Свекровь стояла посреди моей мастерской с ножницами в руках, а на полу белыми хлопьями лежало свадебное платье, которое я шила три недели для самой важной клиентки в своей карьере.
Я замерла на пороге, не в силах сделать ни шага вперёд. Глаза отказывались верить в то, что видели. Белоснежный атлас, расшитый вручную жемчугом и кружевом, теперь напоминал жертву бумажного шредера.
— О, Дашенька, ты уже вернулась? — Галина Петровна обернулась с таким невинным выражением лица, будто её застали за поливкой цветов. — А я тут решила немного прибраться в твоей комнатке. Такой бардак был, просто ужас.
Ножницы в её руках блеснули под светом настольной лампы. Те самые профессиональные портновские ножницы, которые муж подарил мне на годовщину. Лезвия были испачканы белыми нитками.
— Что вы наделали? — прошептала я, и собственный голос показался мне чужим.
— Да успокойся ты, — свекровь махнула рукой и бросила ножницы на стол. — Подумаешь, тряпка какая-то. Зачем она тут валялась? Я думала, это старьё на выброс. Кто же хранит такое барахло?
Тряпка. Она назвала тряпкой платье стоимостью в восемьдесят тысяч. Платье, которое заказала дочь местного предпринимателя, и от которого зависела моя репутация в городе.
Я опустилась на колени прямо посреди комнаты и начала собирать обрезки ткани. Руки действовали автоматически, а в голове билась одна мысль: три недели работы. Три недели бессонных ночей, исколотых пальцев, сорванной спины. Всё превратилось в груду лоскутов.
— Галина Петровна, — я подняла голову и посмотрела на свекровь снизу вверх. — Это было свадебное платье на заказ. Клиентка приедет за ним послезавтра. Вы понимаете, что вы сделали?
Свекровь поджала губы и скрестила руки на груди. В этой позе она напоминала надзирательницу из колонии строгого режима.
— Я понимаю, что невестка развела в моём доме швейную фабрику и разбросала свои тряпки по всей квартире. А я, между прочим, приехала к сыну в гости, а не на склад секонд-хенда.
— Это не ваш дом, — тихо сказала я, поднимаясь с пола. Колени дрожали. — Мы с Костей купили эту квартиру вместе. И эта комната — моя мастерская. Вы не имели права сюда заходить без разрешения.
— Не имела права? — Галина Петровна расхохоталась, запрокинув голову. Смех был громким, театральным, рассчитанным на публику. — Деточка, я мать твоего мужа. Я имею право на всё, что касается моего сына. А ты тут временно, пока он не одумается и не найдёт себе нормальную жену. Не швею-надомницу, а приличную женщину с образованием.
Эти слова ударили больнее, чем вид испорченного платья. Свекровь приезжала к нам раз в месяц, и каждый её визит превращался в маленький ад. Она критиковала мою готовку, мою внешность, мою работу. Называла шитьё «детским увлечением» и требовала, чтобы я устроилась на «настоящую работу» в офис.
Костя обычно отмалчивался. Прятался за газетой или уходил «проветриться», оставляя меня один на один с этой женщиной. Он говорил, что мама скоро уедет, и нужно просто потерпеть. Я терпела. Три года терпела.
Но сегодня терпение лопнуло вместе с атласными швами.
— Где Костя? — спросила я, стараясь держать голос ровным.
— На кухне чай пьёт. А что?
Я вышла из мастерской, не ответив. Ноги сами несли меня по коридору. В руке я сжимала кусок белого атласа — всё, что осталось от платья.
Костя действительно сидел на кухне. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем и тарелка с печеньем. Он листал что-то в телефоне, и на его лице застыло выражение блаженного спокойствия человека, который успешно абстрагировался от реальности.
— Костя, — я положила обрывок ткани на стол прямо перед ним. — Твоя мать только что уничтожила платье, над которым я работала три недели. Платье за восемьдесят тысяч.
Муж поднял глаза от телефона. В них мелькнуло раздражение — не на мать, а на меня, за то что посмела нарушить его покой.
— Даш, ну что ты опять начинаешь? Мама наверняка не специально. Она же не знала, что это важное.
