Ключ даже не успел провернуться в замке до конца, когда Светлана поняла — что-то не так. Дверь открылась сама, легко и бесшумно, словно её ждали. А ещё сильнее насторожил запах. Не её любимый аромат лаванды из диффузора, не лёгкая свежесть чистоты. В квартире пахло жареным луком, капустой, чем-то кислым и затхлым одновременно — запахом чужого быта, въевшимся в стены.
Света замерла на пороге. Её рабочая сумка выскользнула из пальцев и глухо упала на пол.
В коридоре, где ещё утром стояли только две пары обуви — её изящные ботильоны и мужские кроссовки Володи — теперь выстроился целый обувной магазин. Стоптанные тапки, разношенные кеды, чьи-то резиновые сапоги с налипшей грязью, детские сандалики. Всё это громоздилось кучей, как на рынке.
Света сделала шаг внутрь. Её взгляд скользнул по стенам — вместо минималистичных чёрно-белых фотографий в рамках теперь висели дешёвые ковровые картины с оленями и водопадами. На зеркале красовалась наклейка с молитвой.
— Володя! — крикнула она, чувствуя, как в горле встаёт комок. — Володя, ты где?!
Из кухни донёсся звук льющейся воды и чей-то довольный смех. Женский, раскатистый, хозяйский. Света знала этот смех. Её ноги сами понесли её к кухне, хотя разум отчаянно сигналил: развернись, уходи, не смотри.
То, что она увидела в дверном проёме, заставило её сердце пропустить удар.
Её белоснежная кухня, её гордость, собранная по крупицам — итальянский гарнитур, мраморная столешница, встроенная техника — теперь выглядела как фотография «до» в передаче о ремонте. На плите что-то яростно кипело в огромной кастрюле. По столешнице были раскиданы луковая шелуха, обрезки капусты, мокрые тряпки. На её барных стульях сушилось чьё-то постиранное бельё. А на подоконнике, прямо среди её орхидей, стояли трёхлитровые банки с мутной жидкостью — судя по всему, квас или компот.
За столом, где ещё вчера они с Володей завтракали круассанами и кофе, сидели три женщины. Все немолодые, все в домашних халатах, все с выражением полного довольства на лицах. Одна чистила картошку прямо на газету, вторая резала сало, третья пила чай из Светиной любимой чашки — той самой, привезённой из Праги.
— А, Светочка пришла! — раздался бодрый голос, и из-за открытой дверцы холодильника вынырнула Надежда Степановна, свекровь. Она держала в руках кастрюлю с борщом и улыбалась так, словно это была её квартира, а Света — неожиданная, но желанная гостья. — Как раз вовремя! Накрывать будем. Познакомься — это моя сестра Галя, кума Зина и соседка по даче Валя. Девочки, это наша Светлана, Володина жена.
«Наша Светлана». Света почувствовала, как внутри неё что-то взорвалось тихим, ядовитым пламенем.
— Надежда Степановна, — её голос прозвучал слишком тихо, почти беззвучно. — Что здесь происходит?
Свекровь поставила кастрюлю на плиту, даже не оглянувшись на невестку.
— Что-что? Готовим, разве не видишь? Володя говорил, что вы питаетесь одними полуфабрикатами. Ну я и решила научить тебя готовить по-человечески. Девочки помогают, передают рецепты. Вот, смотри, борщ настоящий варим, не то что ваши магазинные супчики из пакетиков.
Одна из женщин — та, что с картошкой — участливо кивнула:
— А чо, правильно свекровь делает. Молодёжь нынче готовить не умеет. Всё микроволновками да доставкой.
Света медленно обвела взглядом кухню. Её мраморная столешница была залита какой-то розовой жидкостью. На полу лежали огрызки и очистки. Мусорное ведро было переполнено и источало удушливый запах. А в её духовке, судя по аромату, запекалось что-то жирное и обильно приправленное.
— Надежда Степановна, — Света сделала шаг внутрь, чувствуя, как холод растекается по венам. — Я не давала разрешения устраивать здесь кулинарный кружок. Это моя квартира. Я не просила вас приходить. Где Володя?
