Зеркало в прихожей возвращало Анне отражение незнакомки. Женщины в строгом, но отчаянно элегантном платье цвета летнего неба. Ткань мягко облегала плечи, подчеркивая тонкую линию талии. Она провела ладонью по шелковистой поверхности, ловя собственный взгляд. В этом платье она чувствовала себя собой. Не Аней, тридцатилетней женой Алексея Сомова, не невесткой Галины Петровны, а Анной. Той самой, которая три года назад, сидя в декрете, которого так и не случилось, шила первые чепчики и распашонки для подруг, а теперь держала в руках контракт на поставку своей детской одежды в три крупных магазина.
Сегодняшняя встреча была вершиной. Приедет Владимир Сергеевич, владелец сети. Возможность, которая выпадает раз в жизни. И она выпала на день рождения свекрови.
Из кухни доносился привычный звук – мерное, почти боевое постукивание ножа о разделочную доску. Галина Петровна готовила. А значит, весь дом должен был находиться на боевом посту. Анна глубоко вдохнула, ловя знакомое чувство тяжести под ложечкой. Она обещала Алексею – приедет, обязательно, к самому торжественному моменту, к застолью, но после двух часов дня. Он вроде бы понял, кивнул, только в глазах осталась та самая усталая тревога, которую она читала у него все восемь лет брака: «Лишь бы не было скандала».
– Алексей, ты готов? – позвала она, поправляя прядь волос.
Из спальни вышел муж. В новом свитере, который она же и купила. Он окинул ее взглядом, и его лицо на мгновение осветилось теплом.
– Красиво. Очень. – Он подошел, обнял, но его руки были легкими, почти невесомыми. – Ты только… Мама, конечно, будет недовольна. Ты же знаешь, как она ждет, чтобы все собрались с утра. Помогли.
– Я помогала. Вчера весь вечер мыла посуду после репетиции праздника, закупала продукты, которые она заказала. Селедку под шубой сделала. Сегодня у меня своя, очень важная встреча, Алексей. Мы же договорились.
Он вздохнул, потер переносицу.
– Конечно, договорились. Просто… Ну, будь снисходительна, ладно? Она не молодеет.
Снисходительна. Это слово было дежурным ключиком ко всем дверям в их семейных отношениях. Будь снисходительна к вечным замечаниям. К язвительным шуткам сестры Ольги. К молчаливому укору свекра. К тому, что ее карьера, ее «увлечение шитьем» всегда в кавычках, всегда на втором, десятом, последнем месте.
– Я буду, – тихо сказала Анна, целуя его в щеку. – К семи буду.
Она взяла сумку с образцами тканей и папкой с документами, сделала еще один шаг к выходу. И тут, как по сигналу тревоги, из кухни появилась Галина Петровна. Она стояла в дверном проеме, вытирая руки о фартук с вышитым петушком. Ее взгляд, острый и оценивающий, с головы до ног окинул Анну. Остановился на платье. На каблуках. На сумке. Брови поползли вверх.
– Ты куда собралась?! – голос прозвучал негромко, но с такой силой привычной власти, что даже Алексей вздрогнул. – А кто будет готовить праздничный ужин?!
Анна заставила себя улыбнуться. Спокойно, вежливо.
– С днем рождения, Галина Петровна. Я ненадолго. У меня деловая встреча, очень важная. Я все для ужина подготовила, вернусь к семи, помогу накрыть на стол.
– Деловая встреча? – свекровь сделала шаг вперед, и ее тень упала на Анну. – В воскресенье? В мой день рождения? Что это за встреча такая, которая важнее семьи?
На кухне притихли. Даже привычный шорох газеты – свекор Сергей Иванович всегда читал на табуретке у балкона – прекратился. Из-за спины матери выглянула Ольга, сестра Алексея. В ее глазах вспыхнул неподдельный, живой интерес. Предвкушение.
– Мама, Аня же сказала… – начал Алексей, но Галина Петровна одним движением руки отсекла его.
