Конец был предопределен с самого начала. Не в смысле судьбы или рока, а в смысле той чудовищной, выверенной расчетливости, с которой они действовали. Я шла домой, и каждый шаг отдавался в висках тяжелым, тупым звоном. Подошвы прилипали к асфальту, словно город превратился в гигантскую липкую ленту, пытающуюся удержать меня, не пустить обратно в ту жизнь, которую я сама же и разрушила. Всего несколько часов назад я разрушила ее во имя любви. Теперь же я понимала: любви не было. Была лишь удобная позиция, которую я занимала.
Дверь в нашу – мою? – квартиру была не заперта. Это была первая странность. Андрей всегда бдил безопасность, вечно ворчал о дрянных китайских замках, которые я когда-то выбрала, пытаясь сэкономить. Я вошла, и запах ударил в нос – терпкий, знакомый дух духов моей свекрови, Галины Петровны. Он витал в прихожей, смешиваясь с запахом борща, который я не варила.
Сердце екнуло, предчувствуя недоброе. Я сбросила туфли и прошла в гостиную. И замерла на пороге.
Моя свекровь, прямая, как штык, с высокой седой прической, уложенной волнами, раскладывала свои вещи в серванте, где еще вчера стояли мои хрупкие фарфоровые безделушки, привезенные мамой из путешествий. Мамин сервиз с синими незабудками был аккуратно сложен в картонную коробку в углу. На диване, на моем месте, лежала знакомая вязаная кофта Галины Петровны.
– Галина Петровна? – выдавила я. Голос сорвался на шепот.
Она обернулась. Ее лицо, обычно поджарое и строгое, сейчас сияло странным, торжествующим спокойствием.
– О, Вероника, вернулась. – Она не назвала меня Никой, как все. Только полным, официальным именем, которое, как я всегда чувствовала, ей не нравилось. – Мы как раз размещаемся.
«Мы». Я перевела взгляд на сына. Моего мужа. Андрей стоял у окна, спиной ко мне, будто разглядывая вечерний город. Его плечи были напряжены.
– Андрей? Что происходит? – спросила я, и в голосе уже слышалась паника.
Он медленно повернулся. Его лицо, обычно такое любимое, такое родное, было маской. Ни тени раскаяния, ни тени той боли, что была в его глазах утром, когда он, бледный, трясущимися руками, рассказывал мне, как на пустой ночной дороге его машину занесло, и он снес остановку. К счастью, там никого не было. К несчастью, были камеры.
– Вероника задает вопрос, сынок, – мягко произнесла Галина Петровна, вытирая пыль с хрустальной вазы, которую принесла с собой.
Андрей вздохнул, будто делал что-то очень неприятное, но необходимое.
– Ника, все будет не сразу понятно. Но ты должна понять. Ты взяла на себя вину. Ты призналась, что была за рулем. Тебе грозит срок. Лишение прав, конечно, но главное – уголовная статья. До пяти лет.
– Я знаю, что мне грозит! – выкрикнула я. – Я сделала это для нас! Для тебя! Ты же говорил, что не переживешь тюрьмы, что твоя карьера рухнет! Ты умрешь там!
– Видишь, какая она истеричная, – равнодушно констатировала свекровь. – Судья сразу поймет, что на такое способна.
Я уставилась на Андрея, не веря своим ушам.
– Что… что ты несешь?
– Я несу факты, Ника, – его голос стал тверже, в нем зазвучали металлические нотки, которых я раньше не слышала. – Ты была за рулем. Ты призналась. У тебя заберут права. И скорее всего, посадят. А сидеть тебе долго. Квартира, как ты знаешь, приватизирована на нас двоих. Но если один из собственников осужден к лишению свободы и не может нести расходы… второй собственник может выкупить его долю по рыночной стоимости. А так как ты сидеть будешь, а денег у тебя нет… Квартира станет моей. А потом… нашей. Маме нужен уход, а здесь просторно.
Воздух вылетел из моих легких. Комната поплыла перед глазами. Я схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. Это был сон. Кошмар. Самый страшный в моей жизни.
– Ты… ты подставил меня? – прошептала я. – Это была ловушка?
