ДОЧКА, ЗАВТРА ЖДИ бабушку
Звонок раздался в воскресенье, под вечер, когда Света уже натягивала на себя уютную пижаму с оленями, предвкушая чай и книгу. На экране телефона — «Папа». Света моргнула, удивлённая. Они обычно звонили в субботу днём, по расписанию. Формальный пятиминутный разговор: «здоровье, погода, всё нормально».
«Пап, что случилось?»
В трубке послышалось дыхание её отца.
«Свет, здравствуй. Завтра освободи день. Жди нас к обеду. Привезём тебе маму». Он сделал паузу, будто проверял, услышано ли. «Бабушку твою, значит».
В голове у Светы пронеслась мысль — навестить? Но бабушка, Анна Петровна, последние два года почти не вставала после инсульта, говорила с трудом. Возить её за триста километров в гости?
«Привезём… насовсем, что ли?» — недоверчиво спросила Света.
«Насовсем. Её некуда девать, Свет».
«Пап, стоп. Почему некуда? У неё своя трёхкомнатная в центре, дача… Она живёт с вами, но имущество-то её. Наконец, брат! Коля! Он в том же городе!»
И тут в трубке раздался другой голос, резкий, пронзительный, материнский. Мама всегда брала трубку на громкую связь, чтобы контролировать процесс.
«Света, не усложняй. Квартиру и дачу бабушка завещала твоему брату. Всё официально. Документы подписаны месяц назад. А вот брат, — голос матери стал сладковато-язвительным, — сейчас как раз в этой самой квартире ремонт делает. Превращение в евро, так сказать. Пыль, грязь, рабочих туда-сюда. А у Коли молодая семья, ребёнок маленький.Они пока переехали к нам. А лежачую старушку к тебе».
Света почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она медленно опустилась на край кровати.
«То есть… вы хотите сказать, что бабушка оставила всё Колюшке, а заботу о себе — мне?» — выдавила она.
«Ну, ты же всегда у нас отзывчивая, — без тени смущения продолжила мать. — И ты одна, без семьи, квартира у тебя своя, однокомнатная,не большая но для тебя и бабушки места хватит. А Коле сейчас как никогда нужна поддержка, своя жилплощадь. Он мужчина, продолжатель фамилии. Да и бабушка сама так решила. Наверное, считает, что ты больше внимания заслуживаешь, чем какая-то там собственность».
«Какая-то там собственность… — эхом повторила Света. — Мам, да вы слышите себя?»
«Света, хватит! — взорвался отец, видимо, отобрав трубку. — Решение принято. Мы уже выехали, ночуем в пути, завтра к двум будем. Приготовь диван или кровать. Всё. Жди».
Щелчок. Гудки.
Света сидела, сжав в руке телефон, и смотрела в стену. У неё буквально отвисла челюсть от смеси шока, непонимания и дикой обиды. Кадры из детства и юности мелькали перед глазами.
Бабушка Анна Петровна. Сильная, строгая, пахнущая пирогами и лавандой. Она была центром семьи, её матриархом. Света, первая внучка, проводила у неё каждое лето на даче. Они вместе пололи грядки, варили варенье, бабушка учила её вышивать крестиком и рассказывала бесконечные истории о войне, о своей молодости. Бабушка всегда говорила: «Ты, Светка, у меня золотая. Терпеливая, добрая». А брат Коля, младше на пять лет, был баловнем. Он приезжал на дачу наездами, всё ломал, скучал, торопился к друзьям. Бабушка качала головой: «Ну что с мальчишкой делать… Современный». Но в голосе её всегда звучала особая, снисходительная нежность к нему, к «носителю фамилии».
Потом учеба, работа, переезд в другой город. Света звонила бабушке каждую неделю, приезжала на праздники, привозила лекарства, тёплые пледы, хороший чай. Коля звонил редко, но на день рождения бабушки всегда дарил шикарные, пафосные подарки — дорогой телефон (которым она не умела пользоваться), сертификат в спа-салон (куда она, конечно, не пошла). Бабушка показывала эти подарки соседкам: «Вот, внук не забывает!»