– Я не с тобой разговариваю. Я спрашиваю свою невестку. Которую я, между прочим, с самого утра жду на кухне. Чтобы вместе, как полагается, по-семейному, приготовились. А она в платье.
– Я… я готовила вчера, – голос Анны прозвучал тоньше, чем она хотела. – Селедка в холодильнике, салаты нужно только собрать…
– То есть ты думаешь, что твои какие-то салаты – это и есть праздник? – перебила ее свекровь. – Праздник – это когда семья вместе! Когда все за одним столом, с утра, в хлопотах! А не когда ты прибегаешь к готовому, как постоялец в гостинице! Какая карьера у женщины? Семья – вот твоя карьера! Или ты хочешь опозорить нас? Сказать всем, что у меня невестка – неумеха, которая в праздник по своим делам бегает? Алексей тебя обеспечивает, квартирой небось моей пользуетесь, а ты…
– Мама, хватит! – вдруг резко сказал Алексей. Анна повернулась к нему, и в сердце брызнула слабая надежда. Но он смотрел не на мать, а на нее. Его лицо было искажено досадой. – Аня, ну что ты стоишь? Сними это платье, переоденься, идем на кухню. Давайте без сцен. Мама права, все должны быть вместе.
Надежда лопнула, как мыльный пузырь. Тишина стала густой, липкой. Ольга прикрыла рот ладонью, но глаза смеялись. Сергей Иванович тихо кашлянул за стенкой.
Анна посмотрела на мужа. Прямо, стараясь поймать его взгляд. Он отвел глаза, уставился куда-то за ее плечо. В этот момент она увидела его отчетливо. Не любящего мужа, а напуганного мальчика, который боится гнева своей матери больше, чем боли жены. Ей стало не жалко, не больно. Пусто.
– Алексей, мы же договоривались, – произнесла она очень четко.
– Никаких договоренностей не было! – вступила снова Галина Петровна, чувствуя свою полную победу. – Ты просто не сказала нам. Совсем зазналась. Деньги свои мелкие заработала – и думаешь, можешь семью по ногам топтать? Иди, переодевайся. Сейчас будем фаршировать рыбу.
Анна повернулась к свекрови. К ее властному, немолодому лицу, к губам, поджатым в тонкую ниточку осуждения. Она увидела на этом лице не просто злость, а удовольствие от власти. От возможности командовать, ломать, подчинять. И поняла, что не сделает этого. Не сегодня. Не ради этой встречи.
Она поправила ремешок сумки на плече, выпрямила спину. Голубое платье, ее броня и знамя, будто стало чуть ярче в полумраке прихожей.
– Извините, – сказала Анна, и ее голос прозвучал ровно, холодно, без единой дрожи. – Я ухожу.
Она повернулась, взялась за ручку двери.
– Аня! – крикнул Алексей. В его крике была и злость, и паника.
– Анна, ты сделаешь шаг из этой квартиры – и можешь не возвращаться! – прогремел сзади голос Галины Петровны, сорвавшийся на визгливую ноту.
Анна не обернулась. Она вышла на площадку, тихо прикрыла дверь, отсекая взрывающийся за спиной скандал. Сердце колотилось где-то в горле, но в груди было странно, непривычно легко. Как будто она сбросила тяжелый, мокрый плащ, который таскала на себе годами. Она спустилась по лестнице, вышла на улицу. Весеннее солнце ударило в глаза. Она вздохнула полной грудью, пахнувшим талым снегом и свободой воздухом, и быстро зашагала к метро, к своей встрече, к своей жизни. Та, что осталась за ее спиной на кухне с фаршированной рыбой, уже казалась чужой.
Кофейня пахла дорогими зернами, сладкой выпечкой и спокойствием. Анна сидела за столиком у окна, разложив перед пожилой женщиной с умными, внимательными глазами образцы тканей. Владелица сети магазинов, Тамара Леонидовна, оказалась не грозным бизнес-тираном, а удивительно вдумчивым собеседником.
