– Катенька, ну кто же так режет лук в салат? Кубики должны быть микроскопическими, чтобы они таяли на языке, а у тебя целые булыжники! – Галина Петровна демонстративно поджала губы и, не дожидаясь ответа, потянулась к разделочной доске, намереваясь отобрать у невестки нож.
Катя глубоко вздохнула, стараясь, чтобы этот вздох не прозвучал слишком громко и раздражённо. На часах было всего лишь два часа дня, тридцать первое декабря только вступало в свои права, а голова у неё уже гудела так, словно куранты пробили двенадцать раз прямо у неё в висках.
– Галина Петровна, я режу так, как любит Дима, – мягко, но твёрдо ответила она, слегка отодвигая доску от цепких рук свекрови. – И потом, это не оливье, это для маринада к мясу. Там всё равно всё растушится.
– Растушится, скажешь тоже! – фыркнула свекровь, поправляя накрахмаленный фартук, который привезла с собой. – Культура приготовления пищи должна быть во всём. Я вот всегда говорила: каков порядок на доске, таков и в семье. А у тебя, милая, вечно какой-то хаос.
Катя промолчала. Она знала, что отвечать бесполезно. Галина Петровна приехала к ним «помогать» с самого утра, хотя её приглашали к семи вечера, уже за накрытый стол. «Не могу же я бросить детей в такой ответственный день! У тебя, поди, конь не валялся!» – заявила она с порога, внося в квартиру запах мороза и своей фирменной «Красной Москвы».
Дима, муж Кати, в этот момент малодушно ретировался в гостиную, якобы проверять гирлянды на ёлке, оставив жену один на один с ураганом по имени «Мама».
На кухне царила предпраздничная суета. На плите булькал овощной отвар, в духовке томились коржи для торта, на столе громоздились банки с горошком, кукурузой и маринованными огурчиками. Катя обожала этот день. Обычно она включала старые советские комедии, наливала себе бокал лёгкого вина и творила, пританцовывая под «Иронию судьбы». Но сегодня магия рушилась на глазах.
– Так, а это что такое? – Галина Петровна уже инспектировала содержимое холодильника, бесцеремонно двигая кастрюли. – Катя! Ты что, купила майонез «Провансаль» в мягкой упаковке? Я же тебе сто раз говорила: только в стекле! В пластике он окисляется и вкус становится прогорклым. Испортишь весь стол!
– Галина Петровна, это обычный майонез, свежий, дата производства вчерашняя. Ничего не испортится.
– Ой, всё, не спорь с матерью. Я жизнь прожила. Дима, сынок! – крикнула она в коридор. – Сходи в магазин, купи нормальный майонез, а то жена твоя нас отравить решила под бой курантов.
Дима появился в дверях, виновато улыбаясь.
– Мам, ну какой магазин? Там очереди километровые сейчас. Нормальный майонез, мы всегда такой берем.
– Вот потому у тебя и изжога постоянно! – безапелляционно заявила мать. – Ладно, если вам всё равно, что есть, я умываю руки. Но в свой оливье я этот суррогат класть не позволю. Я с собой баночку домашней сметаны прихватила, лучше ей заправлю.
– Галина Петровна, – Катя почувствовала, как внутри начинает закипать раздражение. – Мы договаривались, что меню составляю я. Я готовлю утку с яблоками, салат с креветками и наш любимый мясной пирог. Оливье будет, но по моему рецепту, с куриной грудкой и свежим огурцом. Никакой сметаны.
Свекровь замерла посреди кухни, словно громом поражённая. Она медленно повернулась к сыну, и в её глазах читалась вселенская скорбь.
– Слышал, Дима? Матери слова не дают сказать. Сметану мою, деревенскую, отвергают. А я, между прочим, специально на рынок ездила, выбирала, чтобы жирненькая была, вкусная. А тут – креветки! Кто же на Новый год креветки ест? Это же баловство одно, никакой сытости. Мужику мясо нужно, картошка, салат плотный!
– У нас будет утка, мам, – робко вставил Дима.
– Утка! – передразнила Галина Петровна. – Сухая она у неё будет, как пить дать. Утку надо уметь готовить. Катя, ты её в чём мариновала?
