Галина Петровна резала картошку с такой методичностью, словно исполняла смертный приговор. Ровные кубики падали в эмалированный таз — тот самый, заслуженный, который видел и дефицитные ананасы девяностых, и суровые макароны нулевых. На кухне царил запах праздника, замешанный на хлорке и вареной моркови. В телевизоре кто-то неистово пел о любви, но Галина знала правду: любовь приходит и уходит, а изжога от майонеза остается навсегда.
— Галь, ну ты же понимаешь, мать есть мать. Давление у неё, — Анатолий возник в дверном проеме, как привидение с мотором, только вместо мотора у него подмышкой была зажата коробка конфет «Ассорти».
Галина не обернулась. Она знала это выражение лица. Так Толя смотрел, когда в 2014-м тайком от неё купил надувную лодку, на которой ни разу не плавал, или когда «случайно» забыл забрать внука из садика, засмотревшись на витрину с электроинструментом.
— Давление, говоришь? — Галина наконец подняла нож. — Опять сто сорок на девяносто или «всё, вызывайте священника, я вижу свет в конце тоннеля»?
— Врач сказал — покой нужен. И внимание близких, — Толя старательно втискивал в кожаный портфель пузатую бутылку шампанского. — Я на часок, Галь. Таблетку дам, грелку поправлю и назад. Ты пока накрывай, я быстро. Как штык буду к двенадцати.
Галина Петровна посмотрела на мужа. Анатолию было пятьдесят восемь, но в душе он всё ещё оставался тем самым обалдуем, который в восьмом классе пытался выкурить сигарету через форточку кабинета химии. На нём была наглаженная рубашка — Галя сама её утюжила утром, любовно расправляя воротничок, — и тесные выходные туфли, в которых он обычно ходил только в банк или на свадьбы дальних родственников.
— Иди, Толя, иди, — спокойно произнесла она, обтирая руки о передник. — Конфеты-то не забудь. А то вдруг у Марии Ивановны от давления уровень сахара в крови упал. Кушать-то хоцца, даже при смерти. И «Советское» возьми, оно же, как известно, лучший антикоагулянт.
Когда дверь за мужем захлопнулась, Галина подошла к окну. Третий этаж старой «панельки» — это стратегическая высота. Отсюда было видно всё: и кто с кем пришел, и кто что из багажника выгрузил. За углом дома стояла белая «Мазда». Галя знала эту машину. Она принадлежала Ирочке из бухгалтерии — девице с губами как у ангорского кролика и полным отсутствием совести.
Толя подбежал к машине, виновато оглядываясь на свои окна, и юркнул на переднее сиденье. Машина плавно тронулась, увозя «лекарство» в сторону элитных новостроек.
Галина вернулась к тазу с салатом. В голове всплыла фраза из старого фильма: «Беги, дядь Мить». Но бежать было некуда. Финансовая сторона вопроса была куда прозаичнее романтических встреч в «Мазде».
В прошлом месяце они взяли кредит. Точнее, кредит взяла Галя на своё имя, потому что Толе с его «серой» зарплатой в оконной фирме банк давал только от ворот поворот. Деньги пошли на ремонт ванной — той самой плитки «под мрамор», о которой Толя мечтал, чтобы «как у людей». Теперь в ванной сияли золоченые краны, а в кошельке у Галины зияла дыра размером с Марианскую впадину.
«Интересно, — размышляла она, кроша огурцы, — Ирочка знает, что у этого Аполлона из отдела продаж долг в семьсот тысяч и склонность к грибку стопы? Или он ей поет про вольные хлеба и жену-тирана, которая не дает дышать творческой личности?»
Галина открыла холодильник. На полке стояла банка икры, купленная еще в ноябре — заначка на черный день, который, судя по всему, наступил прямо сейчас в 19:45. Она достала хлеб, густо намазала его маслом (плевать на холестерин, сегодня можно) и соорудила себе бутерброд.
Ей вспомнилось, как три года назад они праздновали юбилей Толи. Тогда свекровь, Мария Ивановна, весь вечер поджимала губы и шептала: «Галочка, ну разве можно так много тратить на еду? Толику нужно диетическое, у него поджелудочная…» Сама при этом уплела половину заливного и унесла с собой контейнер с котлетами «для котика», хотя кота у неё не было с эпохи перестройки.
