— Стас, я не понимаю, что это за письмо?
Голос Татьяны, обычно бархатистый, как дорогие духи, которыми пахли ее руки, сейчас звенел от усталости и плохого предчувствия. Она стояла в прихожей их съемной «двушки», не снимая бежевого пальто. В руке дрожал плотный белый конверт с логотипом малоизвестного банка.
Стас, вышедший из кухни с чашкой чая, заметно напрягся. Он отвел глаза, провел рукой по своим вечно взъерошенным русым волосам.
— А, это… Наверное, спам какой-то. Реклама. Брось.
— Здесь написано «Досудебное уведомление», Стас. На имя Анжелы Юрьевны. Твоей мамы.
Татьяна не была скандалисткой. Годы работы менеджером в «Золотом Лотосе», флагманском магазине парфюмерной сети, научили ее решать конфликты с холодной головой. Но сейчас её ледяные пальцы от страха тряслись.
— Да ерунда, — Стас попытался улыбнуться, но вышло криво. — Мама, может, брала что-то… Ну, знаешь, телевизор в рассрочку. Пенсионерам вечно втюхивают.
— Полтора миллиона рублей, Стас. Это телевизор? — Татьяна наконец сняла пальто, бросив его на пуфик. Она посмотрела на мужа в упор. — Полтора миллиона. И три месяца просрочки.
Воздух в крошечной прихожей загустел. Стас поставил чашку на тумбочку. Молчание длилось невыносимо долго.
— Тань, ты только не кипятись, — начал он наконец, тем самым тоном, который она ненавидела. Тоном провинившегося школьника. — Тут… тут такое дело. Мама… она вложилась.
— Вложилась? — у Татьяны дернулся уголок рта. — Анжела Юрьевна, которая всю жизнь на колбасном заводе отработала и считает, что «ТикТок» — это марка конфет? Куда она вложилась?
— Ну… в бизнес. Один. Очень надежный, — Стас избегал ее взгляда. — Ей обещали… в общем, для нас. Для нашего будущего. На квартиру нам…
— И что, прогорело? — сухо спросила Татьяна.
— Там обман, Тань! Чистой воды! Ее кинули! — в голосе Стаса зазвучала фальшивая праведность. — Она же как лучше хотела!
Татьяна села на пуфик. Голова гудела. Она только что закрыла тяжелый месяц в магазине, провела инвентаризацию тысяч флаконов, разрулила конфликт с VIP-клиенткой, у которой якобы была аллергия на новый «Том Форд», и все, о чем она мечтала, — это горячая ванна и тишина.
— Стас. Объясни мне. При чем здесь мы? Это ее кредит.
— Танечка, — он присел перед ней на корточки, попытался взять ее руки. Она брезгливо отдернула их. От него пахло не парфюмом, а пылью и чем-то кислым. Вечный запах его «объектов». — Танечка, ну ты же понимаешь… У нее пенсия — двенадцать тысяч. У меня… ну, ты знаешь, я «серый», неофициальный. Кто мне даст… А у тебя зарплата «белая». Большая.
В этот момент пазл сложился. Холодная, ясная, уродливая картина.
— Что «белая зарплата»? — переспросила она шепотом.
— Ну… — он замялся, чувствуя, что лед под ним трещит. — Мы… Мы думали, ты возьмешь на себя. Реструктуризацию оформишь. Мы бы потихоньку…
— «Мы»? — Татьяна подняла на него глаза. В них больше не было усталости. Только сталь. — «Мы» — это кто? Ты и Анжела Юрьевна?
— Таня, не начинай! Мы же семья!
— Семья? — она засмеялась. Короткий, лающий смешок. — Семья, Стас, — это когда советуются, прежде чем в аферы влезать! Семья — это когда не вешают долги за спиной!
— Да что ты кричишь! — он вскочил. — Мать в больницу с давлением сляжет! Она же для нас!
— Для нас? — Татьяна тоже встала. — Покажи мне, где здесь «мы»? В этой съемной квартире, где из крана ржавчина течет? Я, Стас, работаю с девяти до девяти! Я тащу на себе ипотеку своих родителей в Воронеже, потому что у брата трое детей! Я плачу за эту квартиру! Я покупаю еду! А ты… Ты свои «шабашки» куда деваешь? На «развитие бизнеса»? Где этот бизнес, Стас?
— Это… это на инструменты! На материалы! — он начал заводиться. — Ты не понимаешь! Это мужская работа!
— Мужская работа — это нести ответственность! — отрезала Татьяна. — А не прятаться за мамину юбку!
Дверной звонок прозвучал так резко, что оба вздрогнули. Стас поспешил открыть, словно спасаясь.
