Обои в коридоре начали свою тихую войну против Елены Сергеевны еще в марте, когда снег за окном стал похож на грязную вату, забытую кем-то на асфальте. Сначала это был робкий пузырь воздуха под потолком, намекающий на то, что советская штукатурка, помнящая еще Брежнева, устала держать на своих плечах груз современности. К ноябрю этот пузырь превратился в полноценное восстание: тяжелое виниловое полотно с благородным, как казалось десять лет назад, узором «под венецианку» обвисло, обнажая желтоватую бетонную плоть стены.
Елена Сергеевна, женщина пятидесяти четырех лет, обладающая фигурой, которую принято называть «статной» (что на языке продавщиц означало «женщина, вам пятьдесят второй или сразу балахон нести?»), смотрела на этот угол каждое утро. Она стояла в коридоре, уже одетая в свое офисное пальто цвета «мокрого асфальта» — практичного, немаркого, купленного на распродаже три года назад, — и вздыхала.
Вздох этот был ритуальным. Он вмещал в себя все: и усталость от главного бухгалтера Нины Петровны, у которой снова «не шло сальдо», и боль в пояснице, реагирующей на скачки атмосферного давления, и, главное, тоскливое понимание того, что дома нужен ремонт.
Ремонт. Слово это звучало как приговор суда, не подлежащий обжалованию. Ремонт — это деньги. Ремонт — это грязь. Ремонт — это скандалы.
В квартире стояла тишина, нарушаемая лишь мерным посапыванием из спальни. Там, на широкой двуспальной кровати, купленной Еленой в кредит пять лет назад, спал Вадим. Вадиму было пятьдесят, но во сне, укрывшись одеялом по самый нос, он выглядел на беззащитные сорок. Наяву же это был мужчина с начинающейся лысиной, которую он стыдливо маскировал зачесом, и небольшим животиком — «комком нервов», как он сам любил шутить.
Вадим жил у Елены третий год. Появился он в её жизни как-то незаметно, словно осенний насморк. Познакомились на юбилее общей знакомой, где он галантно ухаживал, подкладывал ей оливье и смешно рассказывал про свою работу логиста. Потом проводил до дома. Потом зашел на чай. Потом остался на выходные, потому что «в моей однушке на окраине ремонт труб, воды нет, Ленусь, приютишь?». А потом перевез свои немногочисленные вещи, состоящие в основном из спортивных костюмов и коллекции спиннингов, которыми он не пользовался.
Елена не возражала. Одной жить было тоскливо. Дочь, Катя, вышла замуж и укатила в Питер, звонила редко, всё «мама, некогда, у нас дедлайн». А тут — живая душа. Мужчина. Гвоздь, если что, забьет.
Правда, гвозди Вадим забивать не спешил. Зато он виртуозно умел рассуждать о геополитике, сидя на кухне в трусах и майке, и давать советы героям сериалов.
Елена тихонько прикрыла входную дверь, стараясь не щелкнуть замком. Вадим просил не будить его до девяти — у него «свободный график», что на деле означало бесконечные телефонные разговоры с водителями фур и поиск грузов на сайтах-агрегаторах, который мог происходить хоть в полдень, хоть в полночь.
На улице было сыро и промозгло. Ноябрь в их городе всегда напоминал затянувшуюся депрессию природы. Елена села в маршрутку, привычно втиснувшись между тучной теткой с сумками и студентом, уткнувшимся в телефон.
«Надо что-то делать с коридором», — крутилась мысль в голове под ритмичное подпрыгивание автобуса на ямах. — «Стыдно же. Люся придет за солью, а у меня разруха, как в девяностые».
На работе день прошел в привычной суете. Квартальный отчет висел дамокловым мечом, девочки из отдела щебетали о распродажах на «Вайлдберриз», а принтер снова жевал бумагу, требуя мастера, которого сисадмин Сережа обещал вызвать еще в прошлый вторник.
— Лена, ты чего такая загруженная? — спросила коллега Ира, жуя диетический хлебец, похожий на кусок пенопласта. — Случилось чего?
— Да ремонт надо делать, Ир. Коридор поплыл. Смотрю на цены и плакать хочется. Обои — тысячи три за рулон, если приличные. Линолеум — вообще космос. А еще клей, плинтуса…
— А Вадим твой чего? — Ира хитро прищурилась. — Мужик же в доме. Рукастый?
Елена неопределенно мотнула головой.
