет есть, пусть идёт и зарабатывает.
– Давай так, – сказала я. – Пока она не устроилась, пусть посуду моет и полы, раз дома сидит. Это ей вместо денег.
– Пусть работает.
– Олег, я тебе предлагаю.
– А я тебе отвечаю.
Он допил чай и ушёл смотреть свой хоккей. А я помыла его кружку, по привычке, и пошла в ванную. На полке там стоял новый шампунь, Дашин, грушевый, который она обычно покупает. Даша сказала, что не она. Я не покупала. Так и не знаю, откуда он взялся.
Чужие макароны с кетчупом
В воскресенье я сделала обед на двоих. Суп с фрикадельками и сырники, Даша их любит со сметаной. Олегу ничего не сделала. Вот совсем ничего, даже не спросила, будет ли он.
Он пришёл из гаража в два, руки в мазуте, помыл, открыл кастрюлю на плите.
– А мне?
– А тебя я кормить не обязана. Ты взрослый, тебе пятьдесят семь лет.
Он постоял с крышкой в руке. Потом закрыл кастрюлю, аккуратно так, без звука.
– Ну спасибо. Я в этом доме за свет плачу, а пельмени себе сам варю.
– Ты сам полку подписал.
– Мам, – сказала Даша, – давай я ему свои сырники отдам.
– Не надо мне твоих сырников, – сказал Олег.
Достал из морозилки свои пельмени из контейнера с буквой «О» и сварил сам. Ел стоя, у окна, на нас не смотрел. Даша сидела красная и ковыряла сырник вилкой, а потом сказала, что не хочет, и ушла к себе. Я доела одна. Сырники, кстати, получились неудачные, я соды пожалела.
Скажете, мелочно? Может, и мелочно. Только мне надоело быть одной, кто тут кормит.
В четверг у Даши было собеседование в кофейне. Она поехала туда на девятом троллейбусе, в моём бежевом пальто, потому что своё ей показалось несерьёзным. Не взяли. Сказали, нужен опыт с кофемашиной, а у неё в пиццерии были только касса и коробки. Она вернулась, легла лицом в подушку, и я слышала, как она там ругается. Не плачет, а именно ругается, по-взрослому, такими словами, каких я от неё не слышала. Я сделала вид, что не слышу.
Потом она вышла и сказала:
– Мам, я на склад пойду. В ночь.
– А учёба?
– Высплюсь на парах.
– Никуда ты в ночь не пойдёшь.
– Почему? Олег Викторович же сказал, пусть хоть полы моет.
– Олег Викторович тебе не указ.
– А кто мне указ? Ты, которая из-за меня с ним как с соседом живёт?
Я сказала, что не из-за неё. Она сказала: «А из-за кого». Дверью хлопнула так, что у меня в шкафу чашки звякнули. Пальто моё она, кстати, так и не повесила, оно до утра лежало на тумбочке в прихожей.
В понедельник я перевела ей на карту три тысячи, на проезд и на всякое. Через час деньги вернулись обратно, с подписью в переводе: «Мам, не надо, я сама». Я перевела ещё раз. Она вернула ещё раз. На третий раз я уже не стала, только сидела в подсобке и смотрела в телефон, пока Рита не позвала меня глазировать эклеры.
***
В ту ночь я не спала. Лежала, Олег рядом храпел, и я думала. Может, он прав. Девятнадцать лет. Я в девятнадцать уже в столовой работала, на раздаче, и маме деньги отдавала. Может, это я её распустила. И Кирилл тут ни при чём, и его шестьдесят тысяч ни при чём, это я из вредности считаю чужие деньги, чтобы свои ошибки не считать.
Встала в три, пошла на кухню. А там Олег. Он, оказывается, встал раньше меня, а я и не слышала. Сидел в темноте и ел макароны из ковшика, с кетчупом. Холодные, из своего контейнера.
– Ты чего? – спросила я.
– Есть захотел.
Я села напротив. Свет не включали. Из окна было видно, как у соседнего дома мигает вывеска аптеки, зелёная.
– Меня отец в семнадцать из дома выставил, – сказал он вдруг. – Сказал, иди, ты здоровый. Я в общаге при училище жил. Вот так вот макароны с кетчупом ел, полгода. И ничего, человеком стал.
Я молчала. Он доел, поскрёб ложкой по дну ковшика.
– Ты думаешь, я жадный? – спросил он.
– Я думаю, что ты подписываешь йогурты.
– Ну подписываю. Потому что иначе их нет. Вот сама подумай, Свет, по-честному.
Я подумала. Промолчала.
– Олег, сейчас не то время.
– Время всегда то. – Он помолчал. – Я устал, Свет. Мне пятьдесят семь, я вторую смену беру, чтобы Кириллу отдать, у него ж ещё кредит за эту машину. А дома я свой йогурт найти не могу. Вот так вот.
– Она тебе дверь в подъезде вчера держала, – сказала я. – Ты с пакетами шёл.
– Держала. «Проходите, инструктор», говорит. – Он усмехнулся и потёр глаза. – Я чуть не сел там прямо на ступеньки.
Голос у него был не злой, а такой, будто он сейчас уснёт прямо над ковшиком. Я хотела сказать: ладно, давай всё забудем, ешь сырники, их ещё много. Даже руку протянула к холодильнику.