На пороге стояла Анжела Юрьевна. Вся в черном, на голове пуховый платок, хотя на улице был лишь сырой октябрь. Глаза красные. В руках — неизменный клетчатый баул.
— Сыночек! — запричитала она с порога, кидаясь Стасу на грудь. — Сыночек, всё пропало! Бандиты! Коллекторы звонят, дышать не дают! Убьют!
Татьяна молча смотрела на этот театр. Анжела Юрьевна, бывшая начальница коптильного цеха, женщина, которая могла одним взглядом остановить пьяного грузчика, сейчас изображала трепетную лань.
— Мама, мама, успокойся, проходи, — Стас суетливо заводил ее на кухню.
— Танечка! — Анжела Юрьевна устремила на нее заплаканный (но без слез) взгляд. — Танечка, погубили меня! Обманули, старую! Век живи — век учись, а дураком помрешь…
— Здравствуйте, Анжела Юрьевна. Что случилось? — ровно спросила Татьяна, входя следом.
— Ой, да что… — свекровь махнула рукой. — Тут знакомая одна, Зойка, Царство ей Небесное… Ой, да она живая… В общем, предложила деньги вложить. Под сто процентов годовых! Говорит, верняк! Строительство элитное! Я ж для кого? Для вас, дураков! Чтобы вы из этой конуры съехали! Чтобы внуки пошли! А то тебе, Танечка, уж тридцать, а все карьера твоя… духами торговать…
Татьяна пропустила шпильку мимо ушей.
— И вы взяли кредит?
— Взяла! — гордо вскинула голову Анжела Юрьевна. — На благое дело взяла! Полтора миллиона! А они… Пропали! Сбежали! Контора закрыта, Зойка телефон не берет!
— Мама, Таня все знает. Письмо пришло, — тихо сказал Стас, наливая матери воды.
Анжела Юрьевна мгновенно сменила тактику. Слезы высохли. Она смерила Татьяну тяжелым, оценивающим взглядом.
— Значит, знаешь. Ну, что ж. Значит, решать надо.
— Что «решать»? — не поняла Татьяна.
— А то, девонька! — свекровь стукнула по столу морщинистым кулаком. — Долг-то общий!
— В каком смысле — «общий»? — у Татьяны похолодело внутри.
— А в прямом! — Анжела Юрьевна подалась вперед. От нее пахло валокордином и чем-то тяжелым, колбасным. — Деньги-то на нужды семьи брались! Семьи сына! А ты — жена. Значит, долг пополам. Это тебе любой юрист скажет!
Стас стоял у окна, делая вид, что крайне заинтересован в ржавых качелях во дворе.
— Анжела Юрьевна, — Татьяна заставила себя говорить спокойно. — Во-первых, я вашего согласия на этот кредит не давала. Во-вторых, я этих денег в глаза не видела.
— А кто тебя спрашивать будет! — взвилась свекровь. — Я мать! Я сыну помогала! А ты… Ты думаешь, мы не знаем, какие у тебя там оклады? На духах своих! Ишь, сидит, «Шанелью» от нее за версту разит! А у меня пенсию последнюю отнимут!
— Мама, тише… — промямлил Стас.
— Что «тише»? Я правду говорю! Жена должна мужу помогать! А не только брови свои рисовать! Ты, Стас, скажи ей! Ты мужик или кто?
Стас повернулся. Лицо у него было жалкое и злое одновременно.
— Тань, ну что ты ломаешься? Ну, влипли. Надо вылезать. Ты сейчас на себя переоформишь, у тебя «белая» зарплата, тебе банк пойдет навстречу. А я… я буду больше «объектов» брать. Отдам… потихоньку…
— Потихоньку? — Татьяна встала. Она вдруг почувствовала приступ тошноты. Не от запаха валокордина. От лжи. — Как ты мне врал про «шабашки»? Которых то густо, то пусто? Ты мне месяцами говорил, что вы в минусе, что друг твой, Витька, тебя кидает! А я… я верила! Я экономила! Я себе новые туфли второй год купить не могу, потому что у нас «трудности»!
— Трудности и есть! — крикнул Стас.
— Да? А это что? — Татьяна вышла в коридор и вернулась с пачкой бумаг. Она прятала их в ящике с документами, надеясь, что это просто ошибка. — Это что? Выписка с твоей «левой» карты, которую ты у мамы в комнате прятал!
Стас побледнел. Анжела Юрьевна замерла.
— Ты… ты рылась в моих вещах?
— Я искала договор на эту квартиру! А нашла вот это! — Татьяна швырнула листы на стол. — Что это за поступления, Стас? Пятьдесят тысяч. Семьдесят. Сто двадцать! И все — «черным налом»! Куда они ушли?
