— Опять кефир по акции, Ирочка? — голос Анжелы Игоревны, сухой, как прошлогодний лист, ударил Ирину по ушам, едва она переступила порог кухни с пакетами. — Я же просила, бери «Домик в деревне», он хоть и дороже на двадцать рублей, зато проверенный.
Ирина молча поставила тяжелые сумки на пол. Спину ломило, а в висках стучало.
— И чек, пожалуйста, на стол.
Это был ритуал. Священнодействие. Анжела Игоревна, бывший кассир банка с высшим экономическим образованием, которым она кичилась при каждом удобном случае, надевала очки в тонкой золоченой оправе. Она брала в руки длинный, как свиток, чек из гипермаркета и красную ручку.
— Так… Молоко, хлеб, кефир… — она делала паузу. — Форель. Слабосоленая. Двести грамм. Ирина, мы это уже обсуждали. Это неоправданная трата. Антон тяжело работает, а ты потакаешь своим гастрономическим прихотям.
— Анжела Игоревна, это Антону, — тихо ответила Ирина, начиная разбирать продукты. — Он любит с утра бутерброд с рыбой.
— Антон любит то, что полезно для семейного бюджета, — отрезала свекровь. Красная ручка решительно обвела «форель». — Четыреста рублей коту под хвост. И что это? — ее палец ткнул в строку «Шоколад «Аленка»».
— Это Паше. Он просил.
— Ребенку вреден сахар. Лучше бы яблоко купила. Ира, я тебе сколько раз говорила: сначала — необходимое, потом — излишества. Ты совершенно не умеешь считать деньги!
Ирина сжала зубы. В горле встал горький ком. Она не умеет считать? Она, которая из остатков ткани от дорогого заказа умудряется сшить Пашке модные брюки? Она, которая растягивает выданные ей «на хозяйство» копейки на неделю, умудряясь готовить и первое, и второе, и компот?
— Я давала тебе пять тысяч. В пакетах — четыре тысячи сто двадцать рублей. Где остальное?
— Анжела Игоревна, я… — Ирина запнулась, чувствуя, как щеки заливает краска. — Я зашла в аптеку. Купила себе…
— Что «себе»?
— Зубную пасту. Для чувствительных зубов.
Свекровь сняла очки и посмотрела на невестку в упор. Ее глаза, блеклые, как старые монеты, не выражали ничего, кроме холодной брезгливости.
— Зубную пасту? За триста рублей? Когда в «Фикс Прайсе» прекрасная паста по семьдесят девять? Ирочка, это уже не просто расточительство. Это саботаж.
Ирина замерла. Саботаж. Вот как это называется. Ее ноющая боль в десне, из-за которой она вторую ночь почти не спала, — это «саботаж».
— Я не могу чистить зубы той, из «Фикс Прайса», — почти прошептала она. — У меня…
— У тебя слишком много капризов, — закончила за нее Анжела Игоревна. — Хорошо. В этом месяце на «твои нужды» — а под «нуждами» я имею в виду твои заколки, нитки и прочую ерунду — я вычту эту сумму. Иди, готовь ужин. Антон скоро вернется.
Ирина кивнула и скрылась в ванной. Открыв кран, чтобы заглушить звук, она посмотрела на себя в зеркало. Тридцатилетняя женщина с потухшими глазами и преждевременными морщинками у рта. Домохозяйка. Швея-надомница. И, по совместительству, недееспособный член семьи, не умеющий считать.
Она вспомнила, как все начиналось. Пять лет назад. Свадьба. Антон — красивый, статный, личный водитель у какого-то «шишки». Служебный «Мерседес», хорошая «белая» зарплата. Он казался ей принцем. А его мама, Анжела Игоревна, вдовой, посвятившей сыну жизнь, — образцом мудрости.
— Ирочка, ты же не будешь против, если я первое время помогу вам с бюджетом? — мягко ворковала она после свадьбы. — Мужчина не должен думать о квартплате. А ты девочка молодая, неопытная. Я всю жизнь с финансами, у меня образование. Мы откроем общий счет, зарплата Антона будет приходить туда, а я буду всем управлять. Накопим вам на квартиру!
Ирина, влюбленная и доверчивая, согласилась. Какая разница, кто платит за квартиру? Главное — любовь.
Через год родился Пашка. Ирина ушла в декрет, а потом как-то незаметно осела дома. Она прекрасно шила, и «сарафанное радио» приносило ей заказы. Она обшивала жен местных чиновников, бизнес-леди. Зарабатывала порой не меньше, чем иные в офисе.