– В апельсиновом соке с мёдом и специями.
Свекровь всплеснула руками и закатила глаза.
– Ну всё, пропала птица. Сладкая будет, как десерт. Кто ж мясо с мёдом мешает? Это всё ваши интернеты! Нормальные люди солью натирают, чесночком, перчиком, да в рукав! Апельсины… Тьфу!
Она решительно подошла к раковине, отодвинула Катю бедром – манёвр был отработан годами – и включила воду.
– Давай сюда свою утку. Смывать будем это безобразие, пока не поздно. Сейчас чеснока надавим, майонезом обмажем, хоть спасем продукт.
Катя стояла, глядя на спину свекрови, и чувствовала, как дрожат руки. Это была её утка. Она мариновала её сутки, подбирала специи, представляла, какая красивая, золотистая корочка получится. И теперь всё это собирались смыть под струёй хлорированной воды и замазать дешёвым майонезом (тем самым, который пять минут назад был назван отравой, но для спасения утки вдруг сгодился).
– Не надо, – тихо сказала Катя.
– Что не надо? – не оборачиваясь, спросила Галина Петровна.
– Не надо трогать утку. Отойдите от раковины, пожалуйста.
Голос Кати прозвучал настолько холодно и чуждо, что даже Дима перестал теребить мишуру. Галина Петровна выключила воду и медленно повернулась.
– Ты как со мной разговариваешь, деточка? Я тебе помочь хочу, чтобы перед гостями не позориться.
– У нас не будет гостей, только мы втроём. И мне не стыдно за мою кухню. Я готовлю вкусно, Диме нравится. Если вы хотите помочь – пожалуйста, нарежьте хлеб. Или накройте на стол в гостиной. Но к плите не подходите. Это моя кухня.
Лицо свекрови пошло красными пятнами. Она вытерла мокрые руки о фартук, да так энергично, словно хотела стереть с них само присутствие в этом доме.
– Вот как? Значит, я теперь тут обслуга? Хлеб резать? А к святая святых меня не допускают? Дима! Ты слышишь, как она мать унижает? Я к вам со всей душой, с опытом своим, с подарками… А меня – вон из кухни?
Дима мучительно поморщился. Он ненавидел эти моменты. Ему хотелось, чтобы все жили дружно, чтобы мама улыбалась, а жена была довольна. Но он, как никто другой, знал характер своей матери.
– Мам, ну Катя правда сама справляется. Ты лучше отдохни, телевизор посмотри. Там «Кавказская пленница» начинается.
– Не нужен мне телевизор! – взвизгнула Галина Петровна. – Я не для того к сыну ехала, чтобы в ящик пялиться! Я хочу участвовать! Хочу, чтобы праздник был нормальный, человеческий! А не эти ваши… креветки с апельсинами!
Она вдруг схватила миску с уже нарезанным Катей салатом – тем самым, с курицей и свежим огурцом.
– Вот это что? Это же преснятина! Сюда надо колбасы копченой добавить, для аромата! У меня есть с собой, краковская!
И прежде чем Катя успела среагировать, Галина Петровна выхватила из своей бездонной сумки палку колбасы, отломила кусок и начала крошить его прямо руками в изящно нарезанный салат.
Для Кати это стало последней каплей. Время словно замедлилось. Она видела жирные куски колбасы, падающие в её идеально сбалансированное блюдо, видела торжествующее лицо свекрови, которая «спасала» праздник.
– Уходите, – сказала Катя.
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как в гостиной из телевизора Шурик кричит что-то про птичку.
– Что? – переспросила Галина Петровна, замерев с куском колбасы в руке.
– Уходите из моей кухни. И, наверное, вообще из квартиры. Прямо сейчас.
– Катя! – ахнул Дима. – Ты чего? Новый год же…
– Именно, Дима! Новый год! – Катя повернулась к мужу, и в её глазах стояли злые слёзы. – Я весь год ждала этот вечер. Я планировала, я старалась. Я хотела, чтобы нам было хорошо, уютно и вкусно. А твоя мама за два часа превратила мой праздник в балаган. Она критикует каждое моё движение, она портит продукты, она лезет везде, куда её не просят. Я больше не могу. Либо она уходит и мы встречаем праздник вдвоем, либо я ухожу к подруге, а вы остаетесь тут с краковской колбасой и майонезным гусем. Выбирай.