— Володенька в комнате отдыхает, не мешай ему, — свекровь махнула рукой, как мухе. — Он на работе устал, а тут мы шумим. Иди лучше переоденься, помоги нам. Руки-то у тебя есть? Или ты только за компьютером пальцами стучать умеешь?
Женщины за столом фыркнули. Одна из них — Зина, кажется — добавила:
— Надя, ты права. Я вот свою невестку тоже воспитываю. А то приходишь к ним — холодильник пустой, в доме бардак. Работать-то они все научились, а хозяйство вести — не хотят.
Света почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Они говорили о ней так, словно она была глухая. Или просто не существовала. В её собственном доме обсуждали её несостоятельность как хозяйки, сидя на её мебели, пользуясь её посудой, загадив её кухню.
— Уходите, — произнесла она. Голос дрогнул, но слова прозвучали чётко. — Все. Прямо сейчас.
Свекровь обернулась. На её лице было написано искреннее недоумение.
— Ты чего это? С ума сошла? Мы же ужин готовим! Для вас стараемся! Володя так обрадовался, когда я сказала, что приду с девочками и научу тебя готовить. Он говорит, ты вообще борщ не умеешь варить.
— Мне не нужны ваши уроки, — Света сжала кулаки. — Я не приглашала гостей. Я пришла домой после работы и хочу отдохнуть. В тишине. Одна. С мужем. Без посторонних.
— Каких ещё посторонних? — возмутилась Галя, сестра свекрови. — Мы семья! Надька — мать Володи, я — его тётя. Мы тут свои люди, между прочим.
— Свои люди не врываются без приглашения и не превращают чужую квартиру в столовую, — отрезала Света.
Надежда Степановна вытерла руки о фартук — Светин фартук, кстати, тот самый дизайнерский, который подарила подруга, — и подошла к невестке. Она была на голову ниже, но каким-то образом умудрялась нависать.
— Светочка, — голос свекрови стал мягким, почти вкрадчивым. — Я понимаю, ты устала. У тебя стресс. Но не срывайся на мне. Я же добра хочу. Володя три года назад на тебе женился, а ты так и не научилась встречать мужа с горячим ужином. Он мне жалуется, говорит, приходит домой — холодильник пустой, жена на диване с телефоном. Это неправильно, Светочка. Так семью не сохраняют.
Света отступила на шаг. Слова свекрови били точно в цель, потому что в них была доля правды. Да, она не готовила каждый день. Да, они часто заказывали еду. Но они оба работали, оба уставали, и это было их взрослое решение.
— Надежда Степановна, — Света собрала в кулак всю свою выдержку. — Мы с Володей взрослые люди. Мы сами решаем, как вести хозяйство. Если у мужа есть претензии, пусть скажет мне лично, а не жалуется маме. А сейчас я очень вежливо прошу вас и ваших подруг покинуть мою квартиру. Немедленно.
Лицо свекрови изменилось. Мягкость слетела, как плохой грим. Губы сжались в тонкую линию.
— Вот как, значит, — процедила она. — Выгоняешь. Мать мужа выгоняешь. За то, что она о тебе заботится.
— Я не просила о заботе.
— Не просила! — свекровь всплеснула руками. — Слышите, девочки? Она не просила! А кто будет просить, когда Володя от тебя уйдёт к нормальной женщине, которая умеет о мужчине заботиться? Ты думаешь, он вечно будет терпеть твои заморочки? Карьеристка! У тебя в голове только работа да деньги. А мужику нужна жена, хозяйка, а не деловая колымага!
Света застыла. В ушах зазвенело. Она посмотрела на трёх женщин за столом — те смотрели на неё с осуждением и даже каким-то злорадством. Они все были на стороне свекрови. Они все считали её плохой женой, неправильной, сломанной.
— Володя! — крикнула Света изо всех сил. — Володя, выйди сюда немедленно!
Прошло несколько секунд. Потом послышались шаги, и в дверях показался муж. Он был в домашних штанах и растянутой футболке, лицо сонное, глаза недовольные.