Но и эти деньги утекали. «Надо же помочь Антону с кредитом на машину», — говорила свекровь (кредит оказался потребительским, взятым на ремонт дачи Анжелы Игоревны). «Пашеньке нужен хороший ортопедический матрас» (матрас был куплен, но чек Ирина так и не увидела).
Карточки с зарплатой Антона у Ирины никогда не было. Все деньги — и его, и ее «подработки» — шли в «общий котел», которым безраздельно правила свекровь. Она выдавала Ирине сумму на продукты и «карманные расходы» на неделю. Сумму, унизительно маленькую.
Вечером пришел Антон. Уставший, пахнущий дорогим парфюмом своего шефа и уличным выхлопом. Он поцеловал мать, чмокнул сына и устало опустился на стул в кухне.
— Уф, пробки — жесть. Ир, есть что-нибудь?
— Конечно, сынок! — Анжела Игоревна засуетилась, ставя перед ним тарелку с борщом. — Ирочка сегодня опять нас «радовала». Купила себе пасту зубную по цене крыла от самолета.
Антон устало потер переносицу.
— Мам, ну, может, ей надо…
— Ей надо научиться экономить! — жестко сказала Анжела Игоревна. — Ты возишь этих бездельников в пиджаках, спины не разгибаешь, а она деньгами швыряется. Я сегодня опять баланс сводила. Мы в этом месяце в минусе, Антон! В минусе! Из-за этой форели и пасты.
Ирина, стоявшая у плиты, почувствовала, как руки начинают дрожать.
— Антон, — повернулась она к мужу, — я хотела поговорить. Мне нужно… мне нужно к стоматологу. У меня, кажется, воспаление.
Антон поморщился.
— Сильно?
— Достаточно, чтобы не спать.
— Вот видишь! — вмешалась свекровь. — Это все твои шоколадки! Ешь поменьше сладкого, и зубы болеть не будут. У меня за всю жизнь ни одной пломбы! Потому что я ела морковку, а не конфеты. Это, Ирочка, элементарные знания о гигиене.
— Анжела Игоревна, при чем тут…
— Антон, — свекровь проигнорировала ее, — у нас в этом месяце платеж по даче. И Пашеньке надо на секцию дзюдо отложить. Какие стоматологи? Ира, пополощи ромашкой. Всегда помогало.
Антон отвел глаза.
— Ир, ну ты потерпи, а? Через недельку-другую…
Ирина посмотрела на мужа. На человека, которому она посвятила жизнь. Которого она обшивала, обстирывала, чьи прихоти (форель!) угадывала. Он сидел, вжав голову в плечи, и не мог посмотреть ей в глаза.
— Хорошо, — глухо сказала она. — Я пополощу. Ромашкой.
Ночью она не спала. Боль в зубе стала невыносимой. Она сидела на кухне, прижимая к щеке лед, завернутый в полотенце. Ромашка не помогала.
Именно в эту ночь, под аккомпанемент ноющего зуба, в Ирине что-то сломалось. Или, наоборот, — срослось. Тот самый стержень, который она давно не чувствовала.
«Ты не умеешь считать?» — бился в голове издевательский голос свекрови.
— Ах, не умею? — прошептала Ирина в темноту. — Ну что ж. Давай посчитаем, Анжела Игоревна.
Она давно не была «просто швеей». Работая с дорогими тканями и сложными клиентами, она научилась ценить точность. «Семь раз отмерь, один отрежь» — было ее профессиональным кредо. Люди думают, что шитье — это иголка да нитка. Нет. Шитье — это геометрия, сопромат и, прежде всего, — точный расчет. Ошибка в миллиметре на лекале — и дорогой итальянский шелк летит в мусор. Она научилась считать все.
И она начала «считать» свою семью.
Первым делом ей нужны были цифры. Она знала, где Антон хранит свои документы. В старом отцовском портфеле на антресолях. Дождавшись, когда все уйдут — Антон на работу, свекровь на свой «пенсионерский фитнес», — она достала портфель.
Пыль. Старые грамоты. И — о, удача! — трудовой договор. Она впилась глазами в цифры. Оклад. Премии. Надбавки за ненормированный день. Она быстро сложила цифры в уме. Выходило… выходило почти в два раза больше, чем озвучивала Анжела Игоревна на их «семейных советах».
«Мы живем скромно, сынок, твоя зарплата — всего сто тысяч…» — лгала свекровь.
