Марта Ильинична всегда считала себя женщиной терпеливой. В конце концов, прожить тридцать лет с Виктором, который считал верхом кулинарного искусства пельмени из пачки, а вершиной хозяйственности — вынос мусора раз в два дня, — это уже, знаете ли, заявка на орден Святой Великомученицы в быту. Но сегодня её терпение, похоже, решило взять отгул за свой счет.
— Витя, это что? — Марта держала в руках квитанцию, выловленную из почтового ящика. Бумага слегка дрожала, но не от старости, а от сдерживаемого бешенства.
Виктор, сидевший за кухонным столом и методично намазывающий масло на бутерброд (слой масла был толще хлеба, холестерин приветливо махал ручкой), поднял глаза.
— Ну, платежка. За свет, кажется. Или за газ. Там же написано, Мартусь.
— Я вижу, что написано, Витя. Я читать умею, слава богу, очки только для близи надеваю. Я спрашиваю, почему здесь адрес твоей мамы? И почему сумма такая, будто она там не лампочку Ильича жжет, а подпольный цех по плавке алюминия держит?
Виктор вздохнул, отложил бутерброд и сделал то самое лицо, которое делают мужчины, когда их ловят на горячем, но признаваться лень. Лицо называлось «Ой, ну началось».
— Мама забыла заплатить в прошлом месяце. И в позапрошлом. Ну что ты начинаешь? У неё пенсия маленькая, лекарства дорогие. Я просто переадресовал счет на нас, чтобы ей свет не отрубили.
Марта медленно опустилась на табурет. На плите весело булькал борщ, распространяя запах чеснока и уюта, но уют этот сейчас казался каким-то фальшивым. Как китайская елочная игрушка: блестит, а радости никакой.
— Витя, — ласково начала Марта, и в этом «ласково» звенела сталь, о которую можно было точить ножи. — Твоя мама, Элеонора Павловна, в прошлом месяце купила себе новый ортопедический матрас за сорок тысяч. А в этом — тот самый «чудо-блендер» из телемагазина, который сам режет, варит и, кажется, еще и психологическую помощь оказывает.
— Ей для спины надо! — вяло защищался Виктор.
— А блендер ей для чего? Смузи из сельдерея давить? Витя, у нас ипотека за студию для Дениса. У нас кредит на твою машину, потому что «старая не солидно». И у меня, между прочим, пальто третьего года носки, на нем катышки уже свою цивилизацию образовали!
Виктор наконец откусил бутерброд, жуя с таким видом, будто делал одолжение всему мировому сообществу.
— Марта, ну это же мама. Не чужой человек. Ты меркантильная какая-то стала. Деньги — это тлен.
— Тлен, Витенька, это то, что останется от нашей зарплаты после оплаты маминых счетов за электричество, воду и капремонт! — Марта встала и выключила борщ. Аппетит пропал начисто. — Я не против помощи. Но помощь — это когда человеку нечего есть. А когда человек живет на широкую ногу, а счета скидывает сыну, у которого у самого в кармане вошь на аркане, — это не помощь. Это паразитизм, Витя. Обыкновенный бытовой вампиризм.
Элеонора Павловна была женщиной монументальной. Во всех смыслах. Характер у неё был нордический, выдержанный, как хороший коньяк, и такой же дорогой в обслуживании. Она считала, что мир вращается вокруг её оси, и искренне удивлялась, когда эта ось начинала скрипеть.
В субботу они по традиции поехали к ней «на блины». Блины у свекрови всегда получались отменные — тонкие, кружевные. Жаль только, что подавались они обычно под соусом из нравоучений и легкой критики.
— Марта, ты опять поправилась? — вместо «здрасьте» спросила Элеонора Павловна, открывая дверь. Она стояла в новом халате с драконами, явно не с рынка «Садовод».
— И вам доброго утра, Элеонора Павловна. Это не жир, это нервы опухли, — буркнула Марта, разуваясь.
В квартире свекрови пахло дорогой пудрой и валерьянкой — фирменный аромат интеллигентной пенсионерки, которая «всю жизнь отдала детям». На комоде красовался тот самый блендер, сверкая хромированными боками, как космический корабль пришельцев. Рядом лежала коробка от массажера для шеи. «Еще десятка», — автоматически подсчитала в уме Марта.
За чаем разговор, как водится, зашел о тяжелой жизни.