— Это… это…
— А я скажу, куда! — Татьяна уже не контролировала голос. — Вот! Покупка! Перфоратор «Makita» за восемьдесят тысяч! Вот! Новая резина на твою «Ладу»! А вот это, — она ткнула пальцем в строчку, — вот это что, Анжела Юрьевна? Перевод на ваш счет. Двести тысяч. За неделю до кредита!
На кухне воцарилась мертвая тишина.
— Ты… — прошипела Анжела Юрьевна. — Сыщица…
— Вы взяли эти деньги, — медленно, разделяя слова, проговорила Татьяна. — Вы взяли эти деньги, Анжела Юрьевна, чтобы покрыть его расходы! Не было никакой «Зойки»!
— Была! — выкрикнула свекровь. — Была!
— Не было! — голос Татьяны сорвался на крик. — Вы просто вдвоем провернули это! Вы взяли кредит, чтобы он купил себе новые игрушки для своего «бизнеса», а может, и не только! А когда пришло время платить… Вы решили повесить это на меня!
— Да как ты смеешь! — Анжела Юрьевна вскочила, опрокинув стакан. Вода растеклась по выпискам. — Я… Я жизнь на него положила! Я его в девяностые на себе вытащила! А ты пришла на все готовенькое!
— На что готовое?! — закричала Татьяна. — На эту съемную хату? На твоего сына, который в тридцать пять лет без мамы шагу ступить не может? Который врет мне в глаза каждый день?
— Замолчи! — Стас схватил ее за руку. Крепко, до боли.
Татьяна вырвала руку. В ее глазах блеснули слезы — злые, горячие.
— Нет, Стас! Я не замолчу! Вы думали, я дура? Что я работаю в парфюмерии, и ничего, кроме запахов, не понимаю? Да я с цифрами каждый день живу! У меня каждая единица на счету! Каждая «промо-акция» просчитана! Я знаю, что такое «дебет» и «кредит» получше вашего!
Она схватила свою сумку.
— Вы думали, я испугаюсь? Что я опущу руки и пойду платить ваши долги?
— А ты куда пойдешь? — злобно ухмыльнулась Анжела Юрьевна. — Кому ты нужна? С голой…
— Я буду бороться! — перебила ее Татьяна. — Вы меня слышите? Я не позволю! Я пойду в суд! Я докажу, что вы мошенники! Вы вдвоем!
— Тань, прекрати… — Стас попытался ее обнять. — Ну, погорячились… Ну, давай сядем…
— Не трогай меня! — она отшатнулась от него, как от прокаженного. — Я подаю на развод.
— Развод? — Анжела Юрьевна даже села. — Из-за каких-то денег?
— Не «каких-то». А из-за лжи. Из-за предательства! — Татьяна открыла входную дверь. — Вы думали, я не выживу? Да я без вас дышать начну! А вы… вы жалеть будете. Очень скоро.
Она хлопнула дверью.
На следующий день Татьяна сидела в маленьком офисе юридической консультации. Ее подруга Вера, работавшая помощником адвоката, принесла ей кофе.
— Тань, ну ты даешь. Я тебе говорила, что Стасик твой — мутный.
— Вера, что мне делать? — Татьяна отпила горький напиток. — Они же… они могут в суде сказать, что деньги пошли на семью?
Вера надела очки, стала серьезной.
— Могут. Это Статья 45 Семейного кодекса. «Взыскание обращается на общее имущество супругов по общим обязательствам». Но! — она подняла палец. — Есть нюанс. Им, а точнее банку или твоей свекрови, придется в суде доказать, что эти полтора миллиона были потрачены именно на «нужды семьи».
— А если…
— А ты, — Вера улыбнулась хищно, — предоставишь доказательства обратного. Ты говоришь, у тебя есть выписки?
— Да, я успела сфотографировать все, пока он не опомнился.
— Отлично. Покупка инструментов для его предпринимательской деятельности, которая, кстати, не зарегистрирована, — это не нужды семьи. Это его личные бизнес-расходы. Тот факт, что он эти доходы от тебя скрывал, только усугубляет его положение.
— А кредит… он же на Анжеле Юрьевне.
— Вот! Это ее личное обязательство. Она дееспособна. Взяла? Пусть платит. Тот факт, что она перевела часть денег сыну, — это ее личные отношения с сыном. Тебя это не касается. Ты ни одного договора не подписывала.
Татьяна выдохнула.
— То есть…
— То есть, Тань, ты чиста. Но на развод и раздел имущества подавать надо немедленно. Пока они не придумали еще какую-нибудь гадость.
Татьяна кивнула.
— Вера… а вот чисто по-человечески… Как они могли?
Вера сняла очки.
— Тань, послушай. В парфюмерии есть такое понятие, как «подделка», верно? Выглядит так же, пахнет похоже, но через час — ничего. Пустышка.
— Верно, — кивнула Татьяна.
