Василий ушел на смену в шесть вечера. Поцеловал меня в макушку, как всегда, спросил, что на ужин. Я ответила — запеканка. Он кивнул, взял сумку и ушел. Обычный четверг. Я даже не обернулась.
Паша сидел в своей комнате, собирал что-то из конструктора. Слышала, как он бормочет себе под нос — то ли считает детали, то ли разговаривает с невидимыми героями. Я помыла посуду, вытерла стол. Часы на стене тикали мерно, монотонно. За окном уже темнело.
Телефон зазвонил в половине девятого.
Незнакомый номер. Я взяла трубку машинально, вытирая руки о полотенце.
— Алло?
— Здравствуйте, — голос был женский, спокойный, почти равнодушный. — Я жена вашего Василия.
Я замерла. Пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки.
— Простите, что?
— Я сказала, я — жена Василия, — повторила она, чуть медленнее, будто объясняла что-то очень простое. — Передайте ему, пожалуйста, чтобы забрал свои вещи. Здесь они мне не нужны.
У меня перехватило дыхание. Кухня вокруг будто поплыла — те же стены, тот же стол, но всё стало каким-то нереальным.
— Кто вы? Какая жена?
— Меня зовут Ольга. Мы с Васей живем вместе уже два года. Если не верите — могу фото выслать.
Голос оставался ровным. Даже холодным. Будто она обсуждала доставку мебели, а не разрушала чью-то жизнь.
Я опустилась на стул. Ноги подкосились сами собой.
— Это какая-то ошибка, — выдавила я. — Вы перепутали.
— Нет, — ответила она. — Сейчас вышлю вам фото. Разберетесь.
Гудки.
Я смотрела на телефон, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, ладони стали мокрыми. Что это было? Кто это?
Паша выглянул из комнаты.
— Мам, а ты не будешь со мной играть?
Я вздрогнула, быстро вытерла лицо ладонью.
— Чуть позже, солнышко. Доделай свою башню, хорошо?
Он кивнул и скрылся обратно.
Телефон вибрировал в руке. Сообщение. Фотография.
Я открыла — и всё внутри будто оборвалось.
На снимке Василий. Он стоит на кухне, в домашней футболке, которую я ему не покупала. За ним — чужая мебель, чужие обои. На столе — его кружка, та самая синяя, которую он якобы оставил на работе полгода назад.
Следующее фото: тапки у кровати. Его тапки.
Третье: он спит на диване, лицо повернуто к камере, одеяло сбилось.
Я уронила телефон на стол. Руки дрожали так, что не могла их остановить.
Это неправда. Не может быть.
Набрала Василию. Длинные гудки. Сбросил.
Написала: «Кто это звонил? Где ты?»
Ответ пришел через пять минут: «На смене. Чего тебе?»
— На смене, — прошептала я себе под нос.
Пальцы сами набрали снова.
Он взял на третий гудок, голос раздраженный:
— Марина, я работаю. Что случилось?
— Мне звонила какая-то женщина. Сказала, что она твоя жена.
Пауза. Слишком долгая.
— Что за бред? — наконец выдавил он. — Ты опять что-то выдумываешь?
— Она прислала фото! — голос сорвался на крик. — Ты на чужой кухне! Твои вещи!
— Марина, успокойся. Я не знаю, кто тебе звонил. Наверное, какая-то психованная. Я сейчас не могу разговаривать, потом обсудим.
— Василий…
Он уже сбросил.
Я сидела, уставившись в пустой экран. Тиканье часов стало оглушающим. Понимаете, я семнадцать лет прожила с этим человеком. Родила ему сына. И вот сижу на своей кухне, а мир рушится, и я даже не понимаю, как это остановить.
Паша снова выглянул.
— Мама, ты чего?
Я резко подняла голову, попыталась улыбнуться.
— Всё хорошо, малыш. Иди, поиграй еще чуть-чуть, ладно?
Он посмотрел на меня внимательно — так, как смотрят дети, когда чувствуют, что что-то не так, но не могут понять, что именно. Потом кивнул и ушел.
Я схватила телефон. Руки тряслись так, что еле попала по кнопкам. Открыла фото снова. Разглядывала каждую деталь. Пыталась найти подвох, монтаж, что угодно.
Но это был он. Мой муж. В чужом доме.
Набрала номер той женщины.
Она ответила сразу.
— Поняли уже? — спросила она тем же ровным тоном.
— Кто вы? — голос дрожал, несмотря на все усилия.
— Я же сказала. Ольга. Ваш Василий живет со мной два года. Приходит после смен. Иногда остается на выходные. Думала, вы в курсе, но, видимо, нет.
Я сглотнула. Во рту пересохло.
— Почему вы мне звоните?
— Потому что мне надоело, — в ее голосе появилась раздраженность. — Он мне обещал развестись. Сказал, что у вас всё формально. А теперь тянет. Вот я и решила ускорить процесс.
— Вы… вы серьезно?