– Вот этот хлопок с набивным рисунком – полностью мое, – объясняла Анна, и голос ее звучал ровно, профессионально. – Краски безопасные, сертификаты здесь. Я сама работала над эскизами, вдохновлялась старыми открытками.
Тамара Леонидовна внимательно ощупала ткань, поднесла к свету.
– Чувствуется рука. И глаз. Не конвейер. Это ценно. Рынок перенасыщен ширпотребом, а люди с деньгами ищут как раз историю, душу. Как вы пришли к этому?
Анна на мгновение задумалась. Пришла? От отчаяния. От тишины в пустой детской, которую они с Алексеем так и не решились обставить. От необходимости вложить куда-то эту тишину, превратить в что-то осязаемое, красивое.
– Хотелось создавать что-то настоящее, – сказала она, опуская личное. – Для таких же мам, которые ищут не просто одежду, а маленькое произведение искусства для своего ребенка.
В кармане платья тихо завибрировал телефон. Один раз. Потом еще. Она проигнорировала. Но краем глаза увидела всплывающие сообщения на экране, лежавшем рядом на столе.
Алексей: «Где ты? Мама в истерике. Вернись сейчас же».
Алексей: «Ты что, вообще не понимаешь, что ты делаешь?»
Пальцы чуть дрогнули. Она сделала глоток воды, сосредоточившись на словах Тамары Леонидовны. Они говорили о логистике, о возможных объемах, о контракте. Дело двигалось к успеху. У нее должны были гореть глаза, душа – ликовать. А внутри была ледяная тяжесть, будто она тащила за собой невидимый якорь.
Телефон снова загудел. На этот раз звонок. Алексей. Она отвернула звук, положив аппарат экраном вниз.
– Вам удобно? – спросила Тамара Леонидовна, тонко уловив напряжение.
– Да, конечно. Простите. Продолжаем.
Контракт был практически согласован. Тамара Леонидовна пообещала выслать документы на подпись в течение недели. Они обменялись дежурными улыбками и крепким, значимым рукопожатием.
– Вы сделали большое дело, Анна, – сказала женщина, собирая свои вещи. – Не всем хватает духу идти против течения. Удачи.
Когда она вышла, Анна осталась сидеть, глядя в окно на суетливую улицу. Эйфории не было. Была пустота и нарастающая, тошнотворная тревога. Она взяла телефон. Пять пропущенных звонков от Алексея. Три от Ольги. Сообщения.
Ольга: «Анна, ну как ты могла? Мама плачет. Мы все в шоке. Ты разрушаешь семью».
Ольга: «Алексей сидит мрачнее тучи. Позвони ему. Исправь ситуацию».
Алексей: «Приезжай. Будем говорить. Но будь готова, что мама очень обижена».
Обижена. Это слово резануло. Обижена она, Анна, которой годами втихомолку указывали на ее место. Которая вынуждена была оправдываться за каждый час, проведенный не в стенах этой квартиры. Которая только что совершила прорыв в своей жизни, а родственники вели себя так, будто она ограбила банк.
Она набрала сообщение мужу: «Встреча прошла успешно. Буду к семи, как и договаривались». Отправила. Ответ пришел почти мгновенно: «Хорошо». Сухо, без эмоций. Это было хуже крика.
Дорога домой превратилась в мучительную пытку. В метро она ловила на себе сочувствующие взгляды – видимо, выглядела потерянной. Голубое платье, которое утром дарило уверенность, теперь казалось неправильным, вызывающим костюмом для побега. Она боролась с желанием повернуть назад, сдаться, смыть с себя эту «странность». Но внутри, под слоем страха, тлел уголек того самого достоинства, с которым она вышла из квартиры. Она не позволит его затоптать.
Она вернулась почти в восемь. Войдя в подъезд, услышала с четвертого этажа приглушенный гул голосов, звон посуды. Пир продолжался. Сердце бешено заколотилось. Она медленно поднялась по лестнице, каждый шаг давался с усилием. Вставила ключ в замок, повернула.
