— Чемодан не застегивается, потому что ты туда лыжные ботинки запихал поверх свитеров. У тебя всегда были проблемы с пространственным мышлением, Виталик.
Оксана стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди. Она не плакала, не кричала, даже голос не дрогнул. Внутри было пусто и гулко, как в спортзале после закрытия. Только легкое удивление: неужели это тот самый человек, с которым она прожила двенадцать лет? Этот суетливый мужчина с начинающей редеть макушкой и бегающими глазками, который сейчас пытался утрамбовать в старый кожаный кофр свою «новую жизнь»?
Виталий дернул молнию. Собачка жалобно хруснула и отлетела в угол коридора.
— Черт! — выругался он, пиная чемодан. — Даже сумки нормальной в этом доме нет. Всё, Ксюша, всё одноразовое. Как и наши отношения.
— Отношения были многоразовые, просто срок годности истек, — парировала Оксана. — Ты бы пакеты для мусора взял. Те, что на сто двадцать литров, черные. Они прочные. Как раз под твой гардероб.
Виталий выпрямился. На нем была его любимая рубашка в клетку, которую Оксана сама выбирала три года назад на распродаже. Сейчас пуговицы на животе натянулись — муж раздобрел на казенных харчах. Он работал заместителем начальника склада в логистическом центре. Должность звучная, зарплата средняя, зато амбиций — вагон.
— Ты можешь хоть раз без своего ехидства? — он вытер пот со лба. — Мы, между прочим, имущество делим. Серьезный момент. А ты стоишь, как надзиратель.
— А что тут делить? — Оксана прошла в комнату, села в кресло и закинула ногу на ногу. — Лыжи твои. Ботинки твои. Ноутбук, который ты в кредит брал и который я закрывала, — тоже забирай. Мне чужого не надо.
Виталий нервно хохотнул. Он прошелся по комнате, касаясь рукой стен, провел ладонью по спинке дивана, словно оценивая качество обивки.
— Лыжи… Ноутбук… Ты, Ксюш, меня за дурака не держи. Я, конечно, человек интеллигентный, скандалов не люблю. Но и уходить в одних трусах на мороз не собираюсь. Мы с тобой двенадцать лет жили. Бюджет общий был? Общий. Вложения были? Были.
Он остановился посреди гостиной и широко развел руками, обводя пространство.
— Квартира, Ксюша. Трешка. Центр, старый фонд, потолки три двадцать. Рыночная стоимость сейчас знаешь какая? Я на днях риелтору звонил, приценивался.
Оксана медленно подняла на него взгляд. В её глазах не было страха, только холодное любопытство, с каким энтомолог смотрит на жука, вдруг начавшего танцевать чечетку.
— И что риелтор?
— Сказал, миллионов восемнадцать, если быстро. Если подождать — двадцать. Делим пополам. Десять мне, десять тебе. Я благородно готов взять девять, учитывая, что ремонт тут, конечно, уже не свежий.
Оксана молчала. Тишина в комнате становилась плотной, вязкой. За окном шумел проспект, где-то сигналила машина, а здесь, в просторной гостиной с паркетом, который они циклевали пять лет назад, назревала буря. Но не та, где бьют посуду. А та, где рушатся судьбы.
— Какую квартиру ты делить собрался? — тихо спросила она. — Эту?
— Ну не соседскую же! — Виталий осмелел. Он почувствовал, что перехватил инициативу. — Я тут прописан? Прописан. Мы в браке ее покупали? В браке. Значит, совместно нажитое. По закону, Ксюша, по закону. Я уже и с мамой посоветовался, и с братом. Они подтвердят, сколько я сюда сил вложил. Плинтуса кто прибивал? Я. Люстру кто вешал? Я.
Оксана вдруг улыбнулась. Широко, но без тени веселья.
— Плинтуса, значит. И люстра.
— И не только! — Виталий начал загибать пальцы. — Я продукты возил? Возил. Коммуналку иногда платил? Платил. Я тут, между прочим, лучшие годы оставил!
— Какую квартиру ты делить собрался? Она на мои деньги куплена, — рассмеялась в лицо мужу Оксана. Смех был сухим, отрывистым, похожим на кашель.
Виталий поморщился, как от зубной боли.
— Ой, началось. «Мои деньги, мои деньги». Мы семья были! У нас все общее!
— Виталик, сядь, — приказала она. Тон был такой, что он невольно опустился на край дивана. — Давай я тебе напомню хронологию, раз у тебя память, как у рыбки гуппи.
Оксана встала и подошла к секретеру. Достала папку с документами.