— Вот и люди такие бывают. У тебя была подделка под семью. Ты это вовремя поняла. Радуйся, что обошлось полутора миллионами, а не тремя ипотеками и тремя детьми. Ты сильная. Ты справишься.
Прошло четыре месяца. Бракоразводный процесс был грязным.
Стас и Анжела Юрьевна, наняв юриста-кляузника, пытались доказать, что Татьяна «выводила» деньги из семьи на своих «воронежских родственников» (помощь родителям). Пытались приплести кредит как «общий», утверждая, что на эти деньги они покупали Татьяне ту самую «Шанель» и «еду в дом».
Но против фотографий выписок и чеков на перфораторы пойти было сложно. Адвокат Татьяны, нанятый по рекомендации Веры, разбил их доводы в пух и прах.
Суд (судья, строгая женщина в летах, смотревшая на Анжелу Юрьевну с нескрываемым презрением) постановил: кредит, оформленный на Анжелу Юрьевну, является ее личным обязательством. К совместно нажитому имуществу он отношения не имеет. Раздел имущества (которого, по сути, и не было, кроме старой «Лады» Стаса и стиральной машины) прошел быстро.
Татьяна вышла из зала суда. Она сняла маленькую квартиру-студию рядом со своей работой. Да, тесно. Да, пришлось купить диван-кровать. Но впервые за много лет она дышала полной грудью.
Она сменила имидж — отстригла длинные волосы под стильное каре. На работе ее повысили — теперь она была не просто менеджером, а управляющей флагманского магазина.
Она сидела у себя на крошечной кухне, пила чай и смотрела на огни ночной Москвы. В ее мире снова воцарился порядок. Все артикулы были на своих местах.
Вспомнилась одна деталь из ее работы. Есть такой термин — «ольфакторная память». Память на запахи. Она самая сильная. Татьяна поняла, что запах предательства — кислый, пыльный, с нотками валокордина и старой колбасы, — она не забудет никогда. И это к лучшему. Это как прививка.
Раздался звонок. Неизвестный номер.
— Алло.
— Тань… Танечка… это я, Стас.
Ее сердце даже не дрогнуло.
— Я слушаю тебя, Станислав.
— Тань… — он хлюпал. Пьяный. — Ты прости… Я… Я дурак. Мама…
— Что с мамой? — ровно спросила она.
— Приставы… У нее арестовали все счета! С пенсии списывают пятьдесят процентов! Она… она выла сегодня. Говорит, на хлеб не хватает. Тань, она же старая…
— Ей шестьдесят два, Стас.
— Она жалеет! Мы оба жалеем! Я… я Витька выгнал, я теперь сам! Тань, может, вернешься? А? Мы… мы все наладим! Я работать буду!
Татьяна молчала, глядя в окно.
— Тань?
— Стас, — сказала она тихо и отчетливо. — Анжела Юрьевна жалеет не о том, что она сделала. Она жалеет, что ее поймали. А ты жалеешь, что потерял «белую» зарплату, которая покрывала твой тыл.
— Нет! Я тебя люблю!
— Любишь? — она усмехнулась. — Пора взрослеть, Стас. Иди, найди себе официальную работу. Плати налоги. И гаси кредит. Свой кредит. Точнее, мамин. Прощай.
Она нажала «отбой» и занесла номер в черный список.
На столике стоял новый флакон духов, который она купила себе с первой «повышенной» зарплаты. Дорогой. Нишевый. С нотами горького апельсина, кожи и табака.
«У духов, — подумала Татьяна, — есть три стадии раскрытия. Верхние ноты, ноты сердца и база».
Верхние ноты — это первое впечатление. Яркое, как ее встреча со Стасом, но такое летучее.
Сердце — это суть. Интриги, манипуляции, ложь.
А база… База — это то, что остается с тобой, когда все улетучилось. То, на чем держится вся композиция.
Она улыбнулась своему отражению в темном окне.
— Моя база, — прошептала она, — это я сама.
— Татьяна Викторовна? Простите… то есть… здравствуйте.
Голос в трубке был незнакомым, мужским, и настолько неуверенным, что Татьяна невольно прижала телефон плечом к уху, продолжая раскладывать постеры для новой рекламной акции. Был февраль, самый сонный и «глухой» месяц для парфюмерного бизнеса, и она готовила весеннее наступление.
— Я вас слушаю, — вежливо, но холодно ответила она.
— Вы меня не помните… Я Витька. Виктор Галкин. Мы со Стасом… ну… работали вместе.
Татьяна замерла. Имя «Витька» мгновенно вернуло ее в тот липкий, пыльный мир, который она так старательно вымывала из своей жизни последние полгода. Тот самый Витька, которого Стас вечно обвинял во всех смертных грехах, в «минусах» и «кидках».