Сто восемьдесят. Сто восемьдесят тысяч рублей «чистыми» падали на карту, которую Антон, как послушный теленок, отдал матери.
Ирина села на пол. Дыхание перехватило. Сто восемьдесят! Плюс ее «швейные» — тысяч сорок-пятьдесят в месяц. Итого — двести тридцать. И им не хватает на зубного?
— Куда? — прошептала она. — Куда уходят деньги?
Квартплата за их «трешку» — тысяч десять. Еда — ну, тридцать, даже с форелью. Секция Пашки, бензин для Антона (хотя «Мерседес» был служебный, и бензин, скорее всего, тоже оплачивался), кредиты…
Кредит на дачу.
Ирина достала свой старенький ноутбук. Ее «швейные» деньги по настоянию свекрови тоже переводились на ее карту. Но Ирина была не так проста. Последние полгода она завела «левый» счет. Клиентки, зная ее ситуацию (многие были в такой же), без проблем переводили часть оплаты наличными или на карту ее подруги. У Ирины была «заначка». Небольшая, тысяч семьдесят. Но это был ее фонд свободы.
Она начала искать. Дача Анжелы Игоревны. Элитный поселок под Подольском. Ирина нашла сайт поселка. Нашла форум.
«Соседи, кто-нибудь уже подключил газ к новому флигелю? Во сколько обошлось?» — такой вопрос висел в местной группе. И ответ от пользователя «Angela_Ig»: «Нам выставили триста тысяч. Грабеж! Но пришлось платить».
Триста тысяч. За газ.
Ирина пошла дальше. Она вспомнила, как свекровь обронила что-то про «надежный вклад». Она знала ее банк — тот, где свекровь проработала кассиром двадцать лет.
Она не была хакером. Но она была женщиной, доведенной до отчаяния.
Ей помогла двоюродная сестра Антона, Светлана. Светлана сама недавно со скандалом развелась и люто ненавидела «родственничков», которые «пьют кровь». Она работала в IT-поддержке одного крупного банка.
— Ир, прямого доступа к чужим счетам я тебе не дам, — сказала она по телефону, выслушав сбивчивый рассказ Ирины. — Это уголовка. Но… есть одна лазейка. Попробуй зайти в личный кабинет Антона на «Госуслугах».
— У меня нет пароля.
— А ты попробуй восстановить. СМС придет ему на телефон.
Вечером, когда Антон был в душе, Ирина взяла его телефон. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно по всей квартире. «Восстановить пароль». Код пришел. Через пять минут она была в его личном кабинете.
Выписка из Пенсионного фонда. Справка 2-НДФЛ.
Цифры подтвердились. Сто восемьдесят. Иногда с премиями — двести.
А потом она увидела то, что искала. В разделе «Налоги» висела информация о банковских счетах. На имя Антона был открыт только один зарплатный счет. Тот самый, что у матери.
А вот на имя Анжелы Игоревны… Ирина зашла в ее кабинет (пароль был записан у свекрови в блокноте «Рецепты», Ирина знала). И там, в разделе «Вклады», сияла цифра, от которой у Ирины потемнело в глазах.
Два миллиона триста тысяч рублей. Вклад «Накопительный», открытый полгода назад.
Ирина посчитала. Зарплата Антона за последние полгода минус их скромные расходы. Плюс ее «швейные». Цифры почти сходились.
Эта женщина, ее «вторая мама», просто брала их деньги. Деньги ее сына и ее невестки. И складывала на свой личный счет. А им рассказывала сказки про «минус в бюджете» и «дорогую зубную пасту».
Боль в зубе мгновенно прошла. Ее заменила другая боль — ледяная, острая ярость.
Она распечатала все. Справки 2-НДФЛ. Скриншот из личного кабинета Анжелы Игоревны с суммой вклада. Она положила бумаги в папку.
Она сходила к платному стоматологу. На ее «заначку». Оказалось — пульпит. Три приема, установка коронки. Тридцать тысяч рублей. Тридцать тысяч, которых «не было» в семье с доходом в двести тридцать.
Она больше не молчала. Она ждала. Ждала подходящего момента.
Момент настал через неделю. Воскресный обед. Анжела Игоревна была в прекрасном настроении — ей одобрили какой-то «экологический» проект на даче.
— …Представляете, будет свой прудик! С лилиями. Конечно, дорого, но… я же умею откладывать. Не то что некоторые. — Она сделала многозначительный взгляд в сторону Ирины. — Копейка рубль бережет. Это, Ирочка, основы финансовой грамотности.