И вот результат. «Завещала все моему брату». Интересно, почему бабушка так поступила со мной? Мысль билась, как птица о стекло. Что я сделала не так? Недостаточно любила? Не так проявляла заботу? Или это не бабушка, а… родители? Света знала, как мать боготворила Колю, как всегда вставляла ремарки: «Тебе-то легко, ты девочка», «Коле надо помочь, он же мужчина, ему тяжелее», «Квартира Коле важнее, у него семья будет». Видимо, эта мантра за годы въелась и в сознание Анны Петровны. Или же родители «помогли» бабушке принять такое решение, когда она была ослаблена после болезни? Мысль была отвратительной, но Света не могла её отогнать.
Она плакала. Плакала от обиды на бабушку, от бессильной ярости на родителей и брата, от страха перед будущим. Завтра в её тихую, упорядоченную жизнь ворвутся чужие решения, проблемы и беспомощное тело бабушки. Её жизнь кончится. Она станет сиделкой. Без права на благодарность, потому что «квартиру-то получил Коля». Её использовали. Самую отзывчивую, самую удобную.
На следующий день к трём часам раздался звонок в дверь. Стояли отец, мать и… маленькая, сгорбленная фигурка в кресле-коляске, которое с трудом вкатили в узкий лифт. Анна Петровна. Она выглядела ещё меньше и беззащитнее, чем Света помнила. Глаза, когда-то такие живые и острые, теперь были мутными и испуганными. Она узнала Свету, губы её задрожали, пытаясь сложиться в улыбку, но получилась лишь жалкая гримаса.
«Вот, — сказала мать, разгружая сумки с лекарствами и памперсами. — Устраивайся. Мы тебе всё распишем: график приёма таблеток, питания. Держи. Мы должны спешить, обратная дорога длинная, да и Коле на стройке помочь надо».
Они не пробыли и часа. Поцеловали бабушку в лоб, сухо обняли Свету. Отец избегал смотреть ей в глаза. Мать сунула в руку конверт: «Это на первые расходы». И уехали. Словно сдали ненужный багаж на камеру хранения.
В квартире повисла гулкая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, хриплым дыханием Анны Петровны. Света подошла к креслу. Она хотела закричать: «Почему?!», но увидела слезу, медленно скатившуюся по морщинистой щеке старушки. И крик застрял в горле.
Жизнь разделилась на «до» и «после». Дни превратились в бесконечный круг: утренние процедуры, каша, лекарства, смена белья, прогулка на кресле до лавочки во дворе, обед, чтение вслух, телевизор, ужин, ночные подъёмы. Света ушла с работы, перейдя на удалёнку с огромным потерей в зарплате. Её личная жизнь, и без того небогатая, сошла на нет. Иногда звонил Коля: «Ну как, справляешься? Спасибо тебе, сестрёнка, ты у нас героиня. О, прости, меня бригада зовёт!» И бодро клал трубку.
Анна Петровна почти не говорила. Только смотрела. Её взгляд часто останавливался на Свете, когда та, уставшая, засыпала в кресле с книгой, или мыла полы, или готовила протёртый суп. В этом взгляде была мука, стыд и что-то ещё, что Света не могла расшифровать.
Однажды, поздней осенью, когда за окном лил холодный дождь, случился криз. У бабушки поднялась температура, дыхание стало хриплым и прерывистым. Вызванная «скорая» мрачно констатировала: «Двусторонняя пневмония. В её состоянии… будьте готовы». Бабушку забрали в больницу.
В палате интенсивной терапии, где пахло смертью и антисептиком, Света дежурила сутками. Родители звонили раз в день. Коля приехал один раз, на десять минут, сказал: «Держись», и исчез. И вот в одну из этих бесконечных ночей, когда мониторы тихо пищали, а бабушка, казалось, уже не здесь, Света, положив голову на край кровати, прошептала сквозь слёзы:
«Бабушка, я так устала. И мне так обидно. Почему ты его больше любила? Почему ты так со мной?»
Она не ждала ответа. Но вдруг почувствовала слабое движение. Бабушка открыла глаза. Ясные. Те самые, острые, какими Света помнила их с детства. Она с огромным трудом пошевелила рукой. Света взяла её ладонь, холодную и легкую, как осенний лист.