— Что вам нужно, Виктор? — в голосе появился металл. — Если вы по поводу Станислава, то я с ним не общаюсь. Его номера в черном списке. Ваш сейчас отправится следом.
— Нет! Подождите! — в голосе Витьки зазвучало отчаяние. — Я не из-за него! То есть, из-за него, но… Тань, можно… можно Таня?
— Нельзя. Татьяна Викторовна.
— Да. Понял. — Он нервно кашлянул. — В общем. Он тебя опять топит. По-серьезному.
У Татьяны похолодели кончики пальцев.
— Что вы несете? Я с ним в разводе. Все разделено. Его мать платит свой кредит. Я к ним не имею никакого отношения.
— Вот и я так думал! — горько усмехнулся Витька. — А теперь, Тань… Татьяна Викторовна… Он на тебя в суд подал. На тебя. И Анжела Юрьевна ему помогает. Они… они нашли способ.
Татьяна молча опустилась на стул в подсобке. Запах сотен духов, смешанный с запахом картона и пыли, вдруг показался невыносимо удушливым.
— Какой способ?
— Квартира. Та, съемная. На Сходненской. Помнишь?
— Ну, помню.
— Он же там остался жить после твоего ухода. И… в общем, он ее ушатал. По-страшному. Там, говорят, полгода гулянки были. Хозяин… в общем, хозяин их выгнал и выставил счет. Двести тысяч залога удержал, и еще сверху пятьсот насчитал! За порчу имущества.
— Какое мне до этого дело? — выдавила Татьяна.
— А такое, — голос Витьки стал тише. — Договор-то… он был на двоих. На тебя и на него.
Татьяна закрыла глаза. Она вспомнила. Да, пять лет назад, когда они только съехались, хозяин, пожилой профессор, настоял на том, чтобы вписать в договор обоих. «Так надежнее, молодые люди. Вы же семья».
Семья. Какое мерзкое слово.
— Он… он хочет, чтобы я заплатила половину?
— Нет, — сказал Витька. — Он хочет, чтобы ты заплатила все. Они там с Анжелой Юрьевной бумагу состряпали. Что он, дескать, неплатежеспособный, дохода не имеет. А ты — у нас дама при деньгах, управляющая. Они требуют взыскать всю сумму солидарно. С тебя. И Анжела Юрьевна там как свидетель. Что ты, мол, все ценное из квартиры вывезла, пока он рыдал, а теперь от долгов бегаешь.
— Какое ценное… — прошептала Татьяна. — Свою одежду и фен?
— Повестка тебе придет со дня на день. Я… я в их конторе бумаги кое-какие забирал, ну, инструменты свои… И услышал, как она по телефону хвасталась. Эта… Юрьевна. «Мы, — говорит, — эту фифу парфюмерную по миру пустим! Будет знать, как от семьи отказываться!»
Татьяна молчала. В горле стоял ком.
— Зачем вы мне это говорите, Виктор? — спросила она наконец. — Вы же его друг.
— Не друг он мне, — зло отрезал Витька. — Не друг. Я… я тебе должен, Таня. Давно. Ты, может, и не помнишь, а я помню. Ты… Ладно, неважно. Просто… будь готова. У них там, кажется, и хозяин квартиры «заряженный». Все в сговоре.
Он повесил трубку.
Татьяна сидела в тишине подсобки, глядя на яркий постер с улыбающейся моделью. Хотелось выть. Она только-только встала на ноги. Только-только начала дышать. И вот, прошлое снова схватило ее за горло.
Вечером, в своей маленькой, но чистой и пахнущей ее духами студии, она позвонила Вере.
— Вера. Привет. Кажется, мне снова нужен твой адвокат.
Вера, выслушав историю, цокнула языком.
— Твою ж мать, Танька. Вот прилипалы.
— Вера, они могут?
— Могут, — вздохнула подруга. — К сожалению, могут. Статья 323 Гражданского кодекса. Солидарная ответственность. Если в договоре найма вы оба, и вы его официально не расторгли, не перезаключили… то для хозяина вы оба — должники. И он вправе требовать всю сумму с любого из вас. А с кого проще взять? С безработного Стасика или с управляющей «Золотого Лотоса»?
— Но я там не жила! Я съехала!
— Это надо доказывать! А они, ты говоришь, в сговоре. Хозяин, Стас, Анжела… Ох, Танька, это будет грязный бой. Они будут врать, что ты жила на два дома, что деньги пропивала…
— Да что ж это такое! — Татьяна ударила кулаком по столу. — Неужели нет на них управы? Я не хочу им платить! Ни копейки! Это его долг!
— Тогда готовься. Нам нужно доказать, что ты добровольно уведомила хозяина о выезде. Что ты там не проживала. Свидетели нужны…
— Какие свидетели? Я съехала в никуда! На новую квартиру!