В квартире пахло жареным луком, дорогими духами Ольги и тяжелым, густым напряжением. В гостиной, за празднично накрытым столом, сидели все. Галина Петровна во главе, в новом пунцовом платье, с высокой прической. Свекор Сергей Иванович, красный, слегка опухший, видимо, от выпитого. Ольга, щебечущая что-то тете Люде – сестре Галины Петровны, этакой увесистой даме с цепким взглядом. И Алексей. Он сидел, откинувшись на стуле, с бокалом в руке, и смотрел в стол. Лицо было каменным.
Разговор на секунду замер. Все взгляды устремились на нее. На голубое платье, на сумку, на ее запоздалое появление.
Галина Петровна измерила ее ледяным взглядом, затем медленно, с преувеличенной усталостью, вздохнула.
– А, вернулась наша деловая женщина. Ну, проходи, садись. Мы тебя ждали. Хоть холодное поешь. Рыба, правда, уже не та, остыла. Но тебе, наверное, все равно.
Анна молча прошла в свою комнату, оставила сумку, сняла пальто. В зеркале увидела бледное, осунувшееся за день лицо. Она сжала кулаки, собралась с духом и вышла к столу. Села на свободный стул рядом с Алексеем. Он не посмотрел на нее, только напрягся.
– Ну, как твоя очень важная встреча? – сладким голосом спросила Ольга, наливая себе вина. – Миллионы заработала?
– Все прошло хорошо, – тихо, но четко сказала Анна, кладя салфетку на колени.
– Хорошо, – фыркнула тетя Люда, беря себе кусок пирога. – У некоторых и совесть не болит. Мать родную в праздник обидеть, всю семью подвести. В наше время такого бы не позволили. Женщина должна быть хранительницей очага, а не по кафешам бегать.
– Тетя, не надо, – беззвучно пробормотал Алексей, но в его словах не было силы, лишь просьба не усугублять.
– Что не надо? Правду говорить? – оживилась Галина Петровна, словно только и ждала этой реплики. – Да она сама все про себя сказала, когда дверью хлопнула! Что мы ей не семья! Что ее личные интересы важнее! Алексей, ты посмотри на свою жену! Сидит, молчит, как будто мы ей должны извиниться!
Жаркая волна гнева подкатила к горлу Анны. Она видела, как рука Алексея сжимает бокал так, что костяшки побелели. Но он молчал. Ждал, когда это закончится. Как всегда.
– Я не хотела никого обижать, – произнесла Анна, и ее голос прозвучал в звенящей тишине. – У меня была запланированная деловая встреча. Я предупреждала.
– Предупреждала! – передразнила Ольга. – Значит, мы теперь должны под тебя подстраиваться? У мамы день рождения раз в году! Ты могла перенести!
Анна повернулась к ней. К этой женщине, которая в тридцать два года жила с родителями, вечно брала у брата деньги и строила из себя блюстительницу семейных устоев.
– Нет, не могла. Это был единственный день, когда был свободен ключевой для моего бизнеса человек. Это моя работа, Ольга. Моя жизнь.
– Вот именно! Твоя! – вскричала Галина Петровна, ударив ладонью по столу. Посуда звякнула. – А наша общая жизнь тебя не волнует! Ты в эту семью ничего не принесла, только разлад! Даже детей… – она резко оборвала себя, но ядовитая пауза повисла в воздухе густым, удушающим облаком.
Алексей поднял голову. Его глаза, налитые кровью, метнулись от матери к жене.
– Мама, перестань.
– Что перестань? Все же видят! – вступила тетя Люда, чувствуя поддержку. – Хозяйка из нее никакая, дочери родить не может, теперь еще и на вольные хлеба потянуло! Аленька, ты хоть понимаешь, на какой квартире живешь? Это квартира Галины! Не ваша с Лешей! И терпение тоже не безгранично!
И тогда в Анне что-то порвалось. Окончательно и бесповоротно. Та тихая, грызущая годами обида, страх быть недостаточно хорошей, постоянное чувство вины – все это испарилось. Осталась лишь холодная, кристальная ярость. Ярость за каждый недобрый взгляд, за каждый укол, за свое растоптанное достоинство и за мужа, который сидел сейчас, опустив голову, и терпел, как они поливают грязью его жену.
