Дима пришел в начале десятого, когда Наташа уже дважды разогревала курицу и один раз убирала ее обратно в духовку, чтобы та не пересохла. Он долго возился в прихожей, шуршал пакетом, потом появился в дверях кухни с одной розой в мятом целлофане и протянул ее так, как протягивают квитанцию за свет.
– С днем рождения, Наташ.
Роза была бордовая, края лепестков у нее уже потемнели и свернулись трубочкой, а бутон клонился набок, как у человека, который задремал в автобусе. Стебель был перехвачен аптечной резинкой, и с него на линолеум капала вода из ведра, в котором цветы стоят у ларька возле метро. Наташа взяла розу двумя пальцами и почему-то первым делом посмотрела на ценник, который продавщица забыла снять с целлофана: сто пятьдесят рублей.
– Спасибо, – сказала она.
– С подарком придется повременить, – Дима уже открывал духовку и заглядывал внутрь. – Сейчас вообще пусто, до зарплаты еле дотягиваю. Потом нормально отметим, ладно? О, курица с картошкой, я голодный как собака.
Наташа положила розу на стол рядом с медовиком. Торт она заказала сама в кондитерской у работы и сама попросила вывести сверху шоколадом свое имя, потому что в прошлом году торта не было совсем. Девушка за прилавком спросила, кого поздравляют, и Наташа зачем-то соврала, что мужа.
– Дим, а ты помнишь про сумку? – спросила она. – Я тебе показывала в торговом центре, коричневую, с короткой ручкой. Я тебе еще сказала, сколько мне не хватает.
Он закрыл духовку, и противень внутри звякнул о решетку.
– Помню я твою сумку! Наташ, ну ты же взрослый человек, у нас сейчас другие расходы. Можно хоть раз отнестись с пониманием, без вот этого лица?
– Какие другие расходы?
– Разные! Коммуналка та же, – он неопределенно махнул рукой в сторону холодильника.
– Коммуналку в этом месяце заплатила я.
Дима сделал вид, что не услышал, достал из шкафа тарелку и стал накладывать себе картошку, выбирая куски с поджаристым боком. Наташа смотрела мимо него в прихожую, где на расстеленной газете стояли его новые белые кроссовки с серой пяткой. Вчера вечером он сидел над ними на корточках и минут двадцать оттирал влажной салфеткой подошву, а она тогда еще пошутила, что так он не ухаживал даже за ней.
– А диски на прошлой неделе? – спросила она.
– Ну все, начинается, – Дима сел за стол и отломил у курицы крыло прямо руками. – Старые диски были ржавые, на них смотреть было стыдно. Я на этой машине каждый день езжу, между прочим, и тебя тоже вожу, когда надо. Машина требует ухода, это вложение, а не прихоть какая-то.
– А куртка?
– Какая куртка?
– Синяя, которая висит в шкафу с биркой, – Наташа говорила медленно, будто диктовала. – Ты ее еще ни разу не надевал. И кроссовки, вон они, на газетке стоят.
Дима бросил крыло на тарелку, и жир брызнул на скатерть, которую она гладила утром.
– Ты что, за мной считаешь? Серьезно, Наташ? В свой день рождения сидишь и подсчитываешь, сколько я на себя потратил? Куртка была на распродаже, минус сорок процентов! Кроссовки тоже со скидкой! Я на работу хожу, мне в рванье ходить, что ли? А сумка твоя – это хотелка, ты сравни вообще!
– Я тоже хожу на работу! – Наташа встала так резко, что стул проехал ножками по плитке. – Я тоже, Дима! С сумкой, у которой подкладка разодрана, и ключи проваливаются в дыру, и я их у подъезда по пять минут выуживаю, пока соседи смотрят!
– Ну так купи себе! Кто тебе запрещает? Я тебя за руки держу?
– Я тебя просила! Один раз в год просила, конкретную вещь, даже цену назвала, чтобы ты не мучился!
Он встал, взял тарелку с курицей и ушел в комнату, а через минуту оттуда на полную громкость заговорил телевизор. Наташа воткнула розу в пустую бутылку из-под минералки, поставила ее на подоконник и отрезала себе кусок медовика. Ела она стоя, над раковиной, и крошки сыпались на руку. Утром, когда она открыла холодильник, оказалось, что ночью Дима отрезал себе торта, и отрезал именно тот кусок, где шоколадом было написано ее имя.
– Ну розу-то он принес, – сказала Наташа и засмеялась, хотя смешного в этом не было ничего.