Дима переводил взгляд с жены на мать. Галина Петровна, осознав, что ситуация вышла из-под контроля, решила применить своё главное оружие – здоровье.
Она схватилась за сердце, картинно охнула и тяжело опустилась на табуретку.
– Ох… сердце… Закололо… Довела… Родную мать выгоняет… В такой день… Сынок, воды…
Дима метнулся к графину, но Катя осталась стоять неподвижно. Она слишком хорошо знала этот спектакль. «Сердечный приступ» случался ровно каждый раз, когда Галине Петровне в чем-то отказывали.
– Не надо воды, Дима. Таблетки у неё в сумочке, она всегда их носит, но никогда не пьет, потому что давление у неё, как у космонавта. Я видела её медкарту, когда возила в поликлинику месяц назад.
Галина Петровна перестала охать и посмотрела на невестку с неприкрытой ненавистью.
– Ты… Ты жестокая, бессердечная эгоистка! – прошипела она, резко выпрямляясь. – Я знала, что ты мне никогда не нравилась! Я Диме говорила: не бери её, она тебе не пара! Холодная, надменная!
– Мама, хватит! – вдруг громко сказал Дима. Он поставил стакан с водой на стол так, что вода выплеснулась.
Обе женщины удивленно посмотрели на него. Обычно он молчал.
– Хватит, мама. Катя права. Это наш дом и наша кухня. Мы пригласили тебя как гостя, а ты ведешь себя как… как инспектор санэпидемстанции.
– Дима! Ты идешь у неё на поводу?! У этой…
– Не смей оскорблять мою жену, – голос Димы дрожал, но звучал твёрдо. – Катя старалась. Она готовила то, что люблю я. А ты пришла и всё обесценила. Салат испортила. Нервы испортила.
– Да я же как лучше хотела! – воскликнула Галина Петровна, понимая, что теряет союзника.
– Нет, мам. Ты хотела как по-твоему. Это разные вещи. Пожалуйста, собери вещи. Я вызову тебе такси.
Галина Петровна встала. Её лицо из красного стало белым. Она поняла, что проиграла. Впервые за много лет её сын выбрал не её сторону.
– Не надо такси, – процедила она сквозь зубы. – Я на автобусе доеду. Гордая. Но ноги моей в этом доме больше не будет. И не звоните мне, когда разводиться будете! А вы будете, с таким-то характером у жены!
Она сорвала с себя фартук, швырнула его на стул и вышла в коридор. Слышно было, как она гремит вещами, громко вздыхает и бормочет проклятия. Катя не вышла её провожать. Она стояла у окна, глядя на падающий снег, и пыталась успокоить дыхание. Дима вышел к матери.
– Мам, ну куда ты на автобус, давай отвезу…
– Не прикасайся ко мне! – донесся голос свекрови. – Предатель! Воспитывала, ночей не спала, а он… на бабу променял!
Хлопнула входная дверь. Наступила тишина. Такая плотная и вязкая, что, казалось, её можно резать ножом.
Дима вернулся на кухню. Он выглядел постаревшим лет на пять. Подошел к Кате сзади, обнял её и уткнулся носом в макушку.
– Прости меня, – тихо сказал он. – Я должен был остановить её раньше.
Катя развернулась в его объятиях и прижалась щекой к его груди.
– Всё хорошо. Спасибо тебе. Правда, спасибо.
– И что теперь делать будем? – Дима кивнул на испорченный салат.
Катя посмотрела на миску, где нежные кубики огурца и курицы тонули в жирных ошметках краковской колбасы, и вдруг рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, и вот уже они оба хохотали до слёз, снимая напряжение последнего часа.
– Салат мы выбросим, – решительно сказала Катя, вытирая слёзы. – У нас есть еще ингредиенты. Нарежем новый, вместе. Ты будешь резать, а я буду командовать. Согласен?
– Есть, мой генерал! – Дима шутливо отдал честь. – А утку будем мыть?
– Нет! Утку я спасла, она её не тронула. Так что будет у нас «утка по-Катински», а не «гусь в майонезе».