— 2014 год. Умирает моя бабушка, Царствие ей Небесное. Оставляет мне дом в пригороде и однушку на окраине. Я продаю и то, и другое. Плюс снимаю все накопления, которые у меня были до свадьбы. И мы покупаем эту квартиру.
— Ну и что? — Виталий набычился. — Покупали-то уже в браке! Штамп в паспорте стоял! Значит, всё пополам. Любой суд скажет.
— А ты помнишь, Виталик, почему мы ее оформили на меня, а деньги я переводила со своего счета на счет продавца в один день с продажей бабушкиного наследства? — Оксана вытащила файл и бросила его на журнальный столик перед мужем. — И помнишь ли ты, какую бумагу ты тогда подписал у нотариуса, чтобы, цитирую, «твои кредиторы из-за старого бизнеса не наложили лапу на жилье»?
Лицо Виталия пошло красными пятнами. Он схватил бумагу. Это был брачный договор, составленный с немецкой педантичностью, в котором черным по белому было прописано: имущество, приобретенное на средства от продажи личного наследства одного из супругов, разделу не подлежит. А рядом — нотариальное согласие супруга, подтверждающее, что он не имеет финансовых претензий, так как в покупку не вложено ни копейки из общего бюджета.
— Это… это филькина грамота! — выпалил он, швыряя лист обратно. — Я тогда не читал! Ты меня обманула! Я был в стрессе, у меня коллекторы под дверью стояли!
— Ты был не в стрессе, Виталик. Ты был в долгах по уши из-за своих «гениальных» схем с перепродажей китайских запчастей. И я тогда спасла твою задницу, закрыв твои кредиты своими премиальными. Это, кстати, я тебе прощаю. Считай, плата за «плинтуса и люстру».
Виталий вскочил. Его трясло. План рушился. Надежный, как казалось, план, разработанный на кухне у его матери, Валентины Сергеевны, под чай с сушками. «Квартира общая, Витя, не дрейфь, половину отсудим, купим тебе студию, а на остальное машину обновишь», — науськивала мама.
— Ты не можешь так поступить! — его голос сорвался на фальцет. — Я здесь жил! Я здесь дышал!
— Дышал ты здесь бесплатно. И жил бесплатно. А теперь, будь добр, освободи помещение. У меня завтра клининг. Хочу вымыть этот дух жадности.
В прихожей зазвонил домофон. Резкий, противный звук разрезал напряжение.
— Кого еще черт принес? — прошипел Виталий.
Оксана подошла к трубке, посмотрела на экран.
— О, группа поддержки прибыла. Мама твоя. И брат Артем. Быстро они. Видимо, в машине сидели, ждали отмашки, чтобы начать выносить мебель.
Она нажала кнопку «Открыть».
— Зачем ты открыла?! — Виталий испугался. Одно дело — храбриться перед женой, другое — объяснять маме, что «операция Ы» провалилась.
— Пусть заходят. Пусть посмотрят документы. Чтобы потом не было сказок про то, как злая невестка ограбила сироту.
Через две минуты в квартиру ввалилась Валентина Сергеевна — женщина грузная, в плаще неопределенного цвета и с лицом, на котором вечное недовольство боролось с вечной же усталостью. За ней плелся Артем — младший брат Виталия, тридцатилетний лоботряс, который «искал себя» последние десять лет, в основном на диване у мамы.
— Что тут происходит? — Валентина Сергеевна даже не поздоровалась. Она сразу оценила обстановку: распахнутый чемодан, красное лицо старшего сына и спокойную, как удав, Оксану. — Витенька, она тебя бьет?
Оксана фыркнула.
— Валентина Сергеевна, проходите, не стойте в дверях. Обувь снимать не надо, все равно полы мыть. Виталик как раз собирался вам рассказать потрясающую новость про инвестиционную привлекательность данной недвижимости.
Свекровь прошла в комнату, по-хозяйски огляделась. Ее взгляд задержался на плазменном телевизоре.
— Мы решили, — начала она тоном, не терпящим возражений, — что телевизор Витя заберет. Он его выбирал. И стиральную машину. У вас их две? Нет? Ну, значит, эту. Тебе одной много стирать не надо.
— Мам, погоди, — Виталий дернул ее за рукав плаща. — Тут такое дело…
— Какое дело? Ты мужик или кто? — рявкнула мать. — Забирай свое! Мы с Артемом поможем спустить. Артем, бери коробки!
Артем вяло потянулся к стопке книг на полке.
— Книги положь на место! — голос Оксаны хлестнул, как кнут.
Артем отдернул руку.
— Слушайте меня внимательно, — Оксана встала так, чтобы видеть их всех троих. — Никакого раздела не будет. Квартира моя. Документы — вот. Хотите судиться — пожалуйста. Я найму такого адвоката, что вы еще и за моральный ущерб мне должны останетесь.