— Цены — просто кошмар! — жаловалась Элеонора Павловна, изящно макая блин в сметану. — Вчера зашла в аптеку — оставила полпенсии. А ведь еще квартплата… Витенька, ты же оплатил ту квитанцию, что я тебе давала? Там еще пени какие-то набежали, эти коммунальщики совсем совесть потеряли, как ироды.
Виктор поперхнулся чаем и бросил испуганный взгляд на жену. Марта сидела прямо, как на приеме у английской королевы, и размешивала сахар с таким звоном, будто била в набат.
— Оплатил, мама, оплатил, — пробормотал он.
— Вот и умница. А то мне тут, представляете, позвонили из банка, предлагают кредитную карту. Я думаю, может взять? Хочу шторы в зале поменять, эти уже не модные, цвет какой-то… депрессивный.
Марта замерла. Ложечка в её руке застыла.
— Элеонора Павловна, — голос Марты звучал обманчиво спокойно. — А с чего вы будете гасить кредитную карту? С пенсии?
Свекровь удивленно вскинула нарисованные брови.
— Ну зачем же так грубо, деточка? «Гасить»… Какое тюремное слово. Выплачивать. Ну, Витенька поможет, если что. У него же бизнес, работа. Не оставит же он мать с коллекторами, как в тех страшных сериалах по НТВ.
— У Витеньки не бизнес, у Витеньки зарплата менеджера среднего звена и ипотека, — отчеканила Марта. — И жена, которой тоже нужны сапоги, а не рассказы о том, что деньги — это тлен.
— Ой, всё, — Элеонора Павловна картинно прижала руку к груди. — У меня тахикардия начинается. Витя, дай капли. Твоя жена меня в гроб загонит своей жадностью. Я тебя растила, ночей не спала, а теперь мне шторы купить нельзя?
Виктор забегал, капая валерьянку в стакан, суетясь, как нашкодивший кот. Марта смотрела на этот спектакль одного актера и чувствовала, как внутри лопается та самая струна терпения, на которой держался их семейный бюджет последние пять лет.
Вечером дома состоялся «разбор полетов». Марта сидела за столом, обложившись калькулятором и счетами. Виктор ходил из угла в угол, изображая мученика совести.
— Ты понимаешь, что мы в минусе? — спросила Марта, тыкая пальцем в экран калькулятора. — В глубоком, как Марианская впадина, минусе. Твоя мама тратит больше, чем зарабатывает. А разницу покрываем мы. За счет чего? За счет нашего отпуска? За счет ремонта в ванной, где плитка скоро начнет падать нам на головы, как манна небесная, только кафельная?
— Марта, ну не могу я ей отказать! Она старый человек, она привыкла жить… достойно.
— Достойно — это по средствам, Витя! — Марта хлопнула ладонью по столу. — А жить за счет сына, у которого двое детей (пусть Денис и взрослый уже, но помочь-то надо) — это не достоинство, это эгоизм. Короче так. Я посчитала. Со следующего месяца мы даем твоей маме фиксированную сумму. Пять тысяч рублей. На лекарства и вкусняшки. Коммуналку, шторы, массажеры и полеты на Луну она оплачивает сама.
— Она обидится! — ужаснулся Виктор.
— Пусть обижается. Лучше обиженная мама с оплаченными счетами, чем мы с тобой на паперти, но зато «хорошие дети». И еще. Свою зарплату я теперь кладу на отдельный счет. На ремонт. А ты со своей делай что хочешь. Хочешь маме шторы покупай, хочешь — сам в них заворачивайся.
Виктор посмотрел на жену так, будто она предложила продать родину. Но спорить не стал. Знал: если Марта перешла на «раздельный бюджет», значит, дело труба.
Месяц прошел в напряженной тишине. Виктор ходил смурной, Элеонора Павловна звонила каждый день и жаловалась то на давление, то на погоду, то на то, что «некоторые люди забыли, что такое сыновний долг». Марта держала оборону. Она купила себе новые сапоги. Кожаные, красивые, дорогие. И впервые за долгое время не почувствовала уколов совести.
Гром грянул в конце месяца.
Марта вернулась с работы уставшая, мечтая только о горячем душе и сериале. В прихожей стояли чемоданы. Не их. Старые, кожаные, советские чемоданы, с которыми ездят только в санаторий ЦК или в эмиграцию.
На кухне сидела Элеонора Павловна. В слезах. Виктор стоял рядом, бледный и несчастный.
— Что происходит? — Марта поставила сумку на пол.