Она медленно отодвинула тарелку. Поставила вилку точно рядом с ножом. Звук был тихий, но все вздрогнули. Она поднялась. Голубое платье мягко шелестело. Она обвела взглядом стол: свекровь с перекошенным от гнева лицом, ехидную Ольгу, самодовольную тетю Люду, сжавшегося в комок Сергея Ивановича, и своего мужа – предателя, труса, молчаливого соучастника всей этой травли.
Она больше не могла молчать.
– Хорошо, – сказала она тихо, и в этой тишине ее голос прозвучал звеняще четко, как удар хрустального бокала о камень. – Давайте поговорим о семье. О нашей общей жизни. Но только честно.
Тишина после ее слов стала плотной, почти осязаемой. Даже тетя Люда замерла с куском пирога на вилке. Все смотрели на Анну, стоящую во главе стола, будто она была не обвиняемой, а судьей. И в этой роли она чувствовала себя неожиданно твердо.
– Вы говорите о семье, – начала она, и голос уже не дрожал, он был низким, ровным, намеренно спокойным. – Но семья – это не рабство. Не обязанность доказывать каждую минуту, что ты достойна. Я живу в этой квартире восемь лет. И все восемь лет я слышу одно: «Ты должна». Должна быть тише, удобнее, покорнее. Мои успехи – это «увлечение». Мои идеи – «блажь». Мое время принадлежит не мне, а вам. Особенно тебе, Галина Петровна.
Свекровь попыталась вскочить, но Анна продолжила, не давая ей вставить слово.
– Ты всю жизнь гордишься, что сама всего добилась. Прошла путь от работницы до начальницы. И при этом ты требуешь от меня, чтобы я сидела на кухне и молчала. Где логика? Или ты просто боишься, что у кого-то получится лучше? Что я стану независимой и перестану быть той безмолвной служанкой, которую ты выбрала для своего сына?
– Как ты смеешь! – выдохнула Галина Петровна, багровея. – Я тебя в семью приняла! Обогрела!
– Обогрела? – Анна горько усмехнулась. – Ты меня пригрела, как змею, по твоим же словам. Ты никогда меня не принимала. Ты терпела. Потому что я была удобной. Тихая, несчастная из-за своей… «проблемы». И потому что я не требовала от твоего сына ничего, кроме немногого внимания. Он мог спокойно делать карьеру, зная, что дома все под контролем. Твоим контролем.
Она перевела взгляд на Алексея. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, в которых бушевали ужас и непонимание. Он не ожидал такой откровенности, такой силы.
– А ты, Алексей. Мой муж. Твоя карьера – это святое. Ради нее ты готов на все. На угодничество перед мамиными знакомыми. На унизительные просьбы «позвони, договорись». И ради нее же ты готов был пожертвовать мной сегодня. Не потому что мама права. А потому что боишься, что ее гнев обрушится на твои проекты, на твое благополучие. Я для тебя не жена. Я – приложение. Удобное, тихое, не требующее вложений. Пока оно вдруг не зашевелилось и не захотело своей жизни.
– Анна, прекрати, – сипло сказал он. – Ты не понимаешь, что говоришь.
– Понимаю. Лучше, чем когда-либо. И ты, Ольга. Тебе удобнее всего. Сидеть тут, на всем готовом, получать от брата деньги на свои «депрессии» и при этом свысока учить меня жизни. Потому что я – угроза. Я показываю, что можно быть иной. Самостоятельной. А это твой самый большой страх.
– Да вы посмотрите на нее! – взвизгнула Ольга, обращаясь ко всем. – Револьверный! Нашла кого-то виноватых! Сама виновата, что ведет себя как последняя эгоистка!
– Молчи, – отрезала Анна, и в ее голосе прозвучала такая холодная власть, что Ольга на мгновение съежилась. – Я долго молчала. Сегодня – нет.