И не открыла. Потому что вспомнила его сообщение в чате, с этим «прошу не брать».
Вы бы что сделали? Я вот до сих пор не знаю, правильно ли тогда руку убрала. Утром он ушёл на смену в шесть, раньше меня, и ковшик оставил в раковине.
Торт для Кирилла
Через неделю у Кирилла был день рождения, двадцать шесть лет. В прошлом году я ему пекла медовик, высокий, на восемь коржей, и он потом его хвалил так, что мне было даже неловко. Олег пришёл в четверг вечером, встал в дверях кухни.
– Свет, испеки Кириллу медовик, как в прошлом году. Он просил. В субботу к нему поедем.
– Нет.
– Чего нет?
– Не испеку.
– Тебе сложно, что ли? Ты ж кондитер.
– Я на работе кондитер. А твоего сына я кормить не обязана. Ему двадцать шесть.
Он смотрел на меня, наверное, полминуты. Даша в комнате выключила музыку, я это услышала.
– Это ты мне за голубцы, да? За йогурты?
– Это я тебе по-честному. Ты же любишь по-честному.
– Свет, ну Кирилл-то тут при чём?
– А Даша при чём была?
– Даша мне в холодильник лезла!
– А Кирилл тебе в карман лезет. На шестьдесят тысяч.
Тут вышла Даша. В пижаме с пингвинами, с телефоном в руке.
– Давайте я испеку, – сказала она. – Я умею коржи, мама показывала.
– Не надо, – сказали мы с Олегом одновременно. Даша постояла и ушла обратно.
– Знаешь что, – сказал Олег. – Тогда я не понимаю, что я тут делаю.
– Я тоже не понимаю, Олег. Квартира моя. Поживи у Нины. Подумай.
Не помню, кто из нас первый сказал это слово, «съезжай». Может, никто и не сказал, а я теперь додумываю. Помню, что он взял ту же спортивную сумку, с которой пришёл, и стал в неё кидать носки, прямо с сушилки, вместе с прищепкой. Бритву забыл, потом вернулся за ней. Перфоратор оставил.
– Перфоратор забери, – сказала я.
– Потом.
И ушёл. Даша вышла в коридор, постояла.
– Мам, это из-за меня?
– Нет. Иди спи.
Спать она не пошла. Поставила чайник, налила мне и себе, и мы сидели на кухне до часу ночи. Говорили про всякую ерунду, про её группу, про то, что у них преподаватель по анатомии носит один и тот же галстук с утками с первого курса. Про Олега не говорили вообще. Потом она ушла, а я ещё немного посидела и вымыла обе чашки.
Медовик Кириллу Олег, как мне потом сказала Нина, купил в «Ленте», готовый, в коробке с окошком. Кирилл мне так и не написал. Ни спасибо за прошлый год, ни вообще ничего. А коробку передач, Нина говорит, он так и не поменял, ездит на работу на маршрутке. Куда делись шестьдесят тысяч, не знает никто, а Олег не спрашивает.
***
Сейчас конец января. Олег живёт у Нины, в маленькой комнате, где на стене висит календарь с котятами за девятнадцатый год, я видела, когда привозила ему зимнюю куртку. Его самого дома не было, был на смене. Нина налила мне чаю и сказала, что он плохо спит, ворочается, и что раскладушка у неё скрипучая. Зачем она не снимет этот календарь, я так и не спросила. Может, котята ей нравятся.
По воскресеньям он приезжает. Забирает что-нибудь из вещей, один раз починил кран в ванной, молча. В прошлое воскресенье уже в дверях, в куртке, спросил:
– Даша как?
– Работает. В кофейне.
– В какой?
– На Советской.
– Это где крыльцо скользкое, – сказал он. – Пусть смотрит под ноги.
И ушёл. Я так и не поняла, хотел он ещё что-то сказать или нет. Мне показалось, хотел. За коммуналку за декабрь перевёл мне половину, через Сбер, без комментария. Перфоратор так и стоит в кладовке.
Даша с ноября работает в кофейне на Советской, другой, не той. По выходным. Научилась рисовать на капучино сердечко, у неё сначала выходила груша. Хозяин пиццерии ей так ничего и не перевёл. Продукты себе покупает сама, и вторая полка в холодильнике теперь её. Скотч с буквой «О» я так и не отклеила, он там на стенке висит, на уровне её йогуртов. Йогурты у неё, кстати, клубничные. Раньше она такие не ела.
Один раз, в начале января, Даша спросила меня, позвоню ли я Олегу на его день рождения. Я сказала, что подумаю. Она больше не спрашивала, а я так ей и не сказала, позвонила или нет.
Рита на работе говорит, что я дура и что мужика из-за медовика не выставляют. Нина говорит, что я правильно, что Кирилл и правда из Олега тянет, но что брату она этого не скажет. Мне от их разговоров ни тепло ни холодно.
В «Ватрушке» сейчас много заказов, я пеку каждый день, торты, рулеты, пирожные, капкейки к праздникам. А дома не пеку совсем. Не для кого вроде. Даша на работе сладкого наедается, говорит, смотреть на него уже не может.
Вот, собственно, и всё.