Они включили музыку погромче и принялись за работу. В четыре руки дело пошло быстро. Дима резал огурцы (кстати, довольно крупно, но Катя мудро промолчала), Катя колдовала над соусом. Они дурачились, пробовали еду друг у друга с пальцев, целовались, перемазанные мукой. Атмосфера в доме чудесным образом очистилась, словно вместе со свекровью из квартиры ушел тяжелый, затхлый воздух.
Утка получилась божественной – с золотистой корочкой, сочная, с тонким ароматом цитруса. Никакого майонеза, никакого чеснока.
Ближе к одиннадцати они накрыли стол в гостиной. Свечи, красивые салфетки, хрусталь. Всё было так, как мечтала Катя.
– Слушай, – вдруг сказал Дима, открывая шампанское. – А как она там? Одна всё-таки.
Катя замерла с вилкой в руке. Злость уже прошла, осталось лишь легкое чувство неловкости. Всё-таки Новый год – семейный праздник.
– Позвони ей, – сказала Катя. – Поздравь. Только не приглашай обратно, прошу тебя.
Дима кивнул и набрал номер матери. Гудки шли долго. Наконец трубку сняли.
– Алло, мам? С наступающим тебя! Ты как, добралась?
Катя не слышала, что отвечали на том конце провода, но видела, как меняется лицо мужа. Он слушал, кивал, потом вздохнул.
– Я понял, мам. Хорошо. Нет, мы не подавились. И тебе здоровья. Пока.
Он положил телефон на стол.
– Что сказала? – спросила Катя.
– Сказала, что празднует с телевизором, потому что он, в отличие от неблагодарных детей, её не предает. Что на столе у неё шпроты и хлеб, потому что готовить для себя одной она не видит смысла. И что она вычеркнула нас из завещания.
– Ну, насчет завещания она погорячилась, у неё из имущества только старая «однушка» и коллекция фарфоровых слоников, – улыбнулась Катя. – А насчет шпрот… Знаешь, это её выбор. Мы звали её за стол. Она выбрала войну за майонез.
В полночь, под бой курантов, они загадали желание. Одно на двоих. Катя смотрела на пузырьки в бокале и думала о том, что этот Новый год стал для них переломным. Они наконец-то стали настоящей семьей, отдельной ячейкой, где правила устанавливают они сами, а не призраки советского домостроя.
А Галина Петровна в своей квартире сидела перед телевизором, ела бутерброд со шпротами (кстати, очень вкусный) и плакала. Ей было обидно до глубины души. Она ведь действительно считала, что без её руководства дети пропадут. Что утка сгорит, салат будет невкусным, а жизнь – неправильной. Она не могла понять, в какой момент её забота превратилась в удавку, от которой родной сын захотел избавиться.
Но гордость была сильнее одиночества. Она не перезвонит. Пусть сами приползут.
Через неделю, на Рождество, Дима поехал к матери с пакетами продуктов и остатками той самой утки. Катя с ним не поехала, и он не настаивал. Вернулся он задумчивый.
– Ела утку? – спросила Катя.
– Ела, – хмыкнул Дима. – Сказала, что суховата, конечно, и сахара много, но «с голодухи сойдёт». А потом попросила рецепт.
Катя рассмеялась. Это была победа. Маленькая, но безоговорочная.
С тех пор Галина Петровна стала вести себя тише. В гости она приходила редко, только по приглашению, и к плите больше не подходила. Конечно, она не перестала комментировать: то пыль на шкафу заметит, то шторы не того оттенка раскритикует. Но теперь Катя знала волшебную фразу: «Галина Петровна, это мой дом». И эта фраза работала лучше любого успокоительного.
А тот Новый год они вспоминали ещё долго. Как день, когда «утка по-Катински» победила «гуся в майонезе», а любовь победила контроль. И хотя встречать праздник вдвоем было немного непривычно, это был самый спокойный и счастливый Новый год в их жизни.
В конце концов, традиции – это прекрасно, но только до тех пор, пока они не мешают людям быть счастливыми. И если для счастья нужно выгнать кого-то из кухни 31 декабря – значит, так тому и быть.