Она снова посмотрела на свекровь. Та сидела, откинувшись на спинку стула, и ее лицо из багрового стало землисто-серым. Но в глазах горел не огонь ярости, а лед расчетливой ненависти. Она поняла, что уговоры и давление не работают. Пришло время главного козыря.
– Хорошо, – прошипела Галина Петровна почти беззвучно. – Ты хочешь правды, дорогая? Хочешь узнать, как все было на самом деле? Хочешь знать, почему наш сын, такой перспективный, такой умный, женился на тебе?
– Мама… – Алексей встал, его стул с грохотом упал назад. – Не надо. Закрой рот.
– Нет! Она требует правды – получит! – Галина Петровна тоже поднялась. Они стояли друг против друга через стол: она и Анна. – А знаешь, милая, почему Алексей на тебе женился? После того, как выяснилось, что детей у вас не будет?
Анна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Это была ее самая большая, застарелая рана, которую в этой семье всегда бередили с особой, изощренной жестокостью. Она машинально посмотрела на мужа. Он стоял, опустив голову, и дрожал мелкой дрожью. Он не смотрел ни на кого.
– Он мог уйти. Найти здоровую, нормальную девушку, – продолжала свекровь, и каждое слово падало, как отточенный нож. – Но он остался. И он женился на тебе. Потому что я ему пообещала. Я сказала: «Женись на ней. Создадим видимость крепкой семьи. И эта квартира» – она ударила ладонью по столу, – «эта моя квартира перейдет к тебе. Сразу после свадьбы». Но только при одном условии: если брак будет крепким. Если не будет скандалов, позора, вот этого твоего самодурства. Если ты будешь вести себя как положено. Ты была… удобным вариантом. Без претензий, без будущего, а значит, и без аппетитов. Ты должна была быть благодарна до конца своих дней, что тебя вообще взяли в такую семью.
В комнате стояла абсолютная, гробовая тишина. Даже дышать, казалось, перестали. Анна смотрела на Алексея. Она ждала, что он закричит, опровергнет, назовет мать лгуньей. Но он молчал. Его молчание было страшнее любого признания. Оно было подтверждением.
– Так… это правда? – выдохнула она, и ее голос вдруг стал слабым, детским.
Алексей поднял на нее глаза. В них не было ни любви, ни даже раскаяния. Только отчаянная, животная усталость и злоба. Злоба на нее, за то, что она вынудила все это высветить.
– А что я должен был делать, Анна? – его голос сорвался на хрип. – У нас не было ничего! Я работал за копейки! Эта квартира – стабильность, будущее! А ты… ты и так никуда бы не ушла. У тебя не было выбора. Мы могли бы жить тихо, нормально! Но ты начала эту свою деятельность, поставила все под угрозу! Мама права – ты неблагодарная!
Вот оно. Самое дно. Самая горькая, отвратительная правда. Ее брак, ее восемь лет жизни, ее попытки быть хорошей, любимой – все это было сделкой. Ее бесплодие использовали как козырь, как цепь, чтобы привязать ее к дому, а его – обеспечить недвижимостью. Она была не женой, а разменной монетой в игре между матерью и сыном.
Ощущение было странным. Не боли, не горя. Пустоты. Будто внутри нее одним махом вырезали все – надежды, привязанности, иллюзии. Осталась лишь холодная, ясная картина.
Она медленно, очень медленно, сняла с пальца обручальное кольцо – простенькую золотую полоску, которое Алексей купил на свои первые сбережения. Теперь она понимала, какие жалкие, вынужденные это были сбережения. Она положила кольцо на белую скатерть, рядом с салатницей оливье, в которое так старательно втыкала вилку Галина Петровна. Золото блеснуло тускло под светом люстры.
Потом она посмотрела на свекровь. На ее лицо, на котором уже начало проступать нечто вроде торжества. Тетя Люда и Ольга замерли в ожидании финального удара, сдачи, слез.
Анна глубоко вдохнула. И улыбнулась. Это была невеселая, печальная, но невероятно спокойная улыбка.