— Рукастый-то рукастый… Теоретически. Он больше по интеллектуальной части. Логистика, схемы, маршруты.
— Ой, Ленка, смотрите, — Ира стряхнула крошки с юбки. — Логистика логистикой, а обои клеить — это тест на выживание семьи. Мы с моим когда кухню делали, чуть до развода не дошло. Он мне: «Винил пузырится!», я ему: «Ты клея мало намазал, жмот!». Но ничего, пережили. Зато теперь красота.
Домой Елена возвращалась с твердым намерением поговорить. Она зашла в «Магнит» у дома, купила курицу (по акции, но вроде свежая), килограмм картошки (мытой, потому что сил тереть грязную не было), батон и пакет молока. Сумма на кассе заставила её поморщиться — 870 рублей. Цены росли быстрее, чем бамбук в тропиках.
Дома пахло жареным луком. Вадим, в фартуке поверх домашней футболки с надписью «FBI» (Female Body Inspector), стоял у плиты.
— О, кормилица пришла! — радостно возвестил он. — А я тут макароны по-флотски решил забацать. Фарш нашел в морозилке, разморозил. Ты не против?
У Елены потеплело на душе. Ну вот, а она накручивала себя. Заботливый. Встречает.
— Спасибо, Вадюш. Я как раз курицу купила, ну пусть лежит, завтра запеку.
Они ужинали на кухне, под бормотание телевизора. Вадим с аппетитом уплетал макароны, щедро поливая их кетчупом. Елена ела медленно, перебирая в голове аргументы.
— Вадик, — начала она, когда чайник засвистел, призывая к чаепитию. — Я вот что думаю. Надо нам коридором заняться.
Вадим замер с чашкой у рта.
— В смысле?
— Ну, в прямом. Обои висят, смотреть страшно. Линолеум у порога протерся до дыр, я вчера каблуком зацепилась, чуть нос не разбила. Давай в эти выходные начнем? Я посчитала примерно… Если самим делать, в сорок тысяч уложимся. Ну, может, в сорок пять, если плинтуса хорошие брать.
Вадим медленно поставил чашку на стол. Его лицо, только что благодушное и сытое, приобрело выражение настороженности, какое бывает у кота, услышавшего звук пылесоса.
— Сорок пять тысяч? — переспросил он. — Лен, ты в своем уме? Это же деньги огромные. У нас что, печатный станок в кладовке?
— Ну не сразу же все. Я премию получу на следующей неделе. У меня есть отложенные немного. Давай скинемся? Ты двадцать, и я двадцать пять. Материалы купим, а клеить сами будем, вдвоем за пару выходных справимся.
Вадим встал из-за стола, прошелся по тесной кухне. Пять шагов туда, пять обратно. Остановился у окна, глядя в черноту двора.
— Лена, — сказал он голосом лектора, объясняющего студентам-двоечникам основы мироздания. — Ты, кажется, не понимаешь одной фундаментальной вещи.
— Какой?
— Экономической целесообразности. И права собственности.
Елена моргнула.
— Чего?
Вадим повернулся к ней. В его глазах читалась холодная логика.
— Эта квартира чья? По документам?
— Моя, — тихо ответила Елена. Квартира досталась ей от бабушки, сталинка с высокими потолками, которую она любила и берегла.
— Вот именно. Твоя. Это твой актив. Твоя недвижимость. Я здесь, извини за прямоту, никто. Птица перелетная. Сегодня мы живем душа в душу, а завтра у тебя климакс в голову ударит, или я храпеть начну не в той тональности, и ты мне скажешь: «Вадим, на выход». И что тогда?
— Вадик, ты чего такое говоришь? Мы же три года живем…
— Три года, пять лет, десять — это лирика, Лена! А ремонт — это физика и экономика. Я сейчас вложу двадцать тысяч. Это мои заработанные деньги. Я их вклею в твои стены. В твой пол. А потом, при гипотетическом расставании, как я их заберу? Обои отдирать буду? Линолеум скатывать? Нет. Они останутся здесь, увеличивая рыночную стоимость твоей квартиры. А я останусь с носом.
Елена сидела, обхватив руками чашку. Чай остывал, становясь противно-теплым.
— То есть… ты не дашь денег?