— Чего орёшь? — буркнул он. — Я спал.
— Почему в нашей квартире посторонние люди? — спросила Света, глядя ему прямо в глаза. — Почему твоя мать устроила здесь бардак? Почему ты не предупредил меня?
Володя зевнул и почесал затылок.
— Мама сказала, что придёт готовить. Ну и что такого? Она хочет тебя научить. Ты же на кухне ноль. Я думал, ты обрадуешься.
— Обрадуюсь? — Света почувствовала, как внутри неё лопается последняя тонкая ниточка терпения. — Ты считаешь нормальным, что в моей квартире без моего разрешения четыре чужих женщины?
— Какие чужие? — Володя нахмурился. — Это моя мать. И её подруги. Свои люди.
— Твои, может быть. Не мои.
— Ну вот, — вздохнула свекровь, обращаясь к подругам. — Видите? Я же говорила. Не уважает. Для неё мать мужа — чужой человек. Как тут семью строить?
Володя подошёл к матери и обнял её за плечи.
— Света, ты обижаешь маму. Она для нас старалась. Борщ сварила, котлеты делает. А ты ей в морду тычешь, что она чужая. Стыдно должно быть.
Света смотрела на мужа и не узнавала его. Перед ней стоял не партнёр, не человек, с которым она делила жизнь три года. Перед ней стоял маменькин сынок, готовый встать на защиту мамочки против жены.
— Хорошо, — тихо сказала Света. — Отлично.
Она развернулась и вышла из кухни. За спиной послышался довольный голос свекрови:
— Вот пусть остынет. Надуется и придёт извиняться. А мы пока поедим. Ну-ка, Володечка, садись, я тебе котлетку положу…
Света прошла в спальню и закрыла дверь на ключ. Её руки тряслись. Она присела на кровать и обхватила себя руками. В голове был хаос. Как она вообще докатилась до того, что её мнение ничего не значит в собственном доме?
Она вспомнила, как всё началось. Полгода назад Надежда Степановна получила ключи от их квартиры — Володя дал их ей «на всякий случай», мол, что если у них что-то случится, пожар или затопление. Света тогда не возражала, хотя внутренний голос шептал — не надо.
Первый раз свекровь пришла «просто проведать». Принесла пирожки, посидела, ушла. Потом стала приходить чаще — раз в неделю, потом дважды. Начала оставаться на несколько часов. Потом на день.
А месяц назад она въехала.
Формально она по-прежнему жила в своей квартире на другом конце города. Но по факту Надежда Степановна проводила у них больше времени, чем дома. Она приходила рано утром и уходила поздно вечером. А иногда и ночевала — на диване, «чтобы не ездить в темноте».
Света пыталась намекать Володе. Потом говорила прямо. Но он не понимал. Для него мать — святое. Для него это было нормально, что мама постоянно рядом.
А сегодня свекровь привела подкрепление.
Света встала и подошла к окну. За стеклом медленно сгущались сумерки. Огни в окнах соседних домов загорались один за другим. У каждого своя жизнь, свои проблемы. А у неё — нашествие.
В дверь постучали.
— Света, открой, — голос Володи звучал раздражённо. — Чего ты закрылась? Мама обиделась. Иди извинись.
— Не открою, — ответила она. — И извиняться не пойду.
— Света, не психуй. Ну что ты как ребёнок? Мама хотела как лучше.
— Володя, — Света прижалась лбом к прохладному стеклу. — Ты понимаешь, что твоя мать превратила нашу квартиру в общежитие? Что она привела сюда трёх посторонних женщин без моего разрешения? Что она обозвала меня карьеристкой и сказала, что ты от меня уйдёшь?
Молчание. Потом:
— Она погорячилась. Ты же знаешь маму, она эмоциональная. Но она права насчёт одного — ты действительно мало занимаешься домом. Я прихожу с работы голодный, а в холодильнике йогурт и сыр. Нормальный мужик так не живёт.
Света обернулась и посмотрела на дверь.
