Я стояла у калитки и смотрела на баню. Мою баню. Из сруба, который я заказывала в Вологде, с черепицей цвета «горький шоколад», которую мы с мужем выбирали три часа в «Леруа».
Запах свежескошенной травы смешивался с ароматом шашлыка. Дым струился от мангала, где суетился муж моей золовки, Игорь. Он был в своих неизменных шортах-бермудах и майке-алкоголичке, на которой уже красовалось жирное пятно. Рядом бегали их дети — пятилетние близнецы, топча мои петунии, которые я высаживала в мае, стоя на коленях в грязи.
— О, Ленка приехала! — крикнул Игорь, помахав мне шампуром. — Заходи, мясо почти готово! С новосельем нас, что ли?
С новосельем.
У меня в ушах зазвенело. Тонко, противно, как будто комар залетел прямо в мозг.
Я толкнула калитку. Она скрипнула, как всегда. Я не успела смазать петли в прошлые выходные — мы с мужем, Сергеем, до ночи красили веранду.
На крыльце стояли мои родители. Мама — в новом цветастом халате, папа — в старой тельняшке. Они улыбались. Но улыбки были какие-то натянутые, пластиковые. Как у продавцов, которые впаривают просроченный товар.
— Доча! — Мама шагнула ко мне, раскинув руки. — А мы тебя ждем-ждем! Сюрприз хотели сделать!
— Сюрприз? — Я остановилась в метре от них. Голос сел, стал хриплым. — Какой сюрприз?
Мама переглянулась с папой. Папа отвел глаза, начал ковырять носком ботинка доску крыльца. Ту самую, которую Сережа менял в прошлом месяце, потому что старая сгнила.
— Ну… мы тут посовещались с отцом… — начала мама, теребя пояс халата. — В общем, мы решили дачу на Ирочку переписать. Ей нужнее. У нее двое детей, им воздух нужен. А у вас с Сережей никого нет, вы и в городе посидите. Вы же работаете много, вам некогда тут копаться.
Я смотрела на маму и не понимала человеческого языка. Слова долетали до меня, как через вату.
Дача.
На Ирочку.
Золовку. Сестру мужа? Нет, мою сестру. Ирочка — моя младшая сестра. «Золовка» — это сестра мужа, а Ира — моя родная кровь. Которая ни дня не работала, удачно выскочила замуж (как ей казалось) за Игоря, нарожала близнецов и теперь сидела на шее у всех родственников.
— Мам, — я сглотнула. Во рту пересохло так, что язык прилип к небу. — Это шутка?
— Какая шутка? — Мама обиженно поджала губы. — Мы серьезно. Документы уже у нотариуса. В понедельник подпишем.
— У нотариуса? — Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. — А ничего, что дом строили мы? Я и Сережа? Что мы вложили сюда два миллиона? Что скважина на мои деньги пробурена? Что забор Сережа ставил?
— Ой, ну не начинай! — махнула рукой мама. — Какие два миллиона? Вы просто помогали! Это же наша дача, родительская! Мы вам разрешили тут пожить, пока вы молодые. А теперь Ирочке надо. У нее ситуация… сложная. Игорь работу потерял, им жить негде. Квартиру они сдают, чтобы ипотеку гасить. Куда им с детьми? На улицу?
— А мы? — тихо спросила я. — Мы куда?
— А у вас квартира есть! — радостно вставил папа, наконец подняв глаза. — Двушка! Вам двоим за глаза хватит. Зачем вам еще и дача? Буржуями становитесь, дочка. Делиться надо.
Делиться.
Я посмотрела на Игоря, который жадно откусывал кусок мяса прямо с шампура. На Ирку, которая вышла из дома (моего дома!) с тарелкой салата. На детей, которые уже вырвали с корнем куст пионов.
Я вспомнила, как мы с Сережей начинали.
Три года назад здесь был пустырь. Заросший бурьяном участок, который родители купили за копейки в 90-х и забросили.
«Берите, стройтесь, — сказали они тогда. — Нам не надо, старые мы. Все ваше будет».
И мы поверили.
Мы взяли кредит. Сережа продал свою машину. Я работала на двух работах. Мы жили в палатке первые лето, пока заливали фундамент. Мы таскали брус, месили бетон, крыли крышу.
Каждый гвоздь в этом доме был забит руками моего мужа. Каждая занавеска сшита мной.
И теперь — «делиться»?
— Где Сережа? — спросила я.
— Да он там, в сарае, — махнул рукой папа. — Инструменты собирает. Сказал, раз такое дело, он свое заберет.
Я пошла к сараю.
Сережа стоял над верстаком, складывая в ящик шуруповерт, дрель, молотки. Он был бледный, губы сжаты в тонкую линию.
Увидев меня, он выпрямился.
— Лен… Ты знала?
— Нет. — Я покачала головой. — Я только что узнала.
