Маргарита никогда не мечтала о свадьбе. Как-то мимо неё прошли и белое платье, и фата, и голуби, которых выпускают на фоне облезлого ЗАГСа. С юности у неё была другая мечта — свой угол. Не с гардинами и шкафом-купе, а просто — место, где никто не топчется рядом. Где балкон открывается на небо, а не в кухонное окно соседей. Где тараканы, если и водятся, то строго за плинтусом. И ключ — только у неё.
К тридцати двум годам Маргарита сдалась. Из-под матраса вытащила заначки, из банка — две страховки, с ума — здравый смысл, и купила крошечную, но свою однушку в пятиэтажке. Панельной. С бетонными стенами, по которым не пробиваются чужие ссоры. Метро рядом, магазин через дорогу, сантехника хромает, но руки у неё откуда надо, и уже на следующий день в ванной появилась весёлая занавеска с уточками.
— Вот теперь и начну жить по-человечески, — сказала она себе и поставила на подоконник фиалку. Живую, с магазинами такую не сравнишь. На второй месяц на ней завелась тля, а на третий — Станислав.
Станислав был как вода комнатной температуры. Инженер, сорока лет, тихий, вежливый, с одной сумкой, ключами от старенькой «десятки» и чем-то вроде надежды в глазах. «Всё будет иначе», — говорил он себе. И Маргарите. И даже коту, которого они не завели.
Он называл Маргариту самостоятельной и неистеричной, и это ему, видимо, очень нравилось. Только он не понимал, что её самостоятельность — это не характер. Это — привычка. Укоренившаяся. Такая же, как наливать себе кофе строго в восемь двадцать, мыть раковину после каждого ужина и хранить документы в папке, на которой написано «НИКОГДА НЕ ТРОГАТЬ».
Поначалу всё было даже слишком хорошо.
А потом приехала Валентина Ивановна.
— Ну, я ненадолго! Просто посмотреть, как вы тут. Не запустили, не развели бардак? — бодро сказала она, волоча за собой два пакета из «Магнита».
Маргарита улыбнулась. Тогда она ещё не знала, что «ненадолго» — это такая форма жизни. Срок которой устанавливает не время, а терпение.
Валентину Ивановну пригласил сам Станислав. «Погостить, сменить обстановку, отдохнуть от деревни», — бубнил он, будто извиняясь. Велотренажёр отправился в коридор, бельё — на кухню, а мама — в комнату, где когда-то Маргарита мечтала поставить книжный шкаф.
— Плиту бы вам сменить. Это что — чечевица? А чего такая жидкая?
— Это крем-суп, — спокойно сказала Маргарита и налила себе кофе.
— А по мне, так щи — лучшее средство от хандры. Ты, девочка, подумай: мужчине надо поесть нормально.
— Я не девочка. И он сам решает, что ему есть, — ответила Маргарита, не повышая голоса.
— Ой, началось…
Вечером Маргарита легла в постель и долго смотрела в потолок.
— Слушай, нам бы сроки определить. Я понимаю: мама, здоровье. Но я тут живу. Это — мой дом. Я хочу тишины.
— Рит, ну она же не навсегда. И не вредничай, а? Мамка добрая, просто у неё язык острый. Она ж не со зла. Да и не лезет она никуда.
Маргарита встала. Подошла к окну.
Тринадцатый этаж. Асфальт мокрый, отражает свет фонаря. Такая тишина, что даже холодильник будто притих.
— Она вынесла в коридор мой коврик. Сказала, что от него пахнет подмышками. А ты говоришь — не лезет?
— Может, ей пройти мешал…
— А может, ты просто боишься ей сказать правду?
— Рит, ты всё преувеличиваешь…
— А ты — сдаёшь. Потихоньку. Без шума. Так удобно. Только знаешь, что, Станислав? Ты тут гость. Как и она.
Он замолчал. Долго смотрел в свой телефон. Как будто там была кнопка «отменить мать».