— Ну что, котик, — сказала Галина в пустоту кухни. — Сегодня котлет не будет. Сегодня у нас меню «Свобода».
Она взяла телефон. Первым делом нужно было позвонить «больной». Мария Ивановна ответила на третьем гудке. Голос её был бодр, как у полкового горниста.
— Алло, Галочка? Что-то случилось? Я вот как раз прилегла, сериал смотрю про турецкого султана…
— Мария Ивановна, как ваше давление? — елейным голосом спросила Галина. — Толя так переживал, так бежал к вам с шампанским, что я даже испугалась. Говорит — мама при смерти, надо срочно конфет поесть.
На том конце провода повисла тяжелая, как чугунная сковорода, тишина. Слышно было, как Мария Ивановна лихорадочно соображает.
— Ах… да… Толик… Заезжал, деточка. Буквально на секунду. Привез таблетки, лоб потрогал и убежал. Сказал, у него по работе срочный вызов — на объекте трубу прорвало. Бедный мальчик, в такой праздник и на работу…
— На объекте, значит? — Галина усмехнулась. — Ну да, Ирочка из бухгалтерии — объект серьезный, там прорывы регулярные. Ладно, Мария Ивановна, лежите. Главное — покой. А я пойду, чемоданы соберу. У нас тут тоже «объект» закрывается на реконструкцию.
Галина Петровна была женщиной практичной. Она не верила в слезы, она верила в инвентаризацию. Если мужчина уходит «лечить маму», он должен уходить в полной комплектации, чтобы потом не было повода возвращаться за «той самой синей майкой».
Она достала из кладовки два чемодана. Один — огромный, с оторванной ручкой, который они брали в Сочи в 2012-м. Второй — поменьше, спортивный.
— Так, — бормотала она, открывая шкаф. — Рубашки парадные — пять штук. Гладила я их, значит, для Ирочки. Ну, пусть носит, Ирочка небось утюг только в инстаграме видела. Носки… господи, Толя, ну как можно хранить носки с дыркой на пятке «на удачу»? В чемодан!
В стопку полетели удочки (которые он хранил за диваном, как зеницу ока), коллекция блесен, зарядка от старого «Нокиа», которую он хранил «на всякий случай», и семейные трусы в весёлый горошек. Галина действовала быстро. В ней проснулся азарт кладовщика на складе конфиската.
Особое внимание она уделила ванной. Новая плитка «под мрамор» холодно блестела. Галина сняла с полки его дорогую бритву, пену для бритья и зубную щетку. Потом подумала и положила туда же начатый рулон туалетной бумаги — той самой, четырехслойной, которую он требовал покупать, потому что «я заслужил комфорт».
— Заслужил — забирай, — констатировала она.
Финансовый аудит был следующим пунктом. Галина зашла в банковское приложение. Толя всегда отдавал ей карту, оставляя себе «на бензин и сигареты». Но карта была привязана к его номеру. Она знала пароль — дата их свадьбы, которую он, по иронии судьбы, никогда не мог запомнить без напоминания, но для пароля использовал.
Она увидела недавнюю транзакцию в цветочном магазине «Орхидея». Пять тысяч семьсот рублей.
«Ого, — присвистнула Галина. — Пять тысяч на веники для бухгалтерии, а когда я просила новые сапоги, мы ныли про «кризис в строительной отрасли» и «надо потерпеть до весны»».
Она не стала блокировать карту. Она сделала лучше. Она перевела сумму, равную следующему платежу по кредиту за его любимую плитку, на свой отдельный счет. И еще немного — на «моральный ущерб и праздничный ужин в одиночестве».
— Кушать-то хоцца, Толик, — прошептала она, отправляя перевод. — А бесплатный сыр бывает только у мамы в мышеловке.
К одиннадцати часам квартира сияла пустотой в тех местах, где раньше обитал Анатолий. Галина накрыла стол на одну персону. Хрустальный бокал, тарелка с золотой каемкой, тот самый оливье (уже заправленный) и банка шпрот.
Она включила старый фильм. «Ирония судьбы» шла фоном, напоминая о том, что пьяные мужчины в чужих квартирах — это комедия, а трезвые изменники в собственных — это статистика.