Кристина сидела напротив нее на офисной кухне и ела гречку из пластикового контейнера, отодвигая вилкой жареный лук к краю. Она дослушала всю историю молча, ни разу не перебив, и это было на нее не похоже.
– Слушай, а сколько раз он тебе говорил, что денег нет? – спросила она. – Ну вот за последние года три, если посчитать.
– Крис, ну при чем тут три года.
– Нет, ты посчитай. Новый год прошлый, например.
Наташа пожала плечами и стала вспоминать вслух, сначала неохотно. На прошлый Новый год Дима подарил ей набор кухонных полотенец, который ему самому вручили на корпоративе, и сказал, что нормальный подарок будет в феврале. В феврале он поставил на машину новую сигнализацию. На годовщину свадьбы он предложил сходить в ресторан в следующем месяце, когда станет полегче, а в следующем месяце купил зимнюю резину, потому что старая лысая и это вопрос жизни. Прошлым летом, на ее тридцать три, он обещал серьги, которые она мерила при нем, а потом объяснил, что полетела коробка передач.
Кристина загибала пальцы и на последнем случае посмотрела на собственный кулак так, будто впервые его увидела.
– А на что-нибудь для машины у него хоть раз денег не было? – спросила она. – Хоть один раз, Наташ?
– Хватит! – Наташа отодвинула свой контейнер так, что он чуть не съехал со стола. – Ты его не знаешь, он не жадный, у него правда бывают тяжелые месяцы! Он просто…
Она замолчала, потому что не смогла придумать, чем закончить фразу. Кристина ничего не сказала, закрыла свою гречку крышкой и пошла мыть вилку, а Наташа так и сидела, глядя на свои пальцы, которые сами собой загнулись в кулак.
Вечером она открыла ноутбук на диване и, почти не думая, набрала в поиске название магазина. Сумка висела на главной странице, та самая, коричневая, из мягкой кожи, с короткой ручкой и латунной застежкой. Тогда она стоила семнадцать четыреста девяносто, теперь стоила семнадцать девятьсот девяносто, и Наташу почему-то задело, что цена за все это время поднялась всего на пятьсот рублей.
– Дим, иди сюда на секунду.
Он подошел с телефоном в руке, не отрываясь от экрана, и сел на подлокотник.
– Вот она, – Наташа развернула к нему ноутбук. – Я не выдумываю, я ее с весны хочу, я в нее даже телефон свой клала там, в магазине, проверяла, влезет ли.
Дима наклонился, прищурился и присвистнул.
– Восемнадцать тысяч? За сумку? Наташ, ты сейчас серьезно? На маркетплейсе такие же висят за две с половиной, я тебе сейчас найду.
– Мне не нужна такая же за две с половиной.
– Да никто разницы не увидит! Это кожа, и там кожа, я тебе клянусь!
– А коврики с подсветкой за шесть тысяч кто-нибудь увидит? – Наташа захлопнула крышку ноутбука сама, чтобы он не успел этого сделать. – Синяя подсветка у тебя под сиденьем, Дима, это тоже необходимость? Это тоже вопрос жизни?
– Это для салона!
– А это для меня! Для меня, понимаешь? Я хоть раз в жизни могу что-то хотеть не за две с половиной?!
Голос у нее сорвался, и она почувствовала, что подбородок ведет вбок, и от этого разозлилась еще сильнее, потому что меньше всего хотела сейчас плакать при нем. Слезы все равно потекли, горячие и злые, и она вытирала их тыльной стороной ладони, размазывая тушь.
– Вот, пожалуйста, – Дима развел руками и посмотрел куда-то в потолок, как будто там сидели свидетели. – Слезы, истерика, из-за сумки. Тридцать четыре года человеку.
Он ушел на балкон, хлопнув стеклянной дверью так, что задребезжала вся рама, и Наташа видела через стекло, как он закуривает и снова утыкается в телефон.
Через два дня он вернулся с работы в отличном настроении, на ходу разговаривая по громкой связи. Наташа резала огурцы для салата и слышала каждое слово, потому что Дима нарочно не выключал динамик, расхаживая по кухне.
– Да, давай с андроидом, чтобы навигатор нормальный был, – говорил он. – И камеру заднего вида сразу, раз уж все равно разбирать. Предоплату завтра к обеду скину, пять тысяч, как договаривались. В субботу пригоню к десяти, жди.
Он положил телефон на стол, потянулся и стащил у нее из-под ножа кружок огурца.
– Магнитолу беру новую, – сообщил он таким тоном, каким сообщают о повышении. – Смотри, какой экран, девять дюймов, с ютубом, с камерой. Старая уже позорище, у Сереги в «Жигулях» и то лучше стоит.