— То есть ты на её стороне.
— Я не на чьей-то стороне! Я хочу, чтобы в моём доме было нормально. Чтобы жена встречала с ужином, чтобы мама могла прийти в гости. Это естественно!
— Гости не живут здесь постоянно, — Света подошла к двери, но не открыла её. — Гости не переставляют мебель. Гости не приводят подруг без предупреждения. Володя, твоя мать захватила нашу квартиру.
— Бред! — рявкнул он. — Ты просто эгоистка. Тебе не нравится, что кто-то кроме тебя тут находится. Ты привыкла всё контролировать. Но я тоже здесь живу, и моя мать имеет право приходить!
— Приходить — да. Жить — нет.
— Она не живёт здесь!
— Володя, её вещи в нашем шкафу. Её тапки в коридоре. Её крем в ванной. Она ночует на диване третий раз за неделю. Это называется жить.
— И что с того? — голос Володи стал жёстким. — Она моя мать. Она меня вырастила. Она имеет право быть рядом со мной. А если тебе это не нравится — может, тебе нужно пересмотреть свои приоритеты.
Света застыла. Эти слова прозвучали как приговор.
— То есть если я не хочу жить с твоей матерью под одной крышей, значит, я плохая жена?
— Значит, ты не уважаешь мою семью.
Света медленно выдохнула.
— Понятно, — сказала она. — Всё понятно.
Она услышала, как Володя вздохнул и ушёл по коридору обратно на кухню. Оттуда доносились голоса, смех, звон посуды. Они ужинали. Большой семьёй. Без неё.
Света легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза. Голова раскалывалась. Внутри бушевала буря из обиды, злости, отчаяния и странного, холодного спокойствия.
Она пролежала так два часа. Потом встала, умылась холодной водой и вышла из спальни.
На кухне никого не было. Гости ушли, посуда была вымыта, плита сияла чистотой. На столе стояла кастрюля с борщом, накрытая крышкой, и тарелка с котлетами под пищевой плёнкой. Рядом — записка кривым почерком: «Света, разогрей и поешь. И мужа накорми. Надежда».
Света смяла записку и выбросила её в мусорное ведро. Потом открыла холодильник. Там, где утром стояли её продукты — импортные сыры, хумус, греческий йогурт, свежие овощи — теперь громоздились контейнеры и кастрюли свекрови. Салат «Оливье», закрутки, маринованные огурцы, сало в банке.
Её еда исчезла. Просто испарилась.
Света открыла мусорное ведро. На дне лежала упаковка от моцареллы, коробка от роллов, баночка из-под хумуса. Всё выброшено. Не съедено — выброшено.
Холодная волна ярости накрыла её с головой. Это было не просто неуважение. Это была оккупация. Захват территории. Свекровь метила территорию, как животное, вытесняя Свету из её же дома.
Она прошла в гостиную. Володя лежал на диване, уткнувшись в телефон. Рядом на кресле дремала Надежда Степановна, укрывшись пледом — Светиным любимым пледом из шерсти мериноса за двадцать тысяч.
— Володя, — позвала Света.
Он поднял глаза.
— Чего?
— Где моя еда из холодильника?
— А, это. — Он пожал плечами. — Мама сказала, всё испорченное. Сыр какой-то вонючий, овощи вялые. Она выбросила.
— Сыр был дорблю. Он так пахнет. Он стоит три тысячи за кусок.
— Не знаю. Мама сказала, испорченное. Она в этом разбирается.
Света посмотрела на свекровь. Та приоткрыла один глаз, поймала её взгляд и снова закрыла, изображая сон.
Она не спала. Она слышала. И ей было плевать.
Света вернулась на кухню. Села за стол. Её взгляд упал на кастрюлю с борщом.
План созрел мгновенно. Он был прост, логичен и абсолютно справедлив. Око за око. Еда за еду.
Она встала, открыла морозильную камеру. Там, на верхней полке, лежали драгоценные пельмени свекрови — те самые, знаменитые, которые Надежда Степановна лепила сама, которыми гордилась, которые везла на все праздники. Там была вся морозилка — пельмени, вареники, голубцы, котлеты. Месяцы работы.