На утро Валентина Ивановна достала из сумки конверт.
— Вот. Ксерокопии. На всякий случай. А то ты, Риточка, не в курсе: с браком квартира уже делится. Половина — его. Ну и моя, выходит. Через него.
— Вы серьёзно?
— Ну а что? Просто чтобы ты не зазнавалась. Живи себе, никто не гонит. Но не одна ты тут хозяйка.
Станислав заёрзал между ними, как первоклашка между мамой и учительницей.
— Мам, ну не надо… Это лишнее.
— Ты как тряпка! Я тебя вырастила, с жён отбивала, а ты теперь слово матери боишься сказать!
— И сейчас пытаешься снова мне памперс надеть! — неожиданно взорвался он.
Маргарита с удивлением посмотрела на него. И вдруг впервые за последние дни почувствовала: вот он, её мужчина. С опозданием, но пришёл.
Сумки Валентины Ивановны стояли у двери. В квартире пахло котлетами и таблетками.
— Смотри, Риточка… как бы он тебя не выкинул потом. Я-то хотя бы рожала.
— А я хотя бы не претендую на чужое жильё, — спокойно сказала Маргарита.
Дверь хлопнула. Зеркало в прихожей дрогнуло.
Станислав стоял у стены, будто его туда прибили.
— Прости.
Маргарита обняла его. Тихо, коротко. Потом отошла и сказала почти шёпотом:
— Купи себе, наконец, зубную щётку. Я устала делиться.
Он засмеялся.
— А может, мне просто выписаться?
— Пока — нет. Но теперь ты хотя бы знаешь, где чья территория.
Фиалка на подоконнике склонилась к солнцу. Словно услышала.
С тех пор, как Валентина Ивановна покинула их дом — шумно, обиженно, с характерной паузой в дверях — прошёл двадцать один день. Ровно. Потому что на двадцать второй Маргарита купила новую вешалку в коридор, вымыла окна снаружи и без особых сожалений выбросила фиалку, которая, по правде сказать, уже давно чахла.
Она сидела утром на кухне, босиком, в халате, с тарелкой оладий — и вдруг поняла: никто больше не дышит ей в затылок. Не пахнет наваристым недовольством, не оценивает её способ жарки. Никаких «А у нас в деревне…», никаких фраз с многоточием, которые больше похожи на угрозу.
Тишина. Простая, женская. Как когда дети наконец уснули.
Но, как это бывает в жизни, когда расслабляешь плечи — и прилетает сзади.
— Ты что, замки поменяла? — спросил Станислав, снимая ботинки и не глядя в глаза.
— Поменяла, — сказала Маргарита, не отрываясь от ноутбука. — Я почитала. Если человек с ключами от твоей квартиры ходит по ней, как по вокзалу — это не семья. Это нервное расстройство.
Он хмыкнул. Куртку бросил на стул. Куртка скатилась на пол, и он тут же поднял её, как ученик, пойманный на шалости.
— Ну… логично.
Он и правда больше не спорил. И стал ходить потише, даже балкон вымыл, хотя три года делал вид, что его не существует. Один раз пробормотал: спасибо, что меня тогда не вытурила вместе с ней. И это уже было почти похоже на заботу. Даже на любовь. Почти.
Но суббота снова всё расставила по местам.
Маргарита открыла дверь — с чашкой кофе в руке, в махровом халате, с мокрыми волосами и редким чувством уверенности, что она дома.
На пороге стояла Валентина Ивановна. В руках — пластиковый пакет с чем-то сладким, самодельным, кое-как затянутым пищевой плёнкой. И выражением лица, как у доярки, которая пришла на собрание акционеров.
— Ну вот и я, — сказала она бодро, словно её тут не просто ждали, а записывали в очередь.
— А я, знаете, такие сюрпризы только в “Пятёрочке” по скидке люблю, — ответила Маргарита и даже не пошевелилась.
— Я по-хорошему. Мы ж теперь почти родня. А родня — это без замков.