Ирина медленно положила вилку.
— Да, Анжела Игоревна. Основы. Вы совершенно правы.
Свекровь удивленно моргнула. Такого покорного тона она не слышала давно.
— Вот и хорошо, что ты понимаешь, — снисходительно кивнула она.
— Я не просто понимаю. Я тоже решила заняться своей грамотностью. И посчитала, — Ирина улыбнулась. Холодной, чужой улыбкой. — Я тут как раз наткнулась на очень интересный документ.
Она достала из кармана фартука сложенный вчетверо лист. Ту самую справку 2-НДФЛ.
— Антон, — она повернулась к мужу. Он как раз тянулся за хлебом. — Скажи, пожалуйста, какая у тебя зарплата?
Антон поперхнулся.
— Ир, ну ты чего…
— Какая. У тебя. Зарплата? — повторила она, чеканя каждое слово.
— Мама же говорила… сто…
— Сто восемьдесят, Антон. — Ирина положила перед ним лист. — Вот. Официальная. «Белая». Сто восемьдесят тысяч рублей в месяц.
Антон уставился на бумагу. Анжела Игоревна окаменела.
— Откуда… — прошипела она. — Откуда ты это взяла?
— Это неважно, — Ирина достала второй лист. Скриншот вклада. — Важно вот это. Два миллиона триста тысяч рублей. На вашем личном счете, Анжела Игоревна. Вклад открыт полгода назад.
Антон перевел взгляд со справки на скриншот. Его лицо медленно бледнело.
— Мам? — тихо спросил он. — Что это?
— Это… это мои накопления! — взвизгнула Анжела Игоревна, пытаясь выхватить лист. — Мои! Я всю жизнь…
— Всю жизнь вы работали кассиром в банке! — голос Ирины набрал силу. Она встала. — Ваша пенсия — двадцать тысяч! Каким образом вы за полгода накопили два миллиона? У вас высшее экономическое, посчитайте!
— Да как ты смеешь! — свекровь тоже вскочила. — Ты, швея! В моем доме!
— В нашем доме! Который оплачивается из зарплаты моего мужа! — закричала Ирина. Это был не крик — это был рев, вырвавшийся из глубины души. Вся боль, все унижения, вся эта «паста по семьдесят девять рублей» — все было в этом крике.
— Антон, скажи ей! Скажи этой…
Но Антон смотрел на мать. И в его глазах больше не было сыновней любви. Там был холодный ужас осознания.
— Мам. Это… это наши деньги?
— Сынок, я… я для вас копила! На квартиру!
— На квартиру?! — рассмеялась Ирина. — Вы нам врали, что мы «в минусе»! Вы мне отказывали в деньгах на лечение зуба! У меня был пульпит! Я могла потерять зуб! А вы… вы копили? На дачу с прудиком?
— Не твоего ума дело! — зашипела Анжела Игоревна. — Я мать! Я лучше знаю, как распоряжаться деньгами моего сына!
— Хватит! — вдруг рявкнул Антон. Он ударил кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули. — Хватит, мама!
Свекровь осеклась. Она никогда не слышала, чтобы ее мальчик так кричал.
— Ира… — он посмотрел на жену. В его глазах стояли слезы. — Ира, прости меня.
Ирина смотрела на него. На сломленного, обманутого мужчину. И жалости не было. Была только холодная усталость.
— Антон, у тебя есть выбор. Прямо сейчас. — Она сняла фартук и бросила его на стул. — Либо ты остаешься здесь, со своей мамой и ее «накоплениями». Либо ты берешь сына, и мы уходим.
— Куда мы уйдем? — растерянно спросил он.
— Я сняла квартиру. — Это была полуправда. Она договорилась с подругой пожить у нее неделю. — На свою «заначку». На те деньги, которые я, «не умеющая считать», откладывала с каждого заказа.
— Ты… ты все спланировала? — Анжела Игоревна смотрела на нее с ненавистью.
— Я просто научилась считать, — ответила Ирина. — Я посчитала, сколько стоит мое достоинство. Оказалось — очень дорого. Гораздо дороже вашей форели.
Она пошла в комнату Паши.
— Собирайся, сынок. Мы едем в гости.
Антон сидел за столом. Анжела Игоревна плакала — громко, театрально, хватаясь за сердце.
— Сынок, не бросай меня! Она тебя обманет! Она…
Антон медленно поднялся. Он посмотрел на мать.