Света начала вытаскивать пакеты. Один за другим. Пельмени осыпались на столешницу с сухим стуком. Вареники с картошкой, с вишней, с творогом. Голубцы в капустных листьях. Фарш для котлет.
Она открыла мусорное ведро и стала сбрасывать туда всё подряд.
— Света? — голос Володи прозвучал из коридора. — Ты что там делаешь?
Она не ответила. Продолжала методично опустошать морозилку. Пакет за пакетом. Последними полетели котлеты — свекровь клялась, что они лучше магазинных.
— Света, мать твою! — Володя влетел в кухню. Увидел открытое ведро, гору пельменей, жену с пустым пакетом в руках. — Ты охренела?!
— Всё испорченное, — ровным голосом произнесла Света. — Неизвестно, сколько это лежало. Может, год, может, два. Надо выбросить. Я забочусь о твоём здоровье.
— Это мамины пельмени! — Володя бросился к ведру, пытаясь выудить пакеты обратно. — Она их месяц лепила! Ты что творишь?!
— То же, что твоя мама с моим сыром, — Света захлопнула крышку ведра. — Око за око.
— Ты сумасшедшая! — он схватил её за руку, сжал больно. — Верни немедленно!
— Мама! — завопил он. — Мама, вставай! Она пельмени выбросила!
Через секунду на кухне появилась свекровь, заспанная, растрёпанная, но моментально осознавшая масштаб катастрофы. Она подлетела к ведру, распахнула его, увидела месиво и взвыла:
— Что ты наделала, дрянь?! Это же мои пельмени! Я их полгода копила!
— А мой сыр я месяц искала, — отрезала Света. — Но вас это не волновало. Вы решили, что имеете право выбрасывать чужую еду. Вот и я решила то же самое.
Свекровь с трудом выпрямилась, держась за поясницу. Её лицо пошло красными пятнами.
— Я выбросила испорченное! А ты уничтожила нормальную еду! Ты монстр! Володя, ты видишь, на ком ты женился?!
— Я вижу, — Володя смотрел на Свету с ненавистью. — Я вижу, что моя жена ненавидит мою мать.
— Я ненавижу тот факт, что твоя мать захватила мою квартиру, — Света развернулась к нему. — Что она считает себя вправе распоряжаться здесь всем. Что она выбрасывает мои вещи, приглашает своих подруг, критикует меня в моём же доме. А ты это всё поддерживаешь.
— Она моя мать!
— А я твоя жена! — впервые за вечер Света повысила голос. — Или я уже нет?
Молчание повисло тяжёлое, густое. Володя сжал челюсти. Свекровь прижала руку к груди, изображая сердечный приступ.
— Я всё отдала этой семье, — прошептала Надежда Степановна. — Я воспитывала сына одна. Я работала на трёх работах. Я мечтала, что он женится, и у меня будет хорошая невестка, как дочь. А она меня выгоняет. За пельмени.
— Вы выбросили мою еду, — Света чувствовала, как внутри всё похолодело до абсолютного нуля. — Вы привели в мой дом посторонних людей. Вы обозвали меня карьеристкой. Вы сказали, что мой муж от меня уйдёт. И вы требуете уважения?
Свекровь выпрямилась. Изображать больную она перестала.
— Я говорила правду. Такие как ты не умеют быть жёнами. Ты думаешь, если ты деньги зарабатываешь, то можешь мужика не кормить? Не уважать его мать? Вот и дождёшься — уйдёт к нормальной.
— Мам, может, хватит? — неуверенно сказал Володя.
— Не хватит! — рявкнула свекровь. — Я молчала, пока она тебя морила голодом! Пока в доме был бардак! Я терпела её выходки! Но сейчас она перешла черту. Она выбросила мой труд. И я требую извинений!
Света посмотрела на неё долгим взглядом.
— Извинений? — переспросила она. — Хорошо.