— Это уже что-то. Договор на твою студию есть? С какого числа?
— Есть… С пятнадцатого октября. А Стас… он говорит, я съехала в декабре!
— Вот! — оживилась Вера. — Уже расхождение. Нам нужно… Тань, нам нужно что-то, что развалит их союз. Что-то, что покажет суду, что Стас, его мать и хозяин — мошенники.
Татьяна положила трубку. Чувство дежавю было невыносимым. Снова суды. Снова ложь. Снова этот кислый запах предательства.
Она налила себе чаю и подошла к окну. Руки дрожали. «Я не выдержу, — подумала она. — У меня нет сил. Они меня сожрут. Они… они…»
Она посмотрела на свой телефон. Пальцы сами набрали номер, который она знала с детства.
— Мамуль?
— Доченька! — голос на том конце, в Воронеже, был бодрым. — А я как раз пирожки поставила! С капустой!
— Мам… — у Татьяны дрогнул голос, и она заплакала. Тихо, горько, как в детстве, когда разбивала коленку. — Мам, они опять… Они от меня не отстанут…
Она рассказала все. Про новый суд, про сговор, про пятьсот тысяч.
Мать молчала, слушая. А потом сказала. Не тем бодрым голосом, а другим — жестким, который Татьяна слышала пару раз в жизни.
— Так. А ну, слезы вытерла.
— Мам, я не могу…
— Я сказала, вытерла! — прикрикнула мать. — Ты в кого такая, в размазню? В батьку? Нет, ты в меня! А я тебе вот что скажу. В девяносто третьем, когда твоего отца с завода выкинули, а у нас ни копейки, мне твой дядя, Царство ему Небесное, сказал: «Откажись от квартиры, Люда, все равно за коммуналку не заплатишь. Поедешь в деревню». А я что?
— Ты… ты пошла полы мыть в трех местах, — всхлипнула Татьяна.
— В четырех! — отрезала мать. — И квартиру отстояла. И тебя с братом на ноги поставила. А знаешь, почему? Потому что знала: опустишь руки — сожрут. Сожрут и косточек не оставят. Этот мир такой, дочка. Он слабых не любит.
— Но это нечестно, мам!
— А ты не ищи честности! Ты ищи силу! — голос матери гремел через тысячи километров. — Ты что думаешь, в жизни один раз отбился — и все, победа? Да нет! Они, эти… — она подыскала слово, — …упыри, они всегда будут лезть! Они чуют, где можно поживиться! Они как трутни! А ты должна быть пчелой! Жалить! Больно!
Татьяна перестала плакать. Внутри зарождалась знакомая, холодная злость.
— Ты меня слышишь, Таня? — смягчилась мать. — Нельзя опускать руки. Никогда. Бороться можно и нужно всегда! Пока ты борешься — ты жива. А сдашься — они тебя по частям растащат. И не заметят. Поняла?
— Поняла, мам, — твердо сказала Татьяна.
— Вот. А теперь иди, умойся. И составь план. Ты ж у меня умница. Ты у них в парфюмерии не заблудилась, а тут — два алкаша и бабка злобная. Справишься.
Татьяна повесила трубку. Она подошла к зеркалу. Из него на нее смотрела заплаканная женщина с красными глазами.
— Нет, — сказала она своему отражению. — Хватит.
Она умылась ледяной водой, сделала себе крепкий кофе. И позвонила Витьке.
— Виктор? Это Татьяна. Нам надо встретиться.
Они встретились в безликой «Шоколаднице» на полпути между их районами. Витька выглядел ужасно. Помятый, небритый, в старой рабочей куртке. Он нервно мял в руках бумажную салфетку.
— Спасибо, что пришли, — сказала Татьяна. Она была сама сдержанность. Бежевое пальто, идеальное каре, легкий, но дорогой аромат. Она была с «базой».
— Да что уж там, — он не поднимал глаз.
— Виктор. Зачем вы мне помогаете? Что значит «я вам должен»?
Витька вздохнул.
— Вы не помните. Года три назад. У меня… у меня жена сильно болела. Химия. Она волосы потеряла, плакала целыми днями. А у нее день рождения. А у меня… ну, у нас со Стасом тогда опять «объект» завис. Денег ноль. Я к Стасу… А он… «Отстань, — говорит, — у самого пусто». А я знаю, что не пусто! Он себе тогда колонки новые в «Ладу» купил…
Он замолчал, сглотнув.
— А я… я с ним в ваш магазин заезжал. Он что-то там вам отдать хотел. А я в машине ждал. Вы вышли. Я курил. Вы на меня посмотрели… А я, видно, совсем зеленый был. Вы спросили: «Что случилось, Виктор?» А я и брякнул. Про жену. Про день рождения. Про то, что она себя уродиной считает…
Татьяна нахмурилась, пытаясь вспомнить.