— Ты врала мне, мама. Ты врала нам всем. Ты обкрадывала меня.
Он прошел мимо нее, как мимо пустого места.
— Ира! — крикнул он в коридор. — Подожди меня. Я с вами.
…Через месяц они жили в съемной однокомнатной квартире. Антон перевел свою зарплатную карту в другой банк. Пароль от онлайн-кабинета знала только Ирина.
Был суд. Не по разделу имущества. Анжела Игоревна, испугавшись, что Ирина подаст иск о «неосновательном обогащении» (а Ирина проконсультировалась с юристом, и шансы были стопроцентные, так как все переводы с зарплатной карты Антона отслеживались), пошла на мировую.
Она вернула деньги. Не все, конечно. Упирая на то, что «тратила на внука». Но полтора миллиона она перевела на счет Антона.
Этого хватило на первый взнос по ипотеке.
В их новой, еще пахнущей краской кухне, Ирина сидела за ноутбуком. Она открыла таблицу в «Экселе». «Доходы», «Расходы», «Ипотека», «Накопления».
Антон вошел и обнял ее сзади, положив подбородок ей на плечо.
— Что делаешь?
— Считаю, — улыбнулась Ирина. — Учусь, так сказать, финансовой грамотности.
— Ты у меня самая умная, — прошептал он, целуя ее в висок. — Прости, что я был таким идиотом.
— Главное не то, что ты упал, Антон. Главное — что ты нашел в себе силы подняться, — сказала она серьезно. — Бороться можно и нужно всегда. Даже когда кажется, что все потеряно. Нельзя опускать руки. Никогда.
Она нажала «Enter». Цифры в таблице сошлись до копейки. Баланс был положительным. Не только в «Экселе». В ее жизни.
— Ирочка? Это ты? Здравствуй…
Голос в телефонной трубке был чужим, надтреснутым и таким тихим, что Ирине пришлось прижать телефон к уху, выключив шум воды. Она как раз мыла клубнику для Пашки.
— Да, это я. А кто это?
— Ты меня не узнала… Это Зинаида, соседка… Анжелы Игоревны. С пятого этажа.
Ирина замерла. Год. Целый год она не слышала этого имени в своем доме. После того, как они с Антоном съехали, забрав сына и полтора миллиона, которые суд обязал свекровь вернуть как «неосновательное обогащение», мир перевернулся. Теперь у них была своя квартира — да, в ипотеку на двадцать лет, в спальном районе у МКАДа, но своя. И свои правила.
— Зинаида… здравствуйте. Что-то случилось?
— Ой, Ирочка, случилось… — в голосе соседки послышались слезы. — Я уж не знала, кому звонить. У Анжелы твоей… Игоревны… совсем дела плохи. Я к ней за солью зашла, а она дверь не открывает. Я своим ключом (она мне оставляла, цветы поливать), а там… она лежит. На полу в коридоре. И смрад такой…
У Ирины похолодело внутри.
— Что с ней? «Скорую» вызвали?
— Вызвала, милая, вызвала… Давление. Сказали, микроинсульт был на ногах. Она… она, Ирочка… голодает. Я в холодильник заглянула, а там — мышь повесилась. Пусто! Только кефир просроченный. Она, как меня увидела, вцепилась мне в руку, как клещ. «Иру, — шепчет, — Иру позови. И Антошу. Помираю».
Ирина молча смотрела на раковину, полную сочной, дорогой клубники.
— Она не помирает, Зинаида. Она манипулирует, — холодно ответила Ирина.
— Да какой там манипулирует! — всплеснула руками (это было слышно в трубке) соседка. — Она же… ее обманули, Ира! Мошенники! Она дачу продала, а деньги каким-то аферистам отдала. У нее ни копейки нет! Она пенсию ждет, чтобы хлеба купить.
Ирина прикрыла глаза. Дачу. Ту самую, с прудиком и лилиями.
— Я… я поняла вас. Спасибо, что позвонили. Я передам мужу.
Она положила трубку. Руки мелко дрожали. Не от жалости. От гнева. Эта женщина была токсичной, как ртуть. Даже на расстоянии она умудрялась отравить ей вечер.
Вечером пришел Антон. Счастливый, он принес Пашке новую модель вертолета. Он покружил сына, поцеловал жену.
— Ну, как у вас дела, мои главные? Ир, а что с лицом?
Ирина села напротив него.
— Звонила твоя бывшая соседка. Зинаида.
Антон напрягся.
— Что-то с мамой?