— Родня — это когда никто не трогает твою зубную щётку, — спокойно сказала Маргарита. — А так — проходите, если Станислав вас пустит.
— Он вообще-то здесь прописан! — рявкнула Валентина и пошарила в пакете. Достала бумагу. Протянула, будто лекарство.
Маргарита взяла. Глянула. И в животе что-то медленно опустилось, как мокрое полотенце в тазу.
ИСКОВОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ. О разделе совместно нажитого имущества. Подано от имени Станислава Валерьевича.
— Это что, анекдот такой? — спросила она, уже зная, что нет.
— Он не знал. Это я подала. От его имени. Я мать. Я могу. А ты — жена. Значит, по закону — половина его. А он — мой сын. Так что, по сути, мы теперь всё делим вместе.
— Вы Конституцию вообще когда-нибудь открывали? Или у вас все знания из брошюрки «Здоровье плюс»?
— Не дерзи, девочка. Я тебя по возрасту переживу.
Когда Станислав вернулся, в квартире стоял запах гари и ванили. Посреди стола — сгоревший торт, покрытый кремом и слезами, точь-в-точь как в плохом сне.
— Ты его ела? — спросил он, и это было единственное, что он нашёл в себе сказать.
— Ела. Это был акт протеста. Сперва сожгла, потом спасла, потом съела. Мне полегчало.
— А повестка — это что?
— Это твоя мама решила, что ты хочешь отжать у меня квартиру. Ты просто об этом не знал.
Он побледнел. Потом вспыхнул. Потом снова сел, как будто ноги ему больше не нужны.
— МА… мать твою!
— Вот, да. Именно так я и сказала. Только без запинки.
Они сидели рядом. Он с рюмкой, она с бутылкой воды. Без слов. Как вдвоём пережившие пожар.
— Я не знал. Честно. Она сказала, это “на всякий случай”. Я подписал — ну просто, чтоб отстала. Я не думал, что она правда…
— Вот в этом ты и ошибся. Ты вообще редко думаешь. Особенно, когда мама рядом.
— Я что, должен был её в деревне запереть?
— Да.
Он замолчал. А потом ещё тише добавил:
— Я между двух огней. Ты — моя жена. Она — моя мать. Я не могу выбирать.
— Можешь. Просто ты боишься.
Маргарита ушла. Ненадолго. К подруге. Станислав писал, звонил, клялся. Прислал фотографию: заявление об отказе от иска. Печать. Подпись. Дата. Всё как положено.
Она вернулась. Он встретил её с мусорным пакетом и цветами. Сказал:
— Маме сказал: ещё раз — и я не сын. Отказ в суд отправил. Хочешь — покажу.
— Не надо. Верю.
— Правда?
— Нет. Но устала. Пока пусть будет “верю”.
Они обнялись. Просто. Как люди, которым больше нечего сказать.
Через три дня Маргарита решила разобрать ящики. Нашла его бумажник. Случайно. Случайно — как всегда.
В бумажнике — оригинал иска. С подписью. С отметкой о подаче. С датой — задолго до всей этой их «разговорной терапии».
Он не отзывал ничего. Не решал. Просто снова соврал. С той же лёгкостью, с какой когда-то говорил: задержался, не пил, она сама пришла.
Маргарита положила документ на стол. Села рядом. И впервые за долгое время заплакала — не от злости, не от усталости, а от ясности.
Он здесь не жил. Он просто временно находился. С ключами. И — с планом.
На экране телефона мигало сообщение:
«Мам, всё нормально. Она ни о чём не догадывается. Дальше сам разрулю. Главное — не лезь пока.»
Маргарита выключила телефон. Потом — чайник. Потом — свет в коридоре. Собрала документы.
И пошла покупать новую дверь. С одним замком. Под один ключ. Свой.