Он развернул к ней телефон с картинкой, и Наташа увидела цену в углу экрана: двадцать три тысячи четыреста.
– А деньги откуда? – спросила она и положила нож на доску.
– В смысле откуда?
– В прямом смысле, Дим. Позавчера у тебя было пусто до зарплаты, и на мой день рождения тоже было пусто. Откуда теперь двадцать три тысячи?
Дима поморщился, как будто она спросила что-то совсем глупое.
– Это другие деньги, Наташ. На машину я откладывал заранее, с каждой зарплаты понемногу, специально. А подарок покупается со свободных денег, а свободных сейчас нет, я же тебе русским языком объяснял. Что тут непонятного?
– То есть на машину ты откладывал, – медленно повторила Наташа. – С каждой зарплаты, специально. А на меня у тебя свободных нет.
– Ну опять ты все перевернула! – он хлопнул ладонью по столу, и огуречные кружки подпрыгнули на доске. – Я тебе про одно, ты мне про другое!
Наташа взяла с подоконника бутылку из-под минералки, в которой третий день стояла роза. Бутон теперь висел почти вниз головой, а вода стала мутной и зеленоватой. Она поставила бутылку прямо посреди стола, рядом с его телефоном, на экране которого все еще светилась магнитола за двадцать три тысячи.
– Сто пятьдесят рублей, – сказала она. – На ценнике было написано, ты даже снять забыл.
***
Дима посмотрел на бутылку, потом на нее и криво усмехнулся.
– Это что сейчас, выставка? Наташ, ты из-за веника будешь мне неделю мозг выносить?
– Да при чем тут роза, Дима! – Наташа ударила ладонью по разделочной доске, и нож подскочил и съехал на пол. – При чем тут сумка вообще! Ты на меня смотришь как на статью расходов, которую можно вычеркнуть! Машине надо, тебе надо, Сереге твоему надо пиво на рыбалку, а мне потом, мне в следующем месяце, мне когда станет полегче!
– Я тебе когда-нибудь отказывал в чем-то нужном?
– Я тебя ни о чем нужном не прошу, я сама все нужное покупаю! – она начала загибать пальцы, как Кристина, и сама это заметила, но остановиться уже не могла. – Продукты покупаю я, интернет плачу я, коммуналку через раз плачу я! Твою страховку на машину прошлой осенью кто оплатил? Ты мне сказал, что вернешь с премии, где эти восемь тысяч, Дима? Я хоть раз у тебя спросила, куда ты дел премию? Хоть раз я полезла смотреть, что ты там заказываешь?
Дима поднял с пола нож, сполоснул его под краном и положил на стол рядом с ней, рукояткой к ней, очень аккуратно.
– Никто тебе не запрещает купить себе эту сумку самой, – сказал он ровно. – Ты взрослая, ты зарабатываешь. Хочешь за восемнадцать – бери за восемнадцать, мне что, жалко?
– Тогда зачем ты обещаешь? – Наташа подошла к нему вплотную. – Зачем ты в феврале говоришь потом, в июле говоришь потом, в ноябре опять потом? Скажи один раз честно, что не собираешься, и все! Я хоть ждать перестану!
Он открыл холодильник, долго в него смотрел и достал банку огурцов, хотя на столе лежали свежие.
– Не устраивай цирк, – сказал он и ушел в комнату с банкой, а бутылку с розой по дороге переставил обратно на подоконник, чтобы не мешала.
В субботу он уехал к мастеру к десяти, а вернулся в третьем часу и сразу позвонил ей с улицы.
– Спускайся, покажу, – сказал он так весело, как будто последних дней не было вовсе. – Давай быстрей, я машину под окнами поставил.
Наташа накинула куртку прямо на домашнюю футболку и вышла во двор. Дима сидел за рулем с открытой дверью, на панели светился огромный экран, и из колонок играло что-то громкое, отчего на соседней лавке оглядывалась женщина с коляской. Он похлопал по пассажирскому сиденью, и Наташа села, потому что стоять у открытой двери было еще глупее.
– Смотри, – он включил заднюю передачу, и на экране появился асфальт за машиной с цветными линиями. – Линии сами поворачиваются, когда руль крутишь. Мастер говорит, у него у самого такой нет. А вот тут навигатор, а тут ютуб, можно, пока ждешь тебя у магазина, смотреть что-нибудь. Прикинь, да?
– Прикидываю, – сказала Наташа.