— Она слегла. Говорит, был микроинсульт. Соседка нашла ее на полу. Говорит, она голодает.
Антон побелел.
— Как… голодает? А… а дача? Деньги?
— Она продала дачу. И все деньги, что у нее были, отдала мошенникам.
Антон опустился на стул. Вертолет выпал из его ослабевших рук.
— Боже мой… мошенники… Мама…
— Антон, — Ирина положила ладонь ему на плечо. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Но ты должен помнить, почему мы ушли.
— Ира! Она голодает! Она на полу лежала! Это же… это же мама! — он вскочил, схватил ключи от машины. — Я еду к ней.
— Я с тобой, — твердо сказала Ирина.
Дверь открылась с тем же противным скрипом.
Запах. Это было первое, что ударило в нос. Запах немытого тела, корвалола и… отчаяния.
Анжела Игоревна лежала на диване, укрытая старым пледом. Она не просто похудела — она усохла. Пергаментная кожа, впалые щеки. Но глаза… глаза были живые. Увидев их, она попыталась сесть.
— Антоша… Ирочка… приехали…
Антон бросился к ней.
— Мама! Мама, что случилось?
— Обманули, сынок, — прошептала она, и крупные слезы покатились по ее морщинам. — Я… я же как лучше хотела. Преумножить… Они сказали — «инвестиции». «Криптовалюта». Говорили, у меня же высшее образование, я должна понимать… я и поверила.
Ирина молча прошла на кухню. Она открыла холодильник. Пусто. Абсолютно. Только в дверце стояла начатая бутылка самой дешевой воды и лежал… тюбик зубной пасты. «Лесной бальзам». За семьдесят девять рублей.
Ирину качнуло. Это было слишком. Слишком жестокая насмешка судьбы.
Она вернулась в комнату. Антон сидел на краю дивана, обхватив голову руками.
— …продала дачу, — плакала Анжела Игоревна. — Думала, вложу, заработаю… и куплю Пашеньке квартиру. Вам помочь… А они… они пропали. И теперь… теперь мне звонят из банка. На мне долг, Антоша! Я, дура старая, еще и кредит взяла, чтобы «доложить»! Они сказали, так надо…
Ирина подошла к окну. Она смотрела на их бывший двор.
— Сколько? — тихо спросила она.
— Четыреста тысяч… — прошептала свекровь. — Квартиру… квартиру отберут.
— Мама, как ты могла? — простонал Антон. — Ты же… ты же финансист! Ты нас учила…
— Вот и доучилась! — взвизгнула Анжела Игоревна, и в ее голосе на миг прорезались старые, стальные нотки. — Доучилась! А вы… вы меня бросили! Одну!
— Мы вас не бросали! — отрезала Ирина, поворачиваясь. — Мы ушли от вас. Потому что вы нас обворовывали. Вы обкрадывали своего внука, Анжела Игоревна. Вы забирали деньги у своего сына. Судьба просто вернула вам долг. Только и всего.
— Ирочка, милая, прости! — свекровь поползла с дивана, пытаясь встать на колени. — Прости, дуру грешную! Я все поняла! Ты… ты была права! Не дайте пропасть… я же… я же бабушка Пашеньки…
Антон посмотрел на жену. В его глазах была мольба. Он был готов простить. Снова.
Ирина смотрела на эту жалкую, сломленную женщину. И впервые за этот год не чувствовала ни гнева, ни злости.
— Встаньте, — приказала она. — Не унижайтесь. Мы поможем.
Антон с облегчением выдохнул. Анжела Игоревна замерла, не веря.
— Но, — продолжила Ирина, и ее голос стал таким же твердым, как лекало, по которому она кроила дорогой бархат, — у меня есть условия.
Вечером в их новой кухне, пахнущей ванилью и той самой клубникой, шел тяжелый разговор.
— Ира, это… это же бесчеловечно! — Антон ходил из угла в угол. — Она же…
— Она — финансово недееспособный человек, — спокойно отвечала Ирина, занося цифры в свою «экселевскую» таблицу. — У нее высшее образование, но нет элементарных знаний о безопасности. Ты знаешь, что такое «финансовая пирамида»? Это когда тебе обещают доходность выше банковской в несколько раз, не гарантируя ничего. Это, Антон, основы. И твоя мама, бывший кассир банка, этого не знала. Или, что хуже, — знала, но жадность победила.