Она развернулась, вышла в прихожую, открыла шкаф. Вытащила оттуда два больших пакета, набитых вещами. Это были вещи свекрови — её халаты, кофты, тапки, косметика. Всё, что Надежда Степановна за месяц натаскала сюда.
Света вышла на лестничную площадку и швырнула пакеты на пол. Потом вернулась, взяла ключи свекрови со своей связки и положила их на обувную полку.
— Вот мои извинения, — сказала она. — Больше сюда не приходите. Никогда.
Свекровь застыла в дверях кухни, не веря происходящему.
— Ты… выгоняешь меня?
— Да.
— Володя! — она повернулась к сыну. — Ты слышал? Она меня выгоняет! Твою мать! Из дома твоего!
Володя стоял между ними, растерянный, бледный.
— Света, ты не можешь… это же мама…
— Могу, — Света подошла к нему вплотную. — И вот что я тебе скажу, Володя. Или твоя мать перестаёт приходить сюда каждый день, или я ухожу. Выбирай. Прямо сейчас.
— Ты ставишь ультиматумы?!
— Да, — она не отводила взгляд. — Это моя квартира. Моё имя в документах. Я купила её до брака. И я имею право решать, кто здесь живёт. А твоя мать здесь жить не будет.
Тишина. Володя смотрел на жену, потом на мать. Свекровь молча плакала, утирая слёзы кулаком.
— Володенька, — прошептала она. — Неужели ты позволишь ей так со мной?
Он вздохнул. Опустил голову.
— Света права, мам. Это её квартира.
Если бы в тот момент рядом с Надеждой Степановной упала бомба, эффект был бы менее разрушительным. Она отшатнулась от сына, словно он её ударил.
— Ты… ты на её стороне? — голос дрогнул. — Ты выбираешь её?
— Я не выбираю, мам. Просто… просто может, правда, тебе нужно меньше здесь бывать.
Свекровь молча развернулась, прошла в прихожую, натянула пальто прямо на халат. Взяла свои пакеты. Обернулась на пороге.
— Ты пожалеешь, Светлана, — сказала она тихо, но с такой ненавистью, что у Светы побежали мурашки. — Счастья тебе не будет. Без моего благословения не будет.
— Обойдусь, — ответила Света.
Дверь захлопнулась.
Повисла звенящая тишина. Света и Володя стояли в коридоре, не глядя друг на друга.
— Ты довольна? — спросил он глухо.
— Нет, — честно ответила она. — Но теперь мне хотя бы дышать можно.
Он прошёл в спальню и закрылся там. Света осталась одна.
Она вернулась на кухню. Борщ на плите остыл. Она взяла кастрюлю, открыла окно и вылила содержимое прямо в снег. Бордовая жижа растеклась по белому насту.
Потом помыла кастрюлю, вытерла столешницу, выбросила мусор. Сняла с барных стульев чужое бельё и запихнула его в пакет. Сорвала со стен ковровые картины.
К полуночи квартира снова стала её. Пустая, тихая, немного неуютная после скандала, но её.
Света заварила себе чай. Села у окна. За стеклом падал снег. Где-то там, в городе, в своей квартире, сидела обиженная свекровь и планировала месть. Где-то в спальне лежал обиженный муж и думал, правильно ли он сделал.
А она сидела здесь, в своей кухне, пила чай из пражской чашки и впервые за месяц чувствовала себя дома.
Утром Володя ушёл на работу молча, не позавтракав. Света тоже молчала. Слов не было. Были только вопросы: что дальше? как жить? можно ли склеить то, что разбилось?
Но сейчас, в этот момент, ей было всё равно. Потому что граница была установлена. Линия проведена. И она больше никому не позволит её стереть.
Света допила чай, помыла чашку и пошла собираться на работу. В прихожей её взгляд упал на обувную полку. Она убрала оттуда все лишние пары, оставив только свои и мужа.
В коридоре снова висели её чёрно-белые фотографии. Зеркало без молитв. Тишина.
Она вышла из квартиры, закрыла дверь на все замки и впервые за месяц улыбнулась.
Её дом вернулся к ней.