Он показывал ей меню, листал настройки пальцем, объяснял, как подключается телефон, и ни разу за двадцать минут не спросил, почему она молчит. Про разговор на кухне он даже не вспомнил, как будто в среду они обсуждали прогноз погоды. Наташа смотрела на его руку на экране, на новые часы на запястье, которые она тоже не помнила, и наконец спросила:
– Часы когда купил?
– Да это давно, – отмахнулся Дима. – Месяц назад, на распродаже. Слушай, а звук какой, ты оцени!
Вечером она положила на кухонный стол тетрадку в клетку, которую взяла в ящике с квитанциями, и шариковую ручку.
– Сядь, пожалуйста, – сказала она. – Давай распишем, что у нас обязательного на декабрь, и кто сколько вносит.
Дима заглянул в тетрадку, увидел аккуратные столбики и засмеялся.
– Ты чего, бухгалтерию решила завести? Наташ, мы восемь лет живем, и тебя все устраивало. Чего сейчас-то началось, а? Из-за розы финансовые разборки устраивать?
– Садись, – повторила она.
– Не буду я никуда садиться, у меня футбол через десять минут!
Он все-таки сел, потому что она выключила в зале телевизор из розетки, а пульт положила себе в карман халата. Дима побагровел, сказал, что это детский сад, но сел на табуретку боком, закинув ногу на ногу.

– Квартплата, свет, вода, – Наташа писала и говорила одновременно. – Интернет, продукты, бытовая химия. Это общее, это пополам. Ровно пополам, Дим, до рубля. А все остальное каждый тратит сам, как хочет. Хочешь магнитолу, хочешь диски, хочешь третью куртку, твое дело. Я спрашивать не буду, честно.
– Это ты меня наказываешь, – сказал Дима и ткнул пальцем в тетрадку. – Вот это вот все, это наказание за то, что я подарок не купил. Ты так и скажи, нечего тут бизнес-план рисовать.
– Ты сам мне сколько лет говорил, купи себе сама, – Наташа подняла на него глаза. – Вот я и покупаю сама. И тебе советую.
– А раньше, значит, ты за меня платила, да? Раньше я на твоей шее сидел, получается? – голос у него пополз вверх. – Я тебя, между прочим, вожу везде, на дачу к твоей матери кто тебя возил в августе? Бензин, по-твоему, бесплатный?
– Бензин ты заливаешь в свою машину, – сказала Наташа. – А продукты для тебя покупаю я. С понедельника перестану.
Он вскочил, табуретка опрокинулась.
– Да подавись ты своей тетрадкой! Считай, пиши, хоть в рамочку повесь! – он пнул табуретку к стене и ушел в спальню, хлопнув дверью так, что с крючка в прихожей упала его новая синяя куртка.
Наташа подняла куртку, отряхнула и повесила обратно, бирка у нее так и болталась на рукаве.
В понедельник они вместе поехали в гипермаркет за продуктами на неделю, как ездили всегда. Дима толкал тележку, кидал туда пельмени, сыр, пиво, кофе в зернах, который пила только Наташа, и делал вид, что разговора в пятницу не было. На кассе Наташа выложила все на ленту, дождалась, пока кассирша назовет сумму, и сказала:
– Пробейте, пожалуйста, на две карты пополам. Можно так?
Кассирша, крупная женщина с бейджем на кармане, удивленно посмотрела сначала на Наташу, потом на Диму.
– Можно, – сказала она. – Первую прикладывайте.
Наташа приложила свою. Дима стоял с пакетом в руке и не двигался, а сзади уже вздыхал мужчина с корзинкой и громко спрашивал у кого-то, долго ли еще.
– Ты чего творишь? – прошипел Дима ей в ухо.
– Вторую карту, мужчина, – сказала кассирша. – У меня очередь.
Он достал телефон, долго тыкал в него, промахнулся мимо терминала, приложил еще раз, и терминал пискнул. Всю дорогу домой он молчал и включил свою новую магнитолу на такую громкость, что у Наташи звенело в ушах, а у подъезда ушел вперед, не дожидаясь, пока она вытащит из багажника пакеты.
В четверг после работы Наташа позвонила Кристине и сказала только одно слово: поехали. Кристина приехала к торговому центру раньше нее и ждала у входа, жуя жвачку.
– Ты точно решила? – спросила она. – А то я тебя знаю, сейчас дойдешь до двери и скажешь, что на эти деньги лучше шторы купить.
– Не скажу.