Маргарита поставила дверь в понедельник. Она долго выбирала: в салоне дверей консультант даже вспотел — всё ей не то. Одна слишком глянцевая, другая — с узором, третья — подозрительно лёгкая. В итоге выбрала чёрную, матовую, тяжелую, как весеннее чувство одиночества. Замок был шведский. С тремя штырями. Мужик, который устанавливал, сказал с ухмылкой:
— С такой дверью можно даже от родственников спасаться.
Она не смеялась. Только кивнула:
— А я от них и спасаюсь.
Вечером, около одиннадцати, когда чай уже остыл и в кухне пахло мандарином из старой вазочки, в дверь позвонили. Аккуратно. Потом чуть громче. А потом — как в пожарную.
— Рита! Рита, это я!.. Ты чего… ну ты чего!..
— Тебя тут нет, — сказала она в домофон и положила трубку.
Он долго ещё стоял. Шаркал ногой. Потом убежал, наверное, ночевать к маме. Или к другу. Или к чёрту на кулички — сейчас это было уже неважно.
На следующий день он вернулся. С пополнением.
Через глазок Маргарита увидела знакомую фигуру. Пуховик с чужого плеча, пакет, в котором, по виду, была либо банка, либо бомба. Позади — Валентина Ивановна. Мать. Катастрофа в пальто цвета «чай с молоком».
— Открой, Рит. Мы пришли поговорить, — сказал Станислав, и дыхание у него было, как после бега.
— «Мы» — это особенно трогательно, — ответила она. — Первым поёт сын, потом вступает мать. Хор глухих.
— Я варенье принесла! Абрикосовое, своё! — закричала Валентина Ивановна. — Всё осознала, я была не права!
— В суде осознание происходит часто. А вы, я смотрю, вперёд всех дошли.
— Это был жест! Материнский! Я просто хотела сына уберечь. Это же символ!
— Символ — это иконка. А вы — с иском и с пакетом. Реальные люди с реальными претензиями к моей квартире.
Станислав заговорил снова, мягко, как он умел:
— Рит, ну не упирайся. Ну, пожили — поругались. Ну всякое… можно же как-то назад…
— Ты подписал иск. Потом соврал. А до этого ещё и маме дал понять, что я для тебя никто.
И тут Валентина Ивановна сорвалась с места и как бабка на базаре, начала сипеть:
— А она и есть никто! Без нас бы он на шее у банка сидел, лапшу бы варил, да ещё и пересаливал! Я его растила! Я! Я ночами не спала! Я по врачам его таскала! А она кто?!
Станислав вдруг осел. Как будто спина у него сломалась.
— Мама, пожалуйста. Не надо…
— Как это не надо?! Она теперь будет решать, когда тебе домой возвращаться!
— Так и есть, — сказала Маргарита, спокойно, как если бы обсуждала прогноз погоды. — Я сегодня подала на развод.
Они оба замолчали.
— Ты серьёзно? — выдохнул он.
— Ещё как. И насчёт квартиры — тоже всё серьёзно. До брака. Бумаги все на меня. Так что можете с мамой на кухне у юриста репетировать — у вас там красиво получается.
Он шепнул:
— Но я же тебя люблю…
Она посмотрела на дверь. Та стояла, чёрная, как ночь без звёзд. И надёжная.
— Ты любишь, когда удобно. Когда тебя никто не трогает. Когда можно сказать «не подумал» и тебе простят. Я больше не для этого.
Она ушла. А в дверь что-то глухо бухнуло. Может, банку уронили. Может, совесть стучалась.
Через две недели пришло сообщение:
«Рит, прости. Я запутался. Если когда-нибудь… дашь шанс — я буду рядом».
Она удалила. Без слёз. Без нервов. Просто — удалила. Как старую, давно неработающую программу.
На день рождения она купила себе подарок. Платье. Красное, с вырезом. Пригласила подруг. Заказала роллы. Поставила в телефоне «Не беспокоить». И даже включила музыку — ту самую, что звучала в наушниках, когда сердце начинало дрожать.
И тогда впервые за долгое время она почувствовала:
Я не жду. Я не боюсь. Я — живу.