— Не дам, — твердо отрезал Вадим. — Это принципиальный вопрос. Это же твоя квартира, так что сама в ней ремонт и делай. Я ни рубля не дам. Это инвестиционные риски, которые я не готов нести. Я могу помочь физически — ну там, подержать что-то, мусор вынести. Но финансово — увольте. Я лучше эти двадцать тысяч на депозит положу. Или резину зимнюю куплю, мне менять пора.
— Резину, значит… — эхом повторила Елена.
— Да, резину! Машина — это мой актив. Я в него вкладываюсь. А квартира — твой. Вот и вкладывайся. Все честно. Рыночные отношения, Ленусь. Ничего личного.
Он подошел к ней, чмокнул в макушку и похлопал по плечу.
— Не дуйся. Ты же умная женщина, бухгалтер. Посчитай дебет с кредитом, поймешь, что я прав. Пойду новости гляну, там опять что-то в мире творится.
Вадим ушел в зал. Через минуту оттуда донеслись звуки политического ток-шоу, где люди орали друг на друга, выясняя, кто виноват в проблемах человечества.
Елена осталась на кухне. Она смотрела на остатки макарон в сковороде, на грязные тарелки с разводами кетчупа. Внутри было пусто и холодно, как в нетопленом трамвае.
«Рыночные отношения», — подумала она. — «Значит, я ему борщ, стирку, уют и тело, а он мне — лекции по экономике и присутствие штанов на диване. Выгодный бартер, ничего не скажешь».
Она встала, подошла к раковине и начала мыть посуду. Яростно терла тарелку губкой, представляя, что стирает с нее не жир, а самодовольство Вадима.
«Ну хорошо. Твоя правда. Моя квартира — мои правила. Посмотрим, как ты запоешь, инвестор хренов».
Следующие три дня прошли в режиме холодной войны. Внешне все было как обычно: Елена готовила завтраки, Вадим их ел, похваливая («о, сырники сегодня удались, пышные!»), вечером они смотрели телевизор. Но воздух в квартире стал вязким.
Елена начала считать. Она взяла свой рабочий блокнот и расписала расходы за последний месяц.
Продукты: 28 000 руб. (из них Вадим покупал только хлеб, пельмени и пиво себе).
Коммуналка: 6 500 руб. (платила Елена).
Интернет и ТВ: 800 руб. (Елена).
Бытовая химия (порошок, шампуни, средства для унитаза): 2 000 руб. (Елена).
Вадим платил за свою машину, за свой телефон и иногда покупал что-то «к чаю» — обычно дешевые пряники, которые сам же и съедал. Ах да, еще он дарил ей цветы на 8 марта и день рождения. Розы. Три штуки. В целлофане.
Елена смотрела на цифры, и у нее шевелились волосы. Она содержала взрослого, здорового мужика. Как так получилось? Постепенно. Сначала: «Ой, Лен, зарплату задержали, купи пельмешек». Потом: «У меня кредит за прошлую машину, сейчас туго». А потом это стало нормой. Он просто жил.
В пятницу Елена получила зарплату и квартальную премию. Сумма грела душу на карте. После работы она не поехала домой. Она поехала в строительный гипермаркет.
Там пахло деревом, краской и надеждой на новую жизнь. Елена ходила между рядами, трогала рулоны обоев. Ей понравились одни — нежно-оливковые, с едва заметной золотистой искрой. «Дороговато», — шепнула внутренняя жаба. «Зато красиво и моющиеся», — возразил внутренний эстет.
Она заказала доставку на субботу утро. Обои, клей, грунтовка, шпатели, кисти, новый линолеум (выбрала хороший, полукоммерческий, «под дуб»), плинтуса. Чек вышел на 48 тысяч. Елена стиснула зубы, приложила карту к терминалу. Пик. Деньги улетели.
Домой она вернулась поздно, с коробкой пиццы. Готовить не хотелось.
Вадим встретил её недовольным взглядом.
— Ты где ходишь? Девятый час. Я уже думал, тебя украли. Есть охота, в холодильнике мышь повесилась.
— Пиццу будешь? — Елена кинула коробку на стол.
— О, пепперони! — Вадим сразу подобрел. — Ну, давай. А чего так поздно? С девчонками в кафе сидели?
— Нет. В строительном была. Завтра утром привезут материалы. Начинаем ремонт.
Вадим поперхнулся куском пиццы.
— Лен, ты серьезно? Я же сказал — денег не дам.
— А я у тебя не прошу. Я все купила сама. На свои. Мой актив — мои вложения.