— Абсолютно. Передайте ему: пусть забирает свои вещи к вам. Мне его хлам не нужен. И пусть определяется уже, где он жить будет.
Гудки.
Я сидела, глядя в стену. Всё внутри словно застыло. Два года. Он два года… А я что? Готовила ужины? Ждала с работы? Верила?
Телефон снова завибрировал. Свекровь.
Я не хотела отвечать. Но рука сама потянулась к трубке.
— Марина, — голос Галины Аркадьевны был встревоженным. — Что там у вас происходит? Василий мне не отвечает.
— Не знаю, — я говорила медленно, будто слова шли через вату. — Спросите у него.
— У меня такое ощущение, что ты что-то натворила, — теперь в голосе появилась привычная нотка укора. — Женщина должна уметь держать семью. А ты всегда такая… нервная.
Я молчала. Мне нечего было ответить.
— Ладно, поговорим позже, — бросила она и отключилась.
Я положила телефон на стол и зажмурилась. Я виновата? Это я во всём виновата?
Встала, прошла в спальню. Открыла шкаф. Его куртка висела на своем месте. Полезла в карманы — искала хоть что-то, хоть какое-то объяснение.
Нашла телефон. Старый, тот, которым он якобы не пользуется.
Включила.
Переписка с Ольгой. Фотографии. «Соскучился, милая». «Приеду к семи». «Ты самая лучшая».
Я опустилась на кровать. Руки сжимали телефон так сильно, что заболели пальцы.
Значит, правда. Всё правда.
Паша тихонько постучал в дверь.
— Мам?
Я подняла голову. Он стоял на пороге с плюшевым медведем в руках.
— Держи, — протянул он мне Мишку. — Не грусти, мама.
Я взяла игрушку, прижала к груди. Слезы сами покатились по щекам.
— Спасибо, солнышко. Иди, ложись спать, хорошо?
Он кивнул и ушел, оглянувшись напоследок.
Я сидела в пустой спальне, сжимая телефон и медведя, и впервые за все эти часы поняла: Я не могу оставить всё как есть. Не могу.
Встала. Подошла к шкафу. Достала сумку.
Начала складывать его вещи.
Руки дрожали. Каждая футболка, каждая пара носков — всё это было частью нашей жизни. Я гладила эти вещи, стирала, развешивала. А он… он просто жил в двух домах.
Телефон снова зазвонил. Василий.
Я взяла трубку.
— Марина, ты чего творишь? — голос был злым. — Мне тут женщина пишет, что ты ей звонила!
— Это она мне звонила, — ответила я тихо. — И прислала фото. Твои вещи. Твоя вторая жизнь.
— Это всё ерунда! Ты меня не слушаешь!
— Я нашла телефон, Вася. Переписку. Фотографии.
Молчание.
— Марина, давай поговорим нормально. Я сейчас приеду…
— Не надо, — перебила я. — Не приезжай.
— Что значит — не приезжай? Это мой дом!
— Нет, — голос стал жестче. — Больше нет.
Я сбросила звонок. Села на пол, прислонилась спиной к кровати. Понимаете, я всегда боялась остаться одна. Боялась, что не справлюсь. Что меня осудят. Что я недостаточно хороша. А теперь сижу вот так, и страшно. Но ещё страшнее — пустить его обратно.
Встала. Продолжила собирать вещи.
К полуночи всё было готово. Две сумки и чемодан. Я вытащила их в коридор, поставила у двери.
Потом достала телефон. Нашла объявление мастера, который меняет замки.
Написала: «Можете приехать завтра с утра?»
Ответ пришел быстро: «Могу через час. Ночной тариф».
Я согласилась.
Мастер приехал в половине второго. Молчаливый мужчина лет пятидесяти. Быстро снял старый замок, поставил новый. Ключи отдал мне.
— Спасибо, — сказала я.
Он кивнул и ушел.
Я закрыла дверь на новый замок. Прислонилась к ней лбом. Холодное дерево остужало горячую кожу.
Написала Василию: «Твои вещи у подъезда. Ключи не подойдут. Возвращаться сюда незачем».
Ответа не было.
Я вернулась в спальню. Легла поверх одеяла, не раздеваясь. Закрыла глаза.
Сна не было. Только тишина и мерное тиканье часов.
Утром Паша встал раньше обычного. Я услышала, как он шуршит на кухне. Поднялась, вышла.
Он сидел за столом с кружкой молока.
— Доброе утро, мама.
— Доброе утро, солнышко.
Он посмотрел на меня внимательно.
— А папа где?
Я села рядом, взяла его руку.
— Папа… папе пришлось уехать. По работе. Мы с тобой пока будем вдвоём, хорошо?
Он кивнул.
— Хорошо.
Я налила себе воды. Руки больше не дрожали.
В десять утра позвонил Василий.
Я не взяла трубку. Потом пришло сообщение: «Зачем ты так? Мы же могли по-человечески поговорить. Ты ненормальная».
Я удалила переписку.
Галина Аркадьевна позвонила днем.