— Они сказали, что ты согласилась. Что мы обсудили. Что нам не надо.
— Они соврали.
Сережа с силой швырнул гаечный ключ в ящик. Грохот железа резанул по ушам.
— Твари. Просто твари. Лен, мы уезжаем. Сейчас же.
— Нет. — Я подошла к нему. Взяла за руку. Ладонь была холодная и влажная. — Мы не уедем просто так.
Я вернулась к дому.
Родители и Ирка с мужем уже сидели за столом на веранде. На моем столе, который я реставрировала неделю, шкурила, лачила.
Они ели. Пили мое вино, которое я оставила в холодильнике.
— О, Ленка, садись! — Ирка подвинулась. — Мясо огонь! Папка мариновал!
Я подошла к столу.
Взяла тарелку с шашлыком. И перевернула ее прямо на колени Игорю.
Горячие куски мяса, жир, лук — все это шлепнулось на его шорты.
— Ты че, больная?! — заорал он, вскакивая. — Горячо же!
— Горячо? — Я смотрела на него сверху вниз. — А мне холодно. От вашей наглости.
— Лена! Ты что творишь?! — взвизгнула мама. — Ты спятила?!
— Нет, мам. Я прозрела. Вы хотите переписать дачу? Пожалуйста. Только сначала верните мне деньги.
— Какие деньги? — Папа нахмурился. — Мы же договорились: вы строили для себя, попользовались — и хватит.
— Попользовались? — Я достала телефон. — Я сейчас вызову оценщика. И полицию. У меня есть все чеки. На стройматериалы, на работу, на скважину. Все переводы с моей карты. Я докажу, что это неосновательное обогащение. Вы вернете мне два миллиона. Плюс проценты.
— Ты… ты на родителей в суд подашь?! — Мама схватилась за сердце. — Иродка! Я тебя родила! Я тебя вырастила!
— Ты меня вырастила, чтобы я была удобной. Чтобы я пахала на Ирочку. Но этот аттракцион щедрости закрыт.
Я подошла к дому.
Дернула дверь. Закрыто.
— Ключи, — сказала я Ирке.
— Не дам! — Она спрятала руки за спину. — Мама сказала, это теперь мое!
Я взяла с верстака (Сережа вышел следом за мной с ящиком) монтировку.
Тяжелую, железную.
Подошла к окну веранды.
Размахнулась.
И ударила.
Стекло звякнуло и осыпалось дождем осколков.
— Ааа! — заорала Ирка. — Она психованная! Вызывайте ментов!
— Вызывайте, — спокойно сказала я, выбивая остатки стекла из рамы. — Я им расскажу, как вы захватили чужое имущество.
Я залезла через окно в дом.
Открыла дверь изнутри.
— Сережа, заходи. Будем демонтировать.
— Что демонтировать? — пролепетал папа.
— Все. Окна. Двери. Котел. Сантехнику. Кухню. Все, что мы купили. Вы получите свою землю. Голую. И старый сруб, если я не смогу его разобрать.
Сережа поставил ящик на пол.
В его глазах я увидела злую, веселую искру.
— Понял. Приступаю.
Он достал шуруповерт.
Звук работающего инструмента перекрыл вопли мамы и проклятия Ирки.
Мы снимали все.
Снимали дорогие стеклопакеты, оставляя пустые глазницы окон.
Снимали батареи.
Снимали унитаз и раковину.
Снимали даже розетки и выключатели.
Игорь пытался помешать. Кидался на Сережу с кулаками.
Сережа, спокойный, как танк, просто оттолкнул его.
— Не лезь, Игорек. У меня в руке молоток. Рука дрогнет — грех на душу возьму.
К вечеру дом был пуст.
Сквозняк гулял по комнатам.
Мы загрузили все в «Газель», которую я вызвала через приложение.
Родители сидели на крыльце, молча, как на похоронах.
Ирка рыдала, размазывая тушь по лицу.
— Ты нам жизнь сломала! — кричала она. — Мы уже вещи собрали! Нам переезжать завтра! Куда мы теперь?! В сарай?!
— В квартиру, Ирочка. В ту самую, которую вы сдаете. Выселите квартирантов и живите. А халява кончилась.
Я села в кабину грузовика.
Сережа сел за руль своей машины.
Мы уезжали.
Я смотрела в зеркало заднего вида.
На пустой, разоренный дом. На фигурки родных, которые стали чужими.
Мне было больно? Да. Адски.
Но еще мне было легко.
Я знала: я больше никогда не позволю себя использовать.
Через месяц родители попытались наладить контакт.
Звонили. Плакали. Говорили, что я жестокая. Что Ирочка в депрессии.
Я заблокировала их номера.
Мы с Сережей купили участок. В другом районе. Подальше.
И начали строить новый дом.
Для себя. Только для себя.
И забор поставили высокий. Глухой.
Чтобы никто не видел, как мы счастливы.