Вадим прожевал, вытер губы салфеткой.
— Ну… дело хозяйское. Хочешь тратиться — траться. Я тебя предупреждал, что это экономически глупо. Но раз купила… Ладно, помогу завтра мебель вынести. Я ж не зверь.
Он великодушно разрешил ей потратить 50 тысяч, а сам съел три четверти пиццы. Елена смотрела на него и чувствовала странное отвращение. Как будто она живет не с мужчиной, а с огромным, говорящим солитером.
Суббота началась не с кофе, а со звонка курьера в 8:00.
— Доставка, подъем на этаж оплачен? — прохрипел динамик домофона.
— Да, да, поднимайте! — засуетилась Елена.
Вадим спал. Грохот коробок в коридоре, тяжелое дыхание грузчиков и звук падающих рулонов линолеума заставили его открыть один глаз.
— Ну ё-мое, Лен… Суббота же. Дай людям выспаться.
— Вставай, инвестор, — бодро сказала Елена, уже переодетая в старые спортивные штаны и футболку, которую не жалко. — Мебель надо двигать. Шкаф в прихожей сам себя не вынесет.
Вадим вставал полчаса. Ходил в туалет, долго умывался, пил кофе, демонстративно потягиваясь. Елена к тому времени уже вынесла все мелкие вещи, сняла зеркало и полку для обуви.
— Ну, что тут у нас? — Вадим оглядел фронт работ. — Шкаф этот? Тяжелый, зараза. Надо его разобрать.
— Не надо разбирать, он рассохнется и потом не соберется. Целиком вынесем в комнату.
Они корячились с этим шкафом минут двадцать. Вадим пыхтел, матерился сквозь зубы, один раз прищемил палец и долго дул на него, обвиняя Елену в том, что она «криво держит».
— Ты мне на ногу его сейчас уронишь! — орал он. — Левее бери, левее! Куда ты прешь, там же косяк!
Наконец, шкаф был выдворен в зал, перегородив проход к телевизору.
— Всё, перекур, — заявил Вадим, падая на диван. — Спину потянул. Ох, ё… Старость не радость.
— Какой перекур? Мы только начали! Обои драть надо.
— Драть — это женская работа. Там силы не надо, только терпение. А я пока полежу, спину отпустит. У меня грыжа межпозвоночная, ты забыла?
Елена ничего не забыла. Особенно то, как неделю назад эта «грыжа» бодро тащила на пятый этаж ящик пива для посиделок с друзьями.
Она взяла шпатель, пульверизатор с водой и начала.
Мочить старые обои — это особый вид медитации. Вода впитывается, бумага темнеет, набухает. Поддеваешь краем шпателя — и тянешь. С треском, с пылью, с осыпающейся штукатуркой.
Шр-р-рах! Кусок обоев падает на пол, обнажая серую стену с карандашными пометками строителей 1958 года.
Пыль стояла столбом. Елена надела медицинскую маску. Через час она была похожа на мельника: волосы белые от пыли, лицо потное, руки в известке.
Вадим лежал в комнате, уткнувшись в телефон.
— Лен, закрой дверь, пыль летит! — крикнул он.
Елена закрыла. Стало душно. Она работала остервенело, сдирая не просто бумагу, а слой за слоем свою прошлую жизнь. Вот тут, под выключателем, пятно — это Катька маленькая нарисовала фломастером, а они не смогли отмыть. Вот тут царапины — кот Барсик точил когти (Барсика уже пять лет как нет).
Она уничтожала память стен, готовя их к новому будущему. Будет ли в этом будущем Вадим?
К обеду стены были голые. Елена устала так, что руки дрожали.
Она заглянула в комнату. Вадим спал, прикрыв лицо журналом «За рулем».
— Вадим, — позвала она.
Тишина.
— Вадим! Обед.
Он встрепенулся.
— А? Что? Уже? Ох, как я вырубился… Умаялся с этим шкафом. Что на обед?
Елена почувствовала, как внутри закипает бешенство. Холодное, расчетливое бешенство бухгалтера, у которого украли годовой баланс.
— Ничего, — сказала она.
— В смысле? — Вадим сел, протирая глаза.
— В прямом. Я работала. Готовить было некогда. Там пельмени в морозилке есть, свари себе. И мне свари.
Вадим недовольно надул губы.
— Ну вот, началось. Ремонт — это зло. Даже пожрать нормально нельзя. Ладно, сварю. Где большая кастрюля?