— Не знала? — я почувствовала, как внутри начинает закипать что-то горячее и тёмное. — Костя, платье висело на манекене посреди комнаты. На нём была бирка с именем клиентки и датой. Как можно было «не знать»?
Костя поморщился и отодвинул чашку.
— Слушай, ну ошиблась и ошиблась. Бывает. Сошьёшь новое, подумаешь. Ты же умеешь.
— За два дня? Костя, на это платье ушло три недели! Там ручная вышивка! Жемчуг я заказывала из Москвы!
— Ну так позвони клиентке, извинись, перенеси срок. Люди поймут.
— Не поймут! — я повысила голос, и это было ошибкой. Костя терпеть не мог, когда на него кричали. Его лицо мгновенно окаменело.
— Не ори на меня, — процедил он сквозь зубы. — Я тебе не мальчик для битья. Разбирайся со своими тряпками сама, я тут при чём?
— При чём? Это твоя мать!
— И что теперь? Мне её наказать? В угол поставить? — Костя усмехнулся, но в его усмешке не было ни капли веселья. — Она пожилой человек, Даша. У неё, может, зрение плохое. Или память. А ты сразу в атаку. Вечно ты её доводишь.
Я открыла рот и закрыла. Потом открыла снова. Слова застряли в горле комом несправедливости. Он обвинял меня. Меня, у которой только что уничтожили месяц работы. Он защищал мать, которая три года планомерно отравляла мне жизнь.
— Я довожу? — переспросила я шёпотом. — Костя, она разрезала моё платье ножницами. Специально. Она сама мне сказала, что это «тряпка на выброс». Она знала, что делает.
Костя отмахнулся, как от назойливой мухи.
— Да брось ты эту паранойю. Мама не стала бы специально ничего портить. Зачем ей? Ты просто ищешь повод для скандала, как всегда.
В этот момент на кухню вплыла Галина Петровна. Она успела переодеться в домашний халат и теперь выглядела как хозяйка дома, снисходительно осматривающая свои владения.
— Костенька, что тут за шум? — она подошла к сыну и положила руку ему на плечо. — Опять невестка истерики закатывает? Я же говорила тебе, сынок, нервная она у тебя. Неуравновешенная. Надо бы её врачу показать.
— Мам, всё нормально, — Костя похлопал мать по руке. — Даша просто устала, переработала. Сейчас успокоится.
Я смотрела на эту картину и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Они были заодно. Всегда были. Мать и сын против меня, чужой женщины, которая посмела вторгнуться в их маленький мирок.
— Я не успокоюсь, — сказала я, и мой голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Галина Петровна, вы испортили мою работу. Я требую возмещения ущерба. Восемьдесят тысяч рублей плюс стоимость материалов.
Свекровь захлопала глазами, а потом разразилась смехом. Она смеялась так, будто я рассказала лучшую шутку в её жизни.
— Восемьдесят тысяч? За эту тряпку? Деточка, ты в своём уме? Да за такие деньги можно настоящее платье купить в магазине, а не твою кустарщину!
— Мам, — Костя нахмурился, но не от возмущения, а от неловкости. — Ну хватит уже. Давайте закроем тему.
— Нет, — я покачала головой. — Тема не закрыта. Либо возмещение ущерба, либо я подаю заявление в полицию о порче имущества.
Наступила тишина. Галина Петровна перестала смеяться и посмотрела на меня так, будто увидела впервые.
— Ты мне угрожаешь? — прошипела она. — Мне, матери твоего мужа? Костя, ты слышал? Она мне полицией грозит!
— Даша, ты перегибаешь, — Костя встал из-за стола. Его голос стал жёстким. — Какая полиция? Это семейное дело. Не позорь нас.
— Позорь? — я отступила на шаг, чувствуя, как последние нити терпения рвутся одна за другой. — Костя, твоя мать только что уничтожила мой заработок за месяц. И ты говоришь, чтобы я не позорила? А как насчёт того, чтобы она извинилась?