– Не будь мелодраматичной, Вероника, – сказала Галина Петровна, усаживаясь в мое кресло. – Это просто логичное развитие событий. Сынок сказал, что тебя посадят, и квартира теперь будет нашей. Мы просто… готовимся к этому.
«Сынок сказал». Эти слова прозвучали как приговор. Он все ей рассказал. Сразу. Еще до того, как я поехала в полицию брать его вину на себя. Они все обсудили. Просчитали.
– Ты знал, – обратилась я к Андрею, и мой голос налился ледяной яростью. – Ты знал, что предложу я? Ты спланировал это?
Он отвернулся, снова глядя в окно. – Ты сама предложила. Я лишь… не стал отговаривать.
Вот так. Просто. Цинично. Он воспользовался моей любовью, моей готовностью пожертвовать собой ради него, как дурочка из дешевого романа. И все это время… все это время он и его мать видели во мне не жену и невестку, а временную жилицу, которую в нужный момент можно вышвырнуть, прибрав к рукам ее жилье.
Галина Петровна вздохнула с преувеличенной жалостью.
– Не принимай так близко к сердцу, милая. В тюрьме тебе дадут крышу над головой. А здесь я присмотрю за твоими вещами. Что-то, может, и выбросим. Старый хлам.
Я смотрела на них – на сына, предавшего жену, на мать, которая вырастила такого сына и теперь пожинала плоды. Во рту стоял вкус пепла и железа. Я чувствовала, как во мне что-то ломается, рушится, умирает. Но вместе с этим, сквозь острую, режущую боль, пробивалось что-то другое. Холодное. Твердое. Беспощадное.
Вы еще ответите за вашу подлость.Я ушла громко хлопнув дверью.Подруга приютила меня на время.Но ушла я не просто так.Через несколько недель я вернулась.
И вошла в квартиру.
Я медленно, с невероятным усилием,вошла в свой дом.Мои ноги больше не дрожали.
– Как трогательно, – произнесла я, и мой голос прозвучал на удивление ровно и спокойно. – Вы все так красиво распланировали. Учесть учли все. Кроме одной мелочи.
Андрей обернулся, нахмурившись. Галина Петровна перестала укладывать салфетки в серванте.
– Какой мелочи? – спросил он, и в его тоне впервые зазвучала тревога.
Я не спеша подошла к столу, на который с утра, перед уходом, бросила свою сумку. Ту самую сумку, с которой я пошла в полицию. Я расстегнула ее и вынула не один, а два конверта. Один – тот самый, с копией моего «признания», который они, очевидно, ждали увидеть. Второй – плотный, серый, с гербовой печатью на клапане.
Я бросила серый конверт на стол перед Галиной Петровной. Он шлепнулся с глухим, весомым звуком.
– Кроме этих бумаг, – сказала я.
Галина Петровна с подозрением посмотрела на конверт, потом на меня. Андрей шагнул ближе.
– Что это? – спросил он резко.
– Открой и узнаешь, сынок, – я позволила себе усмешку.
Он схватил конверт, разорвал его и вытащил несколько листов. Я наблюдала, как его лицо менялось. Сначала недоумение, потом недоверие, затем медленное, ужасающее понимание. Руки его задрожали.
– Это… это что? – прошептал он.
– Что там? – встрепенулась Галина Петровна, вставая. – Что она принесла?
– Экспертиза, – четко проговорила я. – Независимая автотехническая экспертиза. Заказана и оплачена мною две недели назад. По следам торможения, по распределению осколков, по данным с камер. Эксперты однозначно устанавливают, что за рулем была не я. Был ты. И не просто ты. Ты был пьян.
В комнате повисла гробовая тишина. Ее нарушил только тихий стон Галины Петровны.
– Не может быть… – выдавил Андрей, листая страницы. – Ты не могла… Когда?
– Когда? – я рассмеялась, и смех прозвучал дико и горько.
Я сделала паузу, давая им осознать.
– Я наняла частного детектива. Он поехал на ту остановку. Нашел свидетеля, который видел, как «моя» машина уехала с места ДТП. Он запомнил первые три цифры номера. Твои цифры. Все это время, пока ты разыгрывал из себя несчастного жертву обстоятельств, я собирала против тебя улики.Я ждала, признаешься ли ты сам.Но тебя все устроило.