Пельмени они ели молча. Вадим — с майонезом, Елена — с уксусом.
— Лен, — сказал Вадим с набитым ртом. — А ты грунтовку купила? Стены надо прогрунтовать перед поклейкой, а то отвалятся твои золотые обои.
— Купила. Вон канистра стоит.
— Отлично. Грунтовать сама будешь? Там воняет.
— А ты? — Елена посмотрела ему в глаза.
— Я же сказал — у меня спина. И потом, это химия, у меня аллергия может быть. Я лучше мусор вынесу. Там мешков пять набралось?
— Семь.
— Ну вот. Семь мешков. Это мужская работа.
Весь вечер Елена грунтовала стены. Вадим вынес мусор (за три захода, с долгими перекурами у подъезда) и снова залег на диван.
«Инвестор», — думала Елена, размазывая белесую жидкость по бетону валиком. — «Менеджер по логистике дивана».
К следующим выходным коридор был готов. Поклейка обоев прошла по сценарию «трагикомедия». Вадим всё-таки соизволил помочь — держать полотна сверху, пока Елена разглаживала их снизу. При этом он непрерывно комментировал:
— Криво! Куда ты тянешь? Пузырь! Вот тут воздух! Лен, ну у тебя руки откуда растут? Стык виден!
Елена молчала. Она знала: если откроет рот, то просто ударит его валиком с клеем по лысине. Она сосредоточилась на рисунке. Листики должны совпадать. Стыки должны быть идеальными.
Когда последний лист был приклеен, а плинтуса прикручены (тут Вадим, надо отдать должное, поработал шуруповертом, хотя и ныл, что бетон твердый), квартира преобразилась. Светлые стены, пол под дерево — коридор стал визуально больше и словно чище.
Вадим ходил гоголем, оглядывая результат.
— Ну вот! Красота же. И кто молодец? Мы молодцы. Я тебе говорил, что плинтуса надо темнее брать, видишь, как контрастируют хорошо? Моя школа. Дизайнерский взгляд.
Елена вытирала клей с пола тряпкой. У нее болело все тело. Руки были сухие и шершавые от химии. Маникюр был убит напрочь.
— Да, Вадик. Твоя школа.
Во вторник вечером Елена сидела за компьютером, сводила домашнюю бухгалтерию. Денег до зарплаты оставалось пять тысяч. А жить еще две недели. Ремонт сожрал всё: и заначку, и премию, и аванс.
Вадим вошел в комнату, сияя как новый пятак. В руках он держал пакет из магазина автозапчастей.
— Ленка, зацени! — он вытащил коробку. — Видеорегистратор с радар-детектором! «Комбо»! Теперь ни одна камера не страшна. И снимает в 4К. Скидка была — закачаешься. Семь тысяч вместо двенадцати!
Елена медленно сняла очки.
— Семь тысяч?
— Ну да! Это же копейки за такую вещь. Я давно хотел. Старый-то глючил постоянно.
— Вадик… — голос Елены дрогнул. — У нас денег пять тысяч до конца месяца.
— У кого «у нас»? — удивился Вадим. — У тебя, может, и пять. А я свои заработал, свои и трачу. У меня еще на карте осталось, на бензин хватит.
— А есть мы что будем? — тихо спросила она.
— Ну… у тебя же запасы есть. Крупы там, картошка. Курицу купишь. Ты же хозяйственная, придумаешь что-нибудь. Не мне тебя учить щам-борщам.
Елена почувствовала, как в груди лопается какая-то очень важная струна. Та самая, которая отвечает за женское терпение, жертвенность и всепрощение. Дзинь! И тишина.
Она встала. Подошла к Вадиму. Взяла коробку с регистратором из его рук.
— Классная вещь, — сказала она, вертя коробочку. — Тяжелая.
— Ага, японская оптика! — радостно поддакнул Вадим.
— Вадим, а помнишь, ты говорил про инвестиции? Что вкладываться в чужую квартиру нерентабельно?
— Ну говорил. И что? Я же прав оказался. Вон ты как справилась, и мои деньги целы.
— Прав, — кивнула Елена. — Абсолютно прав. Я тут подумала… Содержать убыточный актив тоже нерентабельно.
— Какой актив? — не понял он.
— Тебя.
Вадим рассмеялся. Неуверенно так, с опаской.