— Но… доверенность? Генеральная? С правом продажи квартиры? Ира, это…
— Это единственный выход. — Ирина повернула к нему ноутбук. — Смотри. Вот ее долг в банке. Четыреста тысяч. Плюс просрочки. Уже четыреста пятьдесят. Вот ее пенсия. Двадцать тысяч. Если мы будем гасить долг, она будет жить на что? На наши? А у нас ипотека. И Паша.
Она открыла калькулятор.
— Мы продаем ее «трешку». Она стоит, скажем, двенадцать миллионов. Мы гасим ее долг. Остается одиннадцать с половиной. Мы кладем эти деньги на вклад. На мое имя. И с процентов… нет. Не так.
Ирина задумалась.
— Мы не имеем права на ее деньги. Это будет то же самое, что делала она. Мы поступим… по-другому.
— Как? — с надеждой спросил Антон.
— Она переезжает к нам.
Антон опешил.
— Куда? У нас «двушка», Ира!
— Паша поживет с нами в спальне. А она — в его комнате. Ее квартиру мы продаем, гасим долг. Остальные деньги лежат на ее счете. Но доступ к этому счету — только у меня. По доверенности. Я буду вести ее бюджет. Так же, как она когда-то вела наш.
— Ира, она не согласится…
— Она согласится, — усмехнулась Ирина. — У нее нет выбора. Либо так, либо коллекторы и улица. А ты, — она посмотрела ему прямо в глаза, — если ты сейчас дашь слабину, если ты снова влезешь в это болото из жалости, — ты утопишь нас всех. Нашу семью. Пашу. Ты понял?
Антон смотрел на жену. На эту хрупкую женщину со стальным стержнем. Он подошел и обнял ее.
— Я понял. Делай, как считаешь нужным. Я… я верю тебе.
Через три дня Анжела Игоревна сидела в кабинете у нотариуса. Ирина и Антон сидели рядом.
— Анжела Игоревна, — строго говорила полная женщина-нотариус, — вы понимаете суть подписываемого документа? Это генеральная доверенность на имя Ирины Викторовны. Она дает ей право управлять и распоряжаться всем вашим имуществом, включая квартиру, с правом продажи, а также всеми вашими банковскими счетами и пенсией. Вы понимаете, что, по сути, передаете ей полный финансовый контроль?
Анжела Игоревна, чистая, отмытая Ириной, одетая в старый, но опрятный костюм, смотрела на стол.
— Понимаю, — тихо сказала она.
— Вы делаете это добровольно?
— Добровольно, — ее голос дрогнул.
Она взяла ручку. Ее рука тряслась.
— Ирочка, — прошептала она, — ты же…
— Я же не вы, Анжела Игоревна, — тихо, но так, чтобы слышал только она, ответила Ирина. — Я чужого не возьму. Подписывайте.
Ручка чиркнула по бумаге.
Началась новая жизнь. Квартиру продали быстро. Долг погасили. Оставшиеся одиннадцать миллионов легли на счет в банке.
Анжела Игоревна жила в маленькой, светлой комнате Пашки. Она была тихой. Слишком тихой. Она пыталась помогать по хозяйству, но Ирина мягко ее останавливала.
— Не нужно. Я сама. Вы лучше с Пашей уроки сделайте.
Настоящее «воспитание» началось через неделю.
— Анжела Игоревна, — сказала Ирина за ужином. — Я составила наш новый семейный бюджет. Я посчитала вашу долю за коммунальные услуги и питание. Она будет вычитаться из вашей пенсии.
Свекровь кивнула.
— Вот, — Ирина положила на стол купюру. — Это вам на неделю. Пятьсот рублей. На ваши личные нужды.
Анжела Игоревна посмотрела на пятисотрублевую купюру. Ту самую сумму, которую она когда-то швыряла Ирине на неделю на всю семью.
— Спасибо, Ирочка, — прошептала она.
Но главный урок был впереди.
В субботу Ирина вернулась из гипермаркета. Она, как обычно, молча разбирала сумки.
— Ирочка… — Анжела Игоревна мялась в дверях кухни. — А ты… ты не купила… конфет? «Птичье молоко»… я так люблю…
Ирина замерла, держа в руках пакет кефира. Того самого, «Домик в деревне». Она теперь всегда его брала.
Она медленно повернулась.
— Анжела Игоревна. «Птичье молоко» — это неоправданная трата. Это излишества. — Ирина говорила ровным, бесцветным голосом. — У нас в семье сейчас другие приоритеты. Мы откладываем Паше на летний лагерь. Сначала — необходимое.