Телефон разрывался от сообщений. Подруги слали картинки с блестящими елками и стихами про «пусть наступит год удачи». Галина всем отвечала: «И вам того же, девочки. У меня сегодня вечер открытых дверей. И закрытых границ».
Около полуночи в подъезде послышался шум. Заскрипел лифт. Шаги были нетвердыми — видимо, «давление» мамы лечили не только шампанским, но и чем-то покрепче. Ключ долго не мог попасть в замочную скважину. Галина сидела в кресле, потягивая вино и глядя в коридор.
Наконец дверь распахнулась. Толя вошел, сияя как начищенный таз. Шарф съехал набок, на щеке — едва заметный след розовой помады, а в глазах — океан фальшивого раскаяния.
— Галочка! Солнышко! Еле вырвался! — он попытался обнять её, распространяя аромат коньяка и чужих духов «Сладкая ваниль». — Маме стало лучше, она передавала тебе привет и вот… коробку конфет.
Он протянул ту самую коробку «Ассорти», которую уносил вечером. Только коробка была уже открыта, и в ней не хватало ровно половины — самых вкусных, с пралине.
— Мама, значит, ела? — Галина даже не встала. — С давлением-то? Видимо, жевательный рефлекс у неё — основная жизненная функция.
— Да… она… ей для сил надо было, — Толя вдруг запнулся, увидев чемоданы. — А это что? Мы куда-то едем? Галь, я сейчас не в состоянии, давай завтра…
— Это ты, Толя, едешь. Прямо сейчас. В «Мазду» тебя, конечно, уже не пустят — Ирочка, судя по её статусу в Ватсапе, уже празднует с каким-то «настоящим мужчиной», а не с тем, кто бегает к жене под предлогом маминого давления. Так что твой путь лежит в тихую гавань. К Марии Ивановне.
Толя замер. Хмель начал выветриваться, уступая место холодному ужасу.
— Галь, ты чего? Какая Ирочка? Какая «Мазда»? Ты что, шпионила за мной?
— Зачем за тобой шпионить, Толик? Ты же прозрачный, как стакан воды. Пять тысяч семьсот рублей в «Орхидее» — это, я так понимаю, маме на гербарий? И рубашку я тебе гладила, чтобы ты в ней на объекте трубы латал?
Галина встала. Она казалась выше и сильнее, чем обычно.
— Кредит за ванную я с твоей карты оплатила на три месяца вперед. Чемоданы у двери. Щетку я твою положила, но можешь купить новую — на ту сдачу, что осталась от букета.
— Галя, ты не можешь так! Ночь на дворе! Куда я пойду?! — Толя перешел на визг. — Это моя квартира!
— Квартира, Толик, дарственная на меня от моих родителей. Ты здесь прописан, но право собственности — вещь упрямая, как и твоя мама. Так что беги, дядь Мить. Испанскую инквизицию никто не ждал, а она пришла..
Когда дверь за Анатолием и его чемоданами закрылась, в квартире стало непривычно тихо. Не слышно было храпа, не пахло несвежими носками, никто не ныл, что в телевизоре «опять эта муть».
Галина Петровна вернулась на кухню. Она выкинула коробку с объедками конфет в мусорное ведро. Достала из холодильника икру.
«А ведь жизнь — она как ремонт, — подумала она, намазывая икру на хлеб. — Иногда нужно содрать старые обои вместе со штукатуркой, чтобы увидеть, что стены-то еще крепкие. И дышать сразу становится легче».
Она посмотрела в окно. Шел снег. На стоянке у дома было пусто. Где-то там, в другом районе, сейчас Мария Ивановна открывала дверь сыну, готовя речь о том, какая Галька неблагодарная. Но Галину это больше не волновало.
У неё впереди была целая ночь покоя, чистая ванная с мраморной плиткой и целая банка оливье, которую не нужно было ни с кем делить. Впервые за много лет она чувствовала себя не «министром финансов» или «поваром высшего разряда», а просто женщиной, у которой всё наконец-то встало на свои места.
— С Новым годом, Галина Петровна, — тихо сказала она, поднимая бокал к своему отражению в темном стекле. — Кушать-то хоцца. И жить — тоже.