— Лен, ты чего? Шутишь? Какая муха тебя укусила? Ремонта перенюхала?
— Нет, Вадик. Я посчитала. Ты живешь здесь бесплатно. Ешь за мой счет. Воду льешь, свет жжешь. Я стираю твои носки, глажу твои рубашки. А ты покупаешь себе игрушки и рассуждаешь об экономике. Это, Вадик, называется паразитизм.
— Я не паразит! — вспыхнул Вадим. — Я мужчина! Я тебя… вдохновляю! Я тебя от одиночества спасаю! Кому ты нужна в свои пятьдесят четыре? С котами жить хочешь?
Вот это был удар ниже пояса. Про возраст. Про одиночество.
Елена посмотрела на него так, как смотрят на протухший кусок мяса, который случайно завалялся в холодильнике.
— Лучше с котами, Вадим. Они хоть жрут меньше и гадят в лоток, а не в душу. Собирай вещи.
— Что? — он вытаращил глаза.
— Вещи, говорю, собирай. Сумка твоя на антресолях. Даю тебе час.
— Ты меня выгоняешь? На ночь глядя? В мороз?
— На улице минус два, Вадик, не драматизируй. У тебя машина есть. Переночуешь, а завтра снимешь себе жилье. Или к маме поедешь.
— Да пошла ты! — заорал он. — Истеричка! Дура старая! Я к ней со всей душой, а она из-за куска колбасы удавится! Да я сам уйду! Ноги моей здесь не будет!
Он начал метаться по квартире, сбрасывая вещи в кучу. Хватал свитера, джинсы, зарядки. Сгреб с полки в ванной свою бритву, пену, шампунь (который, кстати, покупала Елена).
— И это заберу! И это! — он схватил подаренный ей когда-то фен. — Я дарил, мое!
— Забирай, — спокойно сказала Елена. — Только быстрее.
— Носки мои где? Синие, шерстяные! Мама вязала!
— В стирке. Мокрые.
— Давай сюда! — он выхватил мокрые носки из машинки, сунул в пакет. — Тьфу на тебя! Живи одна, гний в своей квартире с новыми обоями! Никто тебя больше не трах… не полюбит!
Елена стояла в дверях комнаты, скрестив руки на груди. Ей было не больно. Ей было брезгливо.
Вадим обувался в коридоре, злобно пиная новый плинтус.
— Аккуратно, — сказала Елена. — Поцарапаешь — вычту из стоимости лампочки.
— Какой лампочки?
— Которую ты сейчас выкрутить пытался в туалете. Я видела.
Вадим покраснел до корней волос. Он действительно хотел забрать светодиодную лампу, которую купил месяц назад.
— Подавись своей лампочкой!
Он схватил сумки, пакет с мокрыми носками, коробку с регистратором. Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась побелка (старая, в кухне, там ремонт еще не делали).
Елена закрыла дверь на оба замка. Потом накинула цепочку.
В квартире стало звеняще тихо.
Она прошла в коридор. Провела рукой по новым обоям. Фактурные, приятные.
Зашла на кухню. Села на стул. Посмотрела на пустой стул напротив.
«Ну вот и все», — сказала она себе.
Странно, но слез не было. Было ощущение, что она только что сбросила с плеч мешок с цементом, который таскала три года.
Телефон пискнул. Сообщение от дочери, Кати:
«Мам, привет! Как дела? Мы тут подумали, может, приедем к тебе на Новый год? С внуком понянчишься. И обои твои новые заценим, ты фотки скидывала, классные!»
Елена улыбнулась. Первый раз за две недели искренне.
Она набрала ответ:
«Приезжайте, конечно! Места теперь много. И диван в зале свободен».
Она встала, открыла холодильник. Там стояла банка с икрой, которую она берегла на Новый год. «К черту Новый год», — подумала Елена. — «Праздник сегодня».
Она сделала себе бутерброд с икрой, налила бокал вина (остатки с 8 марта) и включила «Служебный роман».
— Мымра! — кричал Новосельцев с экрана.
— Сам мымра, — ласково ответила ему Елена Сергеевна. — А я — успешный инвестор. Я инвестировала в свой покой. И это, девочки, самый выгодный актив на свете.
За окном зашуршали шины — это отъезжала машина Вадима. Елена даже не подошла к окну. В коридоре мягко светил ночник, отражаясь в новом линолеуме, и ничто не портило идеальную геометрию ее маленького, уютного мира.