Она достала из пакета плитку шоколада.
— Вот. Я купила вам «Аленку». По акции.
Анжела Игоревна смотрела на эту шоколадку. В ее глазах стояли слезы.
— И вот, — Ирина достала из кошелька длинный чек. — Возьмите, пожалуйста. Проверьте. Все ли я правильно посчитала. У вас же высшее экономическое. Вы в этом разбираетесь.
Она протянула ей чек.
И Анжела Игоревна сломалась. Она не взяла чек. Она закрыла лицо руками и зарыдала. Не так, как в тот день, когда притворялась умирающей. Она плакала горько, по-старушечьи, сотрясаясь всем телом.
— Прости… прости меня, Ира… За все… За пасту… за форель… за все! Я… я такая дура…
Ирина смотрела на нее. И лед в ее душе, тот самый лед, что сковал ее в ночь зубной боли, начал трескаться. Она подошла и… обняла свекровь. Неуклюже. Жестко.
— Хватит, — сказала она. — Хватит. Все в прошлом.
Антон, стоявший в коридоре и видевший эту сцену, смахнул слезу.
Жизнь не стала сказкой. Анжела Игоревна по-прежнему жила с ними. Ирина по-прежнему управляла ее счетами. Но что-то изменилось.
Однажды ночью Ирина, как обычно, сидела за швейной машинкой. Был срочный заказ. Она шила сложное вечернее платье из струящегося шелка.
Дверь тихо скрипнула. Вошла Анжела Игоревна.
— Не спится? — спросила Ирина, не отрываясь от строчки.
— Я… я смотрю, как ты шьешь. — Свекровь села на краешек дивана. — Это же… так точно. Каждый стежок. Ты ведь… ты как хирург. Одно неверное движение — и все испортишь.
— Шитье, Анжела Игоревна, — это не рюшечки, — повторила Ирина свою старую фразу, но уже без злости. — Это математика. И терпение. Нельзя обмануть лекало. Нельзя торопиться. Иначе ткань «поведет», и платье сядет криво.
— Как… как в жизни, да? — тихо спросила свекровь.
Ирина остановила машинку и посмотрела на нее.
— Как в жизни. Рано или поздно, все кривые швы вылезут наружу.
Анжела Игоревна кивнула.
— Ты… ты прости меня. Я ведь не со зла. Я… я боялась. Боялась нищеты. Всю жизнь ее боялась. Думала, деньги — это главное. Что они защитят. А они…
— Деньги — это просто инструмент, — сказала Ирина. — Как иголка. Ей можно сшить платье, а можно — уколоть до крови.
В ту ночь у Анжелы Игоревны поднялась температура. Сильный грипп. Она металась по кровати, кашляла.
Ирина ухаживала за ней. Она приносила ей бульон, меняла компрессы. Она не спала две ночи. Антон пытался ее подменить, но свекровь в полубреду звала только ее.
— Ирочка… не уходи… прости…
На третий день кризис миновал. Утром Ирина принесла ей чай с малиной.
— Пейте. Вам нужно много жидкости.
Анжела Игоревна села в постели.
— Спасибо, дочка…
Ирина поставила поднос ей на колени. И рядом с чашкой лежала… зубная паста. Дорогая. Для чувствительных десен. Та самая.
— Я видела, у вас десны кровоточат, — сказала Ирина, поправляя ей подушку. — Это хорошая паста. Помогает.
Анжела Игоревна посмотрела на этот тюбик. Потом на Ирину. Ее губы задрожали.
— Ира…
— Пейте чай, — мягко сказала Ирина. — Остынет.
Она вышла из комнаты. Она не простила. Нет. Такое не прощают. Но она… она поняла. И отпустила.
Прошло еще полгода. Анжела Игоревна окрепла. Она много гуляла с Пашей. Она научилась печь пироги — по-настоящему вкусные. А Ирина открыла небольшое ателье. Ее «заначка» и талант наконец-то нашли свое дело.
Однажды вечером, когда вся семья сидела за ужином, Антон, по своей новой привычке, весело спросил:
— Ну, шеф! Мы в этом месяце в «минусе» или «плюсе»?
Ирина улыбнулась, взглянув в свою тетрадь.
— Мы в «балансе», дорогой. В полном, заслуженном балансе.
Ее глаза встретились с глазами Анжелы Игоревны. Та робко улыбнулась и протянула ей кусок пирога.
— Попробуй, Ирочка. С капустой. Я… я по твоему рецепту считала. Кажется, все сошлось.