Губы Анны Петровны зашевелились. Света наклонилась.
«Не… я…» — выдохнула бабушка, и слёзы потекли из её глаз. «Не… могла… иначе… Они… отняли бы … всё… и тебя…… выгнали… Ты… добрая… Он… заберёт… но… не даст… даже… тебе…»
Она замолчала, истощённая. Света замерла, пытаясь осмыслить обрывки фраз. «Не могла иначе… Они отняли бы… Он заберёт, но не даст…»
И вдруг, как вспышка, всё сложилось. Бабушка не отдавала предпочтение Коле. Она его… боялась? Боялась его алчности, потакания родителей? Она знала, что если оставит наследство Свете, родители и Коля сделают её жизнь адом, выживут, оспорят завещание, разорвут на части и квартиру, и дачу, и саму Свету. А так… так они получили желаемое. А бабушка… бабушка получила тихий угол, заботу и покой с той, кого она на самом деле любила. Ценой чудовищной несправедливости и душевной боли для этой самой любимой. Это была жертва, страшная и циничная, но, вероятно, единственная, какую Анна Петровна в своём беспомощном состоянии могла придумать, чтобы защитить хоть кого-то. Чтобы быть хоть с кем-то рядом.
«Бабушка… — прошептала Света, прижимая её руку к щеке. — Я поняла. Я всё поняла. Прости меня, что не поняла сразу».
Анна Петровна закрыла глаза. На её лице появилось выражение невероятного облегчения. Через два дня её не стало. Она умерла тихо, во сне, держа за руку Свету.
После похорон, в опустевшей квартире Светы, собралась семья. Мать первым делом спросила:
«Ну что, бабушка ничего не говорила в конце? Не передавала ничего?»
Света посмотрела на них — на мать, озабоченную только наследством Коли, на отца, потупившего взгляд, на Колю, который уже обсуждал с кем-то по телефону варианты перепланировки бабушкиной квартиры.
«Нет, — тихо сказала Света. — Ничего не говорила».
Они уехали.Я села и начала разбирать коробку с личными вещами бабушки: старыми фотографиями, вышивками, потрёпанной Библией. Света разбирала вещи, плача. Под слоем фотографий она наткнулась на толстый конверт. В нём лежали сберкнижка на её имя, открытая пять лет назад, с весьма внушительной суммой, и листок в клеточку, исписанный дрожащим, но ещё узнаваемым почерком Анны Петровны, датированный тем временем, когда она была ещё здорова.
«Светик мой, — читала Света сквозь слёзы. — Если ты это читаешь, значит, всё вышло так, как я задумала. Прости свою старую, глупую бабку за эту жестокую комедию. Я видела, как они набрасываются на моё добро, как мечтают его раздербанить. Особенно Коля, подзуживаемый матерью. Я знала, что если оставлю тебе хоть крошку, они сожрут и тебя. А так… они сыты, довольны, им не до тебя. А у тебя есть эта книжка. Это всё, что я смогла отложить еще с твоим дедом.Они про них не знают.Ты же знаешь жили мы не бедно.Так вот это твоё. На жизнь, на счастье. Ты всегда была моей настоящей внучкой. Люблю тебя. Твоя бабушка Анна».
Света сидела на полу, обняв старую бабушкину кофту, и ревела. Ревела от боли, от любви, от осознания всей глубины бабушкиного одиночества и её страшной, изуродованной любви. Время, как обещала когда-то мать, действительно всё расставило по местам. Только места эти оказались не теми, которые ей отводили. Она не получила квартиру. Она получила намного больше и намного меньше. Она получила правду, горькую и очищающую. И свободу.
Через месяц Света продала свою однокомнатную квартиру, добавила бабушкины деньги и купила небольшую студию в новом районе, у моря. Иногда она получает фото от Коли: сияющий ремонт в бабушкиной квартире, новая машина. Она ставит лайк и не чувствует ничего. Ни обиды, ни зависти. Только лёгкую, бесконечную грусть и благодарность к той старой, мудрой и такой одинокой женщине, которая ценой своей посмертной репутации и её, Светиной, обидой, подарила ей шанс на жизнь. Свою жизнь.