— За что мне извиняться? — взвилась свекровь. — Я убиралась! Делала доброе дело! А эта неблагодарная…
— Хватит! — рявкнул Костя, и мы обе замолчали. Он провёл рукой по лицу и тяжело вздохнул. — Мам, иди в комнату, отдохни. А ты, — он повернулся ко мне, — успокойся и подумай о своём поведении. Вечером поговорим.
Галина Петровна победно усмехнулась и выплыла из кухни. Я осталась стоять, глядя в спину уходящему мужу. Он даже не обернулся.
Следующие два часа я провела в мастерской, пытаясь собрать хоть что-то из останков платья. Это было бессмысленно, но руки должны были чем-то заняться, иначе я бы сошла с ума.
Я позвонила клиентке. Объяснила ситуацию, извинилась. Девушка расплакалась в трубку — её свадьба была через неделю, и найти другое платье за такой срок было практически невозможно. Я пообещала вернуть аванс и попросила дать мне сутки, чтобы придумать выход.
Когда я положила трубку, руки тряслись так, что я не могла держать иголку. Репутация, которую я строила пять лет, рушилась на глазах. Одна клиентка расскажет другой, та — третьей. В маленьком городе слухи разносятся со скоростью света.
Вечером Костя зашёл в мастерскую. Он стоял в дверях, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с видом человека, который собирается сделать одолжение.
— Я поговорил с мамой, — сообщил он. — Она согласна дать тебе десять тысяч. Так сказать, жест доброй воли. Хотя, по-моему, это ты ей должна извиниться за хамство.
— Десять тысяч? — я подняла голову. — Костя, ущерб больше ста тысяч. Плюс репутационные потери.
— Слушай, хватит торговаться, — он раздражённо поморщился. — Мама не миллионерша. Бери что дают и радуйся.
— А ты? — спросила я тихо. — Ты что дашь?
— В смысле?
— В прямом. Мы муж и жена. Наш общий бюджет. Ты готов возместить мне потери из семейных денег?
Костя фыркнул.
— С какой стати? Это твой бизнес, твои проблемы. Я к твоим тряпкам отношения не имею. Разбирайся сама.
Вот тогда я всё поняла. Кристально ясно, как никогда раньше. Три года я была для него обслуживающим персоналом. Готовила, убирала, создавала уют. А моя работа, моя мечта, мой талант — это было «тряпки». Несерьёзно. Неважно. Не достойно защиты.
— Костя, — я встала из-за швейной машинки. — Я хочу, чтобы твоя мать уехала. Сегодня. И я хочу, чтобы она больше никогда не приезжала к нам без предварительного звонка и моего согласия.
Муж смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова.
— Ты серьёзно? Это моя мать!
— Да. И она только что разрушила мою работу. Преднамеренно. И ты её покрываешь.
— Я её не покрываю! — вспылил Костя. — Я просто не хочу раздувать скандал на пустом месте!
— На пустом месте? — я подняла с пола горсть обрезков ткани. — Вот это пустое место? Три недели моей жизни?
Костя махнул рукой и развернулся к выходу.
— Знаешь что? Надоело. Делай что хочешь. Но мать я выгонять не буду. Если тебе что-то не нравится — дверь открыта.
Он ушёл. А я осталась стоять посреди своей разорённой мастерской, сжимая в руках мёртвый атлас.
Ночью я не спала. Сидела на кухне, пила чай чашку за чашкой и думала. О своей жизни, о браке, о том, как я оказалась в этой точке.
Я вспоминала, как познакомилась с Костей. Он казался таким надёжным, таким основательным. Говорил, что восхищается моим талантом, что поддержит меня во всём. А потом мы поженились, и всё изменилось.
Свекровь невзлюбила меня с первого дня. Я была недостаточно хороша для её сына. Недостаточно образованна, недостаточно богата, недостаточно покорна. Она приезжала и командовала, критиковала и унижала. А Костя молчал. Всегда молчал.
К утру я приняла решение.
Когда Костя и Галина Петровна вышли завтракать, я уже сидела за столом. Перед ней лежала папка с документами.
— Что это? — спросил Костя, наливая себе кофе.