— Мне отключили свет! — взвыла свекровь. — Пришли какие-то хамы в грязных сапогах и перерезали провода! У меня холодильник потек! У меня там фуа-гра испортилась!
— Фуа-гра? — переспросила Марта. — Элеонора Павловна, вы же говорили, что денег нет даже на хлеб?
— Это был стратегический запас! На Новый год! — рыдала свекровь. — Витя, скажи ей! Я не могу там жить без света! Я перееду к вам, пока вы не оплатите долг и подключение.
Марта посмотрела на Виктора. Тот виновато развел руками.
— Мартусь, ну куда ей деваться?
Марта глубоко вдохнула. Вспомнила свои новые сапоги. Вспомнила отваливающуюся плитку в ванной. Вспомнила Дениса, которому нужна помощь с ипотекой. И поняла: сейчас или никогда.
— Нет, — сказала она тихо.
— Что «нет»? — не поняла свекровь.
— Жить вы у нас не будете. У нас двушка, Денис иногда приезжает, да и мы с Витей не молодеем, нам покой нужен.
— Ты выгоняешь мать на улицу?! — Элеонора Павловна включила режим «трагедия Софокла», уровень «бог».
— Я не выгоняю. Я предлагаю решение. Витя, сколько там долг?
— Пятнадцать тысяч. Плюс подключение.
— Отлично. Элеонора Павловна, у вас же есть тот замечательный сервиз «Мадонна»? Который в серванте пылится тридцать лет и из которого пить нельзя, потому что «это память»?
— Ну есть… — насторожилась свекровь.
— И блендер новый. И массажер. Сейчас мы всё это фотографируем, выкладываем на «Авито». Сервиз этот сейчас коллекционеры с руками оторвут тысяч за двадцать. Блендер тоже уйдет. Вот вам и деньги на свет, и на подключение, и даже на новые шторы останется. Если скромные брать.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как капает кран (еще один привет от сантехники, требующей ремонта).
— Продать… «Мадонну»? — прошептала Элеонора Павловна. — Это же святое!
— Святое, Элеонора Павловна, — жестко сказала Марта, — это когда дети не должны выбирать между своими потребностями и капризами родителей. Вы хотели жить красиво? Платите за красоту. Вещами, деньгами — неважно. Но не нашими нервами.
— Витя! — взвизгнула свекровь. — Уйми свою жену!
Виктор посмотрел на мать. Потом на Марту. Потом на чемоданы в коридоре. И вдруг расправил плечи.
— Мам, а Марта права. У тебя полная квартира вещей, которыми ты не пользуешься. А мы… мы просто не тянем. Я устал, мам. Я хочу домой приходить и отдыхать, а не думать, где взять денег на твой очередной каприз.
Элеонора Павловна открыла рот, закрыла, снова открыла. Аргументы кончились. Сын, ее послушный Витенька, впервые за пятьдесят лет подал голос.
Через неделю «Мадонна» уехала к счастливому коллекционеру. Свет включили. Элеонора Павловна, конечно, дулась еще месяца два, называла Марту «ростовщицей» и «женщиной без сердца». Но счета начала оплачивать сама. С пенсии. А когда ей снова захотелось чего-то «эдакого», она молча продала старую шубу, которую моль доедала с девяносто восьмого года.
Марта стояла на кухне, дорезала салат. Ванная сияла новой плиткой — бюджет всё-таки удалось скроить. Виктор вошел, обнял её сзади.
— Спасибо тебе, — тихо сказал он. — Я бы сам не смог.
— Знаю, — усмехнулась Марта, вручая ему мусорное ведро. — Мы, женщины, народ сильный. Коня на скаку остановим, свекровь на место поставим. А теперь иди, мусор вынеси. И не забудь: у нас завтра по плану покупка обоев. Твоя мама, кстати, обещала помочь старые ободрать. Сказала, ей для моторики полезно…
Марта расслабилась, решив, что война окончена.
Но, как оказалось зря: Элеонора Павловна умела ждать.
Майским утром телефон Виктора звякнул. Он глянул на экран и медленно сполз по стене, роняя чашку.
— Что там? Опять счета? — напряглась Марта.
— Хуже, — прошептал муж побелевшими губами, протягивая ей фото, присланное соседкой. — На нашей веранде чужой мужик в наколках жарит шашлык. А мама пишет: «Встречайте, это мой сюрприз». Марта, мы едем не на дачу. Мы едем в ад…