Деньги лежали на накопительном счете, куда Наташа два года подряд скидывала по тысяче-полторы с каждой зарплаты, сама толком не зная зачем, на всякий случай. Сумма там набралась такая, что ей самой стало неловко, когда она открыла приложение у кассы. Продавщица вынесла сумку из подсобки в коробке, перевязанной лентой, и Наташа сначала примерила ее на плечо перед зеркалом, потом переложила в нее телефон, кошелек, ключи и проверила подкладку пальцем, целая ли.
– Красивая, – сказала Кристина. – Носи и не прячь, поняла? Не вздумай ее в шкаф на выход положить.
Дома Дима сидел на кухне с ноутбуком и сразу увидел фирменный пакет с золотыми буквами. Он закрыл ноутбук и посмотрел на пакет так, как смотрят на штраф, пришедший по почте.
– Это что?
– Сумка, – Наташа поставила пакет на стул. – Та самая.
– На какие деньги? – он даже привстал. – Ты же говорила, у тебя до зарплаты впритык. Откуда у тебя восемнадцать тысяч на такую дорогую вещь?
– Откладывала.
– Откладывала? – Дима засмеялся, но засмеялся зло. – То есть у тебя заначка лежит, а я тут, значит, жадный? Наташ, мы могли бы эти деньги на что-нибудь полезное пустить. На кухню вон, смеситель менять пора, на зиму резину мою подкачать, да мало ли! Ты вообще думаешь о доме хоть немного?
Наташа достала сумку из коробки, отщелкнула латунную застежку и стала перекладывать в нее вещи из старой, по одной, никуда не торопясь. Ключи она нашла не сразу, они опять провалились в дыру под подкладкой, и она выудила их двумя пальцами и показала Диме.
– Вот, – сказала она. – На это я их и пустила.
Он что-то еще говорил про смеситель и про то, что она стала какая-то не такая, что раньше с ней можно было договориться, а теперь одни счеты и тетрадки. Наташа не ответила ни слова, сложила старую сумку пополам и сунула в мусорный пакет под раковиной. На подоконнике стояла бутылка из-под минералки, вода в ней давно высохла, а роза совсем почернела и стала легкой и хрупкой, как газетный лист. Дима проследил ее взгляд и вдруг сказал:
– Выкинь ты ее уже, смотреть противно.
– Мне не мешает, – сказала Наташа.
Он заговорил про розу снова только в воскресенье вечером, когда она разбирала шкаф в спальне. Дима стоял в дверях, держась за косяк, и, видно, долго собирался, потому что начал непривычно тихо.
– Наташ, ну сколько можно, а? Ты до сих пор за эту розу на меня дуешься. Я тогда правда не мог, ну не было у меня свободных денег, я тебе честно сказал. Что мне, кредит надо было брать на твою сумку?
Наташа стояла на табуретке и сдвигала на верхней полке коробки с зимней обувью, чтобы освободить место.
– Я прекрасно помню, что ты мне сказал, – ответила она, не оборачиваясь. – И диски помню, и куртку с биркой, и кроссовки на газетке. И часы, которые ты месяц назад купил на распродаже. Все в одном месяце, Дим, я специально по выпискам посмотрела.
– Ты по моим выпискам лазила?!
– По своим, – она обернулась. – По своим выпискам, где я за продукты платила, пока ты часы покупал.
Он промолчал. Наташа взяла с кровати пустую коробку от новой сумки, плотную, коричневую, с тиснением на крышке, и поставила ее на верхнюю полку, туда, где раньше лежала его старая автомобильная аптечка. Аптечку она подала ему вниз, и Дима машинально ее взял.
– Слушай, – сказал он, повертев аптечку в руках. – А давай в следующие выходные съездим вместе куда-нибудь за покупками для дома? Смеситель посмотрим, полку в ванную. Ты же сама хотела полку, помнишь?
– Давай, – Наташа слезла с табуретки и отряхнула колени. – Только сначала сядем и решим, кто сколько платит. Смеситель пополам, полку пополам, а если тебе захочется к ним еще подсветку, то подсветку сам.
– Ты опять со своими пополам, – Дима швырнул аптечку на кровать. – Мы семья вообще или кто? Ты мне жена или бухгалтер?
Наташа задвинула табуретку под стол ногой и посмотрела на него прямо, без слез и без крика.
– Дима, я больше не хочу выпрашивать у собственного мужа деньги на свои желания. Ты можешь покупать себе все, что считаешь нужным, но теперь и я буду распоряжаться своими деньгами сама.
Он постоял в дверях еще немного, потом взял с тумбочки ключи от машины и вышел из квартиры, а через минуту из двора донеслась музыка из его новой магнитолы, громкая, с хорошим басом, за двадцать три тысячи четыреста.


