— А вы… — он поднял на нее глаза. В них стояли слезы. — Вы молча в магазин вернулись. И вынесли мне… коробочку. Маленькую. «Это, — говорите, — пробник, но он большой. Очень хороший аромат. Скажите жене, что она пахнет, как королева». И ушли.
Витька вытер нос.
— Моя Ирка… она… она плакала над этим флаконом. Она им потом полгода мазалась по капле. Она… она выкарабкалась. В ремиссии сейчас. Но она до сих… она говорит, что тот запах ее спас. Что она… ну… поняла, что еще женщина…
Татьяна молчала. Она не помнила. Для нее это был жест. Минутный порыв. Один из сотен пробников, которые она раздавала.
— А Стас… — продолжил Витька. — Он мне потом сказал: «Ты что, у моей бабы духи клянчил? Попрошайка».
— Я поняла, — тихо сказала Татьяна. — Виктор. Мне нужна ваша помощь.
— Я… я не могу в суде. Он меня…
— Мне не нужен суд. Мне нужна правда. Расскажите мне все. Про Стаса. Про Анжелу Юрьевну. Про хозяина квартиры.
И Витька начал говорить.
Он рассказал, что не было никакой «Зойки» и «вложений». Полтора миллиона ушли на погашение игорных долгов Стаса. Он подсел на ставки. Анжела Юрьевна знала. Она вытаскивала его, платила каким-то мутным людям. Кредит взяли, когда уже приперло. А «перфоратор» и «резина» — это было прикрытие для Татьяны.
Он рассказал, что хозяин квартиры, Олег, — никакой не профессор, а двоюродный брат Анжелы Юрьевны из Подольска. Квартира досталась ему от тетки. Схема была простая: они втроем — Стас, Анжела, Олег — решили «добить» Татьяну. Они специально довели квартиру до состояния свинарника, все сфотографировали, составили липовую смету у «знакомого» оценщика и подали в суд, будучи уверенными, что Татьяна испугается и заплатит.
— Он… Стас… он хвастался, — Витька смотрел в стол. — Говорил: «Эта дура парфюмерная еще мне за развод заплатит! За моральный ущерб!».
— Спасибо, Виктор, — Татьяна встала. — Вы мне очень помогли.
— Вы… вы что будете делать?
— Бороться, — сказала Татьяна. — Как учила мама.
День суда был серым и промозглым.
Стас и Анжела Юрьевна сидели на скамейке. Стас, похудевший, с желтым цветом лица, ерзал. Анжела Юрьевна, напротив, сидела как монумент, в своем лучшем черном платье, скрестив руки на груди. Рядом с ними — коренастый мужичок в дубленке. «Профессор» Олег.
Адвокат Татьяны, пожилой, очень спокойный мужчина по фамилии Громов (начальник Веры), перебирал бумаги.
Слушание началось.
Юрист Стаса (тот же кляузник, что и в прошлый раз) зачитал иск. «…причинен ущерб… солидарная ответственность… ответчица Татьяна…»
Потом вышел свидетель Олег. Он монотонно бубнил о том, какая прекрасная была квартира, и как «эти двое» ее уничтожили. «…обои содраны, паркет залит, сантехника разбита…»
— Скажите, свидетель, — встал Громов. — Вы давно знаете Станислава и Анжелу Юрьевну?
— Не, — буркнул Олег. — Видел их, когда квартиру сдавал.
— Правда? — Громов улыбнулся. — А вот у нас есть данные из социальных сетей. Очень интересная фотография. Вы, Анжела Юрьевна и Станислав. Десять лет назад. На юбилее вашей общей тетушки в Подольске. Вы очень похожи на племянника, Олег.
В зале повисла тишина. Олег побагровел. Анжела Юрьевна вцепилась в скамейку.
— Это… это фотомонтаж! — выкрикнула она.
— Суд приобщит, — кивнул Громов судье. — А теперь, свидетель… то есть, истец… скажите, а вы знаете, что ваш… арендатор… Станислав… проиграл в прошлом году полтора миллиона рублей на ставках?
Стас вскочил.
— Какое это имеет отношение!
— Сядьте, — рявкнул судья.
— А такое, — Громов повернулся к Стасу. — Что вы — недобросовестный должник. И вы, вступив в сговор с вашей матерью и вашим двоюродным братом, — он ткнул пальцем в Олега, — пытаетесь обманным путем взыскать с моей доверительницы несуществующий долг.
— Докажите! — визгливо крикнул юрист Стаса.