— Марина, что происходит? Василий говорит, ты выставила его из дома!
— Да, — ответила я спокойно.
— Как ты могла?! Ты думала о ребёнке?
— Я как раз о нём и думала.
— Женщины должны быть умнее! В нашем возрасте семью не рушат!
— В нашем возрасте не обманывают, — сказала я и отключилась.
Вечером Василий приехал. Я услышала, как он поднимается по лестнице. Потом стук в дверь.
— Марина! Открой!
Я стояла в коридоре, прислонившись к стене.
— Марина, ты чего творишь?! Пусти меня!
Паша выглянул из комнаты со своим медведем. Прижался к дверному косяку.
— Всё хорошо, — сказала я ему тихо. — Иди к себе.
Он кивнул и скрылся.
— Марина! — Василий колотил в дверь. — Это мой дом! Я не для того работал, чтобы меня вышвырнули!
Я подошла ближе.
— Твои вещи внизу, — сказала я громко, чтобы он услышал. — Забери и уходи. Больше сюда не возвращайся.
— Ты с ума сошла! Я не позволю!
— Ещё один удар в дверь — и я вызову полицию.
Молчание.
Потом шаги вниз по лестнице.
Я выдохнула. Села на пол прямо в коридоре. Спина скользнула по стене. Руки повисли на коленях.
Понимаете, я не знала, что буду чувствовать. Думала — облегчение. Или, может, жалость. Но было просто… пусто.
Паша снова вышел. Сел рядом со мной, положил голову мне на плечо.
— Мама, а ты не уйдёшь?
Я обняла его.
— Нет, солнышко. Я никуда.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ольги: «Поздравляю. Теперь он ваш. Ненадолго, правда».
Я заблокировала номер.
Прошло три дня. Я ходила на работу, забирала Пашу из школы, готовила ужин. Обычные дела. Но всё казалось каким-то другим — будто я смотрю на свою жизнь со стороны.
Знакомая позвонила вечером. Мы иногда созванивались, обсуждали всякую ерунду.
— Слышала, у тебя что-то случилось? — спросила она осторожно.
— Да, — ответила я. — Развожусь.
— Ой… А он… ну, тот… с другой?
— С другой.
— И что теперь?
Я посмотрела в окно. За стеклом светило солнце, во дворе играли дети.
— Теперь живу, — сказала я просто.
На следующий день я шла с Пашей с площадки. Он бежал впереди, размахивая найденной палкой. Я брела следом, держа в руках пакет с продуктами.
Мимо прошла соседка. Поздоровалась натянуто, отвела глаза. Я знала — уже все обсуждают.
Но мне было всё равно.
Вечером, когда Паша заснул, я вышла на балкон. Прохладный воздух коснулся лица. Где-то внизу лаяла собака, скрипели качели.
Телефон завибрировал. Сообщение от незнакомого номера: «Это я, Василий. Марина, давай всё-таки поговорим. Я могу объяснить».
Я удалила сообщение, не читая до конца.
Вернулась в комнату. Легла. Закрыла глаза.
Впервые за неделю заснула без таблеток.
Утром Паша тянул меня за руку.
— Мам, пойдём мультик посмотрим вместе?
Я кивнула.
Мы сели на диван, он устроился рядом, прижался. Я обняла его, уткнулась носом в его волосы.
На экране что-то мелькало яркое, весёлое. Паша смеялся.
А я просто сидела и дышала.
Понимаете, справедливость — странная штука. Она не приходит с фанфарами. Просто в какой-то момент ты понимаешь: всё, что должно было случиться, случилось. Он остался с тем, что выбрал. А я — с тем, что не предала.
Через неделю увидела Василия у подъезда. Он стоял, курил, смотрел на окна.
Я прошла мимо с Пашей. Не обернулась.
Он окликнул.
Я остановилась. Обернулась.
— Что?
Он смотрел растерянно. Осунувшийся, небритый.
— Марина… можно поговорить?
— Нет, — ответила я.
— Хотя бы ради сына…
— Ради сына я и сделала то, что сделала.
Развернулась и пошла дальше.
Паша посмотрел на меня снизу вверх.
— А это был папа?
— Да.
— А почему мы не остановились?
Я сжала его руку.
— Потому что нам некогда.
Он кивнул и побежал вперед к качелям.
Я села на скамейку. Достала из сумки яблоко, откусила. Кисло-сладкое, хрустящее.
Солнце пригревало лицо. Паша кричал что-то с горки.
Телефон молчал.
Я допила воду из бутылки, откинулась на спинку скамейки.
Справедливость свершилась. Не так, как в кино. Без громких слов и эффектных сцен. Просто я выбрала себя. И сына. А всё остальное осталось там, за закрытой дверью.
Паша подбежал, сунул мне в руку одуванчик.
— Держи, мама.
Я взяла цветок, улыбнулась.
— Спасибо, солнышко.
Он снова умчался играть.
А я сидела, держала одуванчик и смотрела, как он качается на качелях.
И это было хорошо.