— Да как ты смеешь! — Валентина Сергеевна побагровела. — Мы тебя приняли как родную! Мы к тебе со всей душой! А ты… Крыса!
— С душой? — Оксана прищурилась. — Это когда вы, Валентина Сергеевна, просили меня оформить кредит на Артема, потому что ему банки не дают? Или когда вы жили у нас три месяца, пока у вас ремонт шел, и ни разу даже хлеба не купили?
— Мы семья! В семье счетов не ведут! — завизжала свекровь.
— Вот именно. Счетов не ведут, пока есть что брать. А как брать нечего — сразу «крыса».
Виталий стоял, опустив голову. Ему было стыдно, но не перед женой, а перед матерью — за то, что не оправдал надежд, не оказался «добытчиком», не смог отжать кусок пирога.
— Витя, скажи ей! — потребовала мать.
— Мам… Она права. Там бумаги. Брачный договор. Я подписал.
В комнате повисла тишина. Валентина Сергеевна переводила взгляд с сына на невестку. В ее голове рушилась картина мира, где ее Витенька — самый умный и хитрый, а все вокруг — просто ресурс.
— Ты… подписал? — прошептала она. — Ты что, идиот? (Она употребила слово покрепче, но смысл был тот же). Зачем?
— Тогда надо было… — промямлил Виталий.
— Вон, — тихо сказала Оксана.
— Что? — переспросил Артем, который уже присматривался к игровой приставке.
— Вон отсюда. Все трое. Виталик, вещи заберешь завтра. Я соберу в коробки и выставлю к консьержке. Сейчас — вон.
— Я никуда не пойду, пока не заберу свое! — взвизгнула Валентина Сергеевна. — Чайник! Чайник наш, мы дарили на годовщину!
Оксана молча прошла на кухню. Слышно было, как она гремит чем-то металлическим. Вернулась она с электрическим чайником в руках.
— Ловите, — и она кинула чайник Артему. Тот чудом поймал его, прижав к животу. — И подарок ваш, и карма ваша. А теперь — на выход. Или я вызываю наряд. У меня друг — майор в районном отделении, приедут быстро. Оформим как незаконное проникновение и попытку кражи имущества.
Слово «майор» подействовало магически. Валентина Сергеевна знала, что с властью шутки плохи, особенно когда рыльце в пушку (а у Артема были какие-то темные делишки с микрозаймами).
— Пойдем, сынок, — она величественно развернулась, подхватив полы плаща. — Бог ей судья. Отольются кошке мышкины слезки. На чужом несчастье счастья не построишь!
— Это точно, — согласилась Оксана. — Именно поэтому я и прекращаю спонсировать ваше счастье за свой счет.
Виталий задержался в дверях. Он посмотрел на жену. В этот момент он выглядел не злым, а каким-то помятым, жалким.
— Ксюх… А может… Может, попробуем? Ну, погорячились. Я маме объясню. Ты же знаешь, она сложный человек. Но мы-то с тобой…
Оксана смотрела на него и не видела мужчину. Она видела пустое место в клетчатой рубашке.
— Ключи на тумбочку, Виталий.
Он постоял еще секунду, надеясь на чудо. Потом медленно достал связку, положил на полированную поверхность. Металл звякнул. Это был звук финала.
Дверь захлопнулась.
Оксана осталась одна. Тишина в квартире изменилась. Она больше не была вязкой и угрожающей. Она стала чистой. Прозрачной.
Оксана подошла к окну. Внизу, у подъезда, три фигурки ожесточенно жестикулировали. Валентина Сергеевна тыкала пальцем в грудь Виталию, Артем курил в сторонке, прижимая к себе чайник.
Оксана достала телефон. Набрала номер.
— Алло, Паш? Да, это Оксана. Слушай, твое предложение насчет должности главбуха в филиале в Новосибирске еще в силе? Да? Отлично. Нет, муж не против. Мужа больше нет. Я согласна. Когда вылетать?
Она положила трубку. Оглядела комнату. Стены, паркет, люстра, которую вешал Виталий. Всё это было просто вещами. Камни, дерево, стекло.
— Надо будет сменить замки, — сказала она вслух. — И заказать пиццу. С анчоусами. Виталик их терпеть не мог.
Она пошла на кухню, впервые за много лет чувствуя, что дышит полной грудью. Воздух в квартире был ее собственным. И он был сладким, несмотря на то, что она не любила сладкое. Это был вкус свободы, приправленный легкой горечью опыта и ароматом предстоящей пиццы с анчоусами.
Жизнь, вопреки расхожему мнению, не заканчивалась разводом. Иногда она с него только начиналась. Особенно, если квартира куплена на твои деньги.