— Это расчёт, — сказала я спокойно. — Стоимость испорченного платья, материалов и моральный ущерб. Всего сто двадцать тысяч рублей.
Свекровь побагровела.
— Какой моральный ущерб? Ты совсем обнаглела!
— Также, — продолжила я, не обращая на неё внимания, — здесь лежит копия договора на квартиру. Я напоминаю, что недвижимость оформлена на меня, поскольку первоначальный взнос был сделан из моих добрачных накоплений.
Костя побледнел. Он, видимо, давно забыл об этой детали.
— Даша, ты что задумала?
— Ничего особенного, — я пожала плечами. — Просто хочу расставить точки над i. У вас есть два варианта. Первый: Галина Петровна возмещает мне ущерб полностью, извиняется и уезжает сегодня. После чего мы с тобой идём к семейному психологу и работаем над нашими отношениями.
— А второй? — прохрипел Костя.
— Второй: я подаю на развод и иск о возмещении ущерба. Квартира остаётся мне. Ты и твоя мать можете жить где угодно, но не здесь.
Тишина, повисшая над кухней, была оглушительной. Свекровь открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Костя смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Ты не посмеешь, — наконец выдавила Галина Петровна. — Костя, скажи ей! Она блефует!
— Не блефую, — я достала из папки ещё один лист. — Вот номер адвоката, с которым я уже консультировалась сегодня утром. Можете позвонить и уточнить мои шансы на выигрыш дела.
Костя медленно опустился на стул. Его лицо было серым.
— Даша… Мы же семья…
— Семья? — я горько усмехнулась. — Костя, в семье люди защищают друг друга. Поддерживают. А ты три года смотрел, как твоя мать меня унижает, и ни разу не вступился. Ни разу. Это не семья. Это созависимость.
— Как ты смеешь! — взвилась свекровь. — Я тебя в этот дом пустила, кормила, поила!
— Вы меня ни разу не кормили, — спокойно возразила я. — Это я готовила каждый ваш приезд. И убирала за вами. И терпела ваши оскорбления. Но это закончилось.
Я встала из-за стола.
— Даю вам время до обеда. Либо деньги и извинения, либо я звоню адвокату.
И вышла из кухни.
Следующие часы были самыми тяжёлыми в моей жизни. Я слышала, как на кухне кричат, ругаются, как хлопают двери. Слышала, как Костя умоляет мать «просто извиниться», а та визжит о неблагодарности и предательстве.
В полдень Костя постучал в дверь мастерской.
— Мама уезжает, — сказал он севшим голосом. — Деньги переведёт завтра. Все сто двадцать.
— Хорошо.
— И… она просит прощения.
— Пусть скажет это лично.
Галина Петровна вошла в комнату с видом человека, идущего на эшафот. Её губы кривились, глаза горели ненавистью, но она выдавила:
— Извини. Я была неправа.
— Принято, — кивнула я.
Через час свекровь уехала. Костя помог ей вызвать такси, донёс чемодан. Когда машина скрылась за поворотом, он вернулся и долго стоял в коридоре, не решаясь заговорить.
— Даша… — начал он наконец. — Я… я был дураком.
— Был, — согласилась я.
— Я всё исправлю. Клянусь. Поедем к психологу, как ты хотела. Я буду учиться быть лучшим мужем.
Я посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Передо мной стоял человек, которого я когда-то любила. Возможно, ещё любила. Но доверие было разрушено, как то самое платье.
— Посмотрим, — сказала я. — Слова ничего не стоят, Костя. Важны только поступки.
Он кивнул и ушёл в спальню.
А я вернулась в мастерскую. На столе лежал чистый отрез белого шёлка — я заказала его ночью, с доставкой на следующий день. Времени было в обрез, но я знала, что справлюсь.
Я села за машинку и начала работать.
За окном садилось солнце, и его лучи окрашивали белую ткань в золотистый цвет. Швейная машинка пела свою привычную песню, и с каждым стежком я чувствовала, как возвращается контроль над собственной жизнью.
Свекровь сегодня получила урок, который запомнит навсегда. А я получила кое-что поважнее денег.
Я получила уважение. Своё собственное. К самой себе.