– Но ты… ты же пошла в полицию! Ты взяла вину на себя! – закричал Андрей, и в его голосе зазвенела истерика.
– Да – холодно ответила я.Я пошла в полицию, и дала показания против себя.Но теперь все изменилось.Ты не оценил моей жертвы.И я больше не хочу отвечать за чужой мерзкий поступок.И теперь я принесла результаты экспертизы. И заявление о ложном доносе, который ты собирался совершить, подговорив меня взять твою вину на себя. Твое признание, Андрей, я записала на диктофон. Утром. Когда ты так трогательно умолял меня о помощи.На всякий случай.И вот этот случай настал.
Я вынула из кармана маленький диктофон и положила его на стол рядом с экспертным заключением.
– Ты… ты стерва! – прошипела Галина Петровна. Ее лицо исказилось гримасой ненависти. – Ты подставила собственного мужа!
– Нет. Я просто перестала быть его дурочкой. И твоей. Вы хотели меня посадить? Что ж, теперь очередь за вами. Ложный донос, попытка скрыть настоящее преступление, оставление места ДТП, вождение в нетрезвом виде… Думаю, тебе, Андрей, светит куда больше, чем пять лет. А ты, Галина Петровна, как соучастница…
Я не договорила. Этого было достаточно.
Андрей издал странный, сдавленный звук и рухнул на колени. Бумаги выскользнули из его рук и разлетелись по полу.
– Ника, прости… я не думал… мы просто… мама сказала… – он зарыдал, судорожно всхлипывая, как маленький мальчик.
– Встань, Андрей! – крикнула Галина Петровна, но ее голос дрожал. Вся ее надменность, вся уверенность испарились, оставив лишь испуганную, постаревшую женщину. – Это блеф! Она не сможет ничего доказать!
– Все уже доказано, – возразила я. – Копии всех документов и запись уже у моего адвоката. И в полиции. Они должны приехать за тобой, Андрей, с минуты на минуту. По закону, я как потерпевшая – да, именно так, ведь ты попытался возложить на меня свою вину – имею право потребовать компенсацию. И я потребую. Твою долю в этой квартире. Чтобы вы с мамой могли наконец съехать. Вам ведь вдвоем нужно не так уж много места. Например, в маминой однушке на окраине.
Галина Петровна ахнула, как будто ее ударили ножом. Эта квартира, просторная, светлая, в престижном районе, была ее заветной мечтой. Мечтой, ради которой она, видимо, и вырастила сына-манипулятора, готового на все.
Раздался резкий, настойчивый звонок в дверь.
Я посмотрела на них – на сына, рыдающего в позоре на полу, на свекровь, бессильно сжавшую кулаки. В их глазах читался животный, панический ужас. Та самая истерика, которую они готовили мне, обрушилась на них самих.
– Кажется, это к вам, – тихо сказала я и пошла открывать дверь.
Я шла, и каждый шаг был легким. Я не чувствовала ни боли, ни торжества. Лишь ледяное, безразличное спокойствие. Дверь распахнулась. На пороге стояли два сотрудника полиции.
– Вероника Сергеевна? Мы по вашему заявлению.
– Проходите, – я отступила, пропуская их в гостиную. – Обвиняемый Андрей Валерьевич и его соучастница Галина Петровна уже здесь. Они вас ждут.
Я отошла к окну, на то самое место, где стоял Андрей несколько минут назад. Я не смотрела на то, что происходило за моей спиной – на чтение прав, на беспомощные оправдания Галины Петровны, на то, как надевают наручники на запястья моего мужа. Я смотрела на город, на зажигающиеся огни. Они казались мне сейчас не точками чужого счастья, а маяками. Моими маяками.
Я осталась одна. В тишине. Свободная. С разбитым сердцем, но с непоколебимой волей. Они думали, что играют со слабой, наивной женщиной. Они ошиблись. Они разбудили во мне ту самую стерву, которой так испугались. И теперь им предстояло иметь дело именно с ней.
