— Отец, а где бабушка Аня?
Максим стоял у края стола с телефоном в руках, и все гости повернулись. Вера замерла — сын произнес вслух то, о чем она молчала весь вечер.
Борис поднял глаза от бокала, лицо недовольное.
— Не сейчас, Максим.
— Она передала тебе подарок утром. Почему ее нет за столом?
За длинным столом сидели партнеры Бориса по автобизнесу, чиновники, его мать Маргарита Степановна в жемчугах. Вера работала старшей медсестрой в городской больнице больше двадцати лет, и на этом празднике роскоши чувствовала себя чужой.
А её мамы, Анны Петровны, которая всю жизнь проработала на почте и когда-то продала домик в деревне, чтобы дать Борису деньги на первый гараж — её здесь не было.
— Она не вписывается, — отмахнулся Борис и налил себе еще коньяку. — Здесь другие люди.
— Какие другие? — спросила Вера тихо.
Он посмотрел на неё раздраженно.
— Твоя мать — это прошлое. Пусть сидит в своей хрущевке. Зачем её сюда тащить?
Маргарита Степановна кивнула с довольным видом. Она и настояла, чтобы Анну Петровну не звали — сказала, что простая почтальонша испортит фотографии для соцсетей.
Вера медленно поставила бокал на стол.
— Борис, ты помнишь, откуда у тебя появился тот первый гараж?
Он поморщился.
— Я ей всё вернул с лихвой. И вообще, она мне не семья. Понимаешь? Просто человек из нищеты, в которую я не хочу возвращаться.
Тишина была такой плотной, что слышно было, как на кухне капает вода.
— Не семья, — повторила Вера.
Она встала, сложила салфетку и пошла к лестнице. Максим молча двинулся следом.
— Вера! Гости же! — крикнул Борис, но она уже поднималась наверх.
Вера собрала вещи за полчаса. Максим стоял в дверях и смотрел, как мать складывает в сумку документы, фотографии.
— Мам, я с тобой.
— У тебя учёба…
— Я не останусь с человеком, который предал бабушку.
Он взял сумки, и они вышли через черный ход, мимо кухни, где повара резали торт. Вера обернулась один раз — в окне виднелся зал, где гости снова смеялись, а Борис разливал игристое.
Двадцать пять лет она была опорой. Работала, пока он строил бизнес. Молчала, когда свекровь унижала её. Терпела, когда он привозил партнеров и требовал «выглядеть прилично». А он не пригласил её мать на праздник.
Они приехали в ту самую хрущевку, о которой Борис говорил с презрением. Анна Петровна открыла дверь, молча обняла дочь и долго гладила по спине.
— Ничего, Верочка. Мы справимся.
Борис не просто не хотел делиться — он хотел уничтожить. В суде говорил, что медсестра не могла заработать на дом, что всё нажито им одним, что Вера сидела на его шее. Максиму угрожал прекратить оплату университета.
Сын устроился курьером и сказал отцу:
— Лучше сам заработаю, чем возьму у тебя хоть рубль.
Старые друзья Веры из больницы помогли найти адвоката. Она отстояла свою долю — не половину, но достаточно, чтобы не зависеть. Процесс длился почти год, и каждое заседание Борис приходил с новыми претензиями. Веру это не сломало. Наоборот — она поняла, что двадцать пять лет прожила рядом с человеком, которого никогда не знала.
Через полтора года она стала главной медсестрой реабилитационного центра. Работы было много, но она больше не чувствовала себя тенью чужого успеха.
Про Бориса Вера узнавала случайно. Он женился на молодой помощнице через полгода после развода. Сначала были фотографии в соцсетях, путешествия, рестораны. Потом новая жена начала переоформлять на себя машины, вытеснила Бориса из управления автосалоном, переписала долю в бизнесе на своё имя.
К пятидесяти трем Борис оказался на той же позиции, с которой начинал — только теперь работал на чужую жену.
Маргарита Степановна, которая так волновалась за фотографии, перестала появляться в доме сына. Новая невестка сказала ей, что свекровь с её жемчугами «не вписывается в формат».
Вера узнала об этом от бывшей соседки и ничего не почувствовала. Ни злорадства, ни жалости. Просто закрыла эту страницу.
Однажды зимним вечером Вера шла от реабилитационного центра и увидела Бориса возле аптеки. Он курил, глядя в пустоту, и выглядел постаревшим — ссутулившимся, усталым. Она могла пройти мимо. Но остановилась.
— Борис.
Он вздрогнул, обернулся. На лице мелькнул стыд.
— Вера… Ты хорошо выглядишь.
— Спасибо.
Он докурил, бросил окурок, потоптался.
— Максим трубку не берет.
— Он работает. Живет своей жизнью.
— Я хотел… — Борис замолчал, отвел взгляд. — Можно хотя бы увидеться с ним?
Вера посмотрела на него долго. В этом взгляде не было ни гнева, ни прощения.
— Это к нему. Но ты же сам сказал — он тебе не семья.
Она развернулась и пошла дальше. Снег скрипел под ногами, в груди было легко.
Дома её ждала мама. Анна Петровна, которую когда-то не пустили на юбилей, теперь каждый вечер накрывала на стол. Максим заходил на выходных, привозил продукты, рассказывал о работе.
Вера села у окна с горячим чаем и посмотрела на вечерний город. Двадцать пять лет она жила в доме, где была чужой. Теперь снова была дома — в тесной хрущевке, где её любили просто так.
Борис выбрал уровень и потерял всё. Она выбрала семью и обрела себя.
Ей больше не было жалко потерянных лет. Каждый из них привел её сюда — к матери, к сыну, к свободе. И она больше никому ничего не должна.