— Легко. — Громов положил на стол пачку бумаг. — Вот выписка из букмекерской конторы. Вот расписка о долге, которую Анжела Юрьевна писала неким… хм… «добрым людям». А вот… — он поднял глаза. — У нас есть еще один свидетель. Который подтвердит, что порча имущества в квартире была совершена Станиславом… намеренно. С целью последующего мошенничества.
Дверь в зал открылась.
Вошел Витька.
Стас сел. Медленно. Словно из него выпустили воздух. Лицо его стало белым, как бумага.
Анжела Юрьевна открыла рот и закрыла.
Витька прошел к трибуне. Он не смотрел на них. Он смотрел на судью.
— Вы… вы кто? — прошептал юрист Стаса.
— Я Галкин Виктор Павлович. Я был… партнером Станислава.
— Ваша Честь! — опомнился юрист. — Этот свидетель…
— Свидетель будет говорить, — отрезал судья, с интересом разглядывая нового персонажа.
И Витька рассказал.
Он рассказал про ставки. Про то, как Стас выносил из их общего «бизнеса» деньги. Про то, как они втроем — Стас, Анжела и Олег — сидели на той самой кухне и обсуждали, как «обуть Таньку».
— Он мне… Стас… он мне сказал, — Витька смотрел в стену. — «Надо, — говорит, — ванну разбить. Чтобы наверняка. И проводку спалить». Я… я отказался. Я ушел. А он, видно, сам сделал.
Анжела Юрьевна вдруг начала сползать со скамейки.
— Сердце! Мне… мне плохо!
— Воды! — крикнул Стас, кидаясь к ней.
Судья вздохнул и объявил перерыв.
В коридоре Анжела Юрьевна, мгновенно «выздоровев», шипела на Витьку:
— Предатель! Иуда! Я тебя…
— Замолчи, Юрьевна, — устало сказал Витька. — Хватит.
Стас подошел к Татьяне. В глазах стояли слезы. Настоящие.
— Тань… Танечка… прости. Это все она! — он кивнул на мать. — Она меня заставила! Я… я не хотел!
Татьяна смотрела на него. Как на насекомое.
— Стас. Ты — ничтожество.
Она повернулась к своему адвокату.
— Что теперь?
— А теперь, Татьяна Викторовна, — улыбнулся Громов, — мы будем подавать встречный иск. О мошенничестве. Группой лиц по предварительному сговору. И о возмещении морального вреда.
Стас и Анжела Юрьевна услышали это.
Через пять минут их юрист выскочил в коридор и предложил мировое соглашение. Полный отказ от всех претензий к Татьяне.
— Нет, — сказала Татьяна.
— Тань! — взвыл Стас.
— Нет, — повторила она, глядя ему в глаза. — Я хочу, чтобы это было в решении суда. Официально. Что вы — лжецы.
— Татьяна Викторовна, — вкрадчиво начал Громов, — это может занять…
— Я никуда не тороплюсь, — отрезала она. — Я буду бороться. До конца.
Суд они выиграли. В решении так и было написано: «…в иске отказать ввиду предоставления истцами заведомо ложных сведений…»
Олег получил штраф за лжесвидетельство.
Стас и Анжела Юрьевна… Татьяна не знала. Она вышла из зала суда и больше никогда о них не думала.
Она стояла на заснеженной улице. Снег падал большими, чистыми хлопьями.
К ней подошел Витька. Он все так же мял в руках шапку.
— Татьяна Викторовна…
— Спасибо, Виктор.
— Я… я не за спасибо. Я…
— Я знаю. — Она посмотрела на него. — Как ваша жена?
— Хорошо. Ира… она на работу вышла. В садик, нянечкой.
Татьяна кивнула. Достала из сумки визитку. Свою.
— Виктор. Я слышала, вы хороший мастер. В отличие от… некоторых.
— Да… — он покраснел. — Руки-то есть.
— У нас в сети двадцать магазинов. Везде что-то ломается, отваливается, перегорает. Нам нужен… «мастер на все руки». Официально. В штат. С «белой» зарплатой.
Витька смотрел на нее, ничего не понимая.
— Позвоните по этому номеру. Скажете, что от меня.
Он взял картонку.
— Я… Татьяна Викторовна… я…
— Идите, Виктор, — мягко сказала она. — Идите к жене.
Он кивнул и, неловко кланяясь, пошел прочь.
Татьяна вдохнула морозный воздух. Он пах озоном, снегом и… свободой.
Она вспомнила свою парфюмерную метафору. Верхние ноты. Сердце. База.
Она ошибалась. База — это не только ты сам. База — это еще и те следы, которые ты оставляешь в жизнях других людей. Маленький флакончик духов, вовремя сказанное слово, протянутая визитка.
Она улыбнулась и пошла к метро, и по ее щеке скатилась слеза. Но это были уже совсем другие слезы. Это была база.