– Поздравляю, Алексей, – сказала она тихо, но так, что было слышно каждое слово. – Ты получил свою квартиру. Ты всегда хотел стабильности. Теперь она у тебя есть. Надеюсь, она согреет тебя по ночам.
Она перевела взгляд на Галину Петровну.
– А вам спасибо. За урок. За то, что наконец-то открыли мне глаза. Вы хотели удобную невестку без будущего. Но будущее, оказывается, бывает разным. Мое – только начинается. И оно не будет иметь к вам никакого отношения.
Она повернулась и пошла к выходу из комнаты. Ее голубое платье, казалось, светилось в полумраке коридора, как последний кусочек чистого неба в этой затхлой, пропитанной ложью и расчетом атмосфере.
– Куда ты?! – рявкнула наконец Галина Петровна, но в ее крике уже не было прежней силы, лишь бессильная злоба. – Вон! И чтобы ноги твоей тут не было!
Анна не обернулась. Она вышла в прихожую, взяла свое пальто и сумку. За ее спиной в гостиной раздался приглушенный шум – крики, возможно, плач, стук. Но это уже было не ее дело. Она открыла входную дверь и шагнула на лестничную площадку. Хлопок двери за ее спиной прозвучал как последняя точка. В длинном, мучительном предложении ее прежней жизни.
Часть четвёртая: Развязка и эпилог.
Два дня Анна прожила в состоянии странной внутренней пустоты, похожей на невесомость. Она остановилась у старой подруги, которая, не задавая лишних вопросов, предоставила ей диван в своей маленькой квартирке. Анна молча ходила по магазинам за самыми необходимыми вещами, подавала документы на расторжение брака через электронную почту юристу и подписала-таки контракт с Тамарой Леонидовной. Каждое действие совершалось механически, будто кто-то другой двигал ее руками. Боль пришла позже, тихая и глухая, как старая травма, напоминающая о себе при смене погоды. Но сейчас была только ясность и странное спокойствие.
На третий день, ближе к вечеру, она решила забрать остатки своих вещей. Той жизнью, что осталась в квартире свекрови, уже и не пахло. Это была жизнь постороннего человека.
Она подъехала к дому, когда уже смеркалось. В подъезде пахло привычной сыростью и капустой. Она медленно поднималась по лестнице, не зная, что ждет ее за дверью. Пустующая квартира? Или новый виток скандала? Она вставила ключ — он еще не был сменен — и осторожно открыла.
В прихожей стояла тишина. Но не пустая, а какая-то густая, угнетенная. Из гостиной доносился приглушенный звук телевизора. Анна быстро прошла в свою бывшую комнату. Кто-то уже побывал здесь: вещи были небрежно сдвинуты, ящики комода вытащены. Видимо, Ольга или сама Галина Петровна искали что-то, может, пытались оценить «ущерб». На сердце скребло холодное презрение. Она достала сложенную заранее дорожную сумку и начала быстро, не раздумывая, складывать оставшееся: несколько книг, любимую фарфоровую чашку, папку с эскизами, теплый свитер. Все остальное — постельное белье, подарки от них же, безделушки — не трогала. Это уже было мусором.
Когда она застегивала молнию на сумке, в дверном проеме возникла тень. Анна обернулась, ожидая увидеть свекровь или мужа. Но в дверях стоял Сергей Иванович. Он казался еще более ссутулившимся, постаревшим за эти три дня. В руках он держал небольшой, потрепанный конверт из крафтовой бумаги.
– Я… я услышал, – тихо сказал он, не входя в комнату. – Решил… проводить. Чтобы… лифт, там, свет не работает на третьем этаже.
Он говорил путано, глядя куда-то мимо нее. Анна кивнула.
– Спасибо, Сергей Иванович.
Она взяла сумку и вышла в коридор. Свекор засеменил следом. В лифте действительно было темно, лампочка перегорела. Они спускались в гнетущем молчании. Когда двери открылись на первом этаже, Сергей Иванович вдруг судорожно сунул ей в руку тот самый конверт.
– Это… возьми. Не для помощи. Так… неловко. За все.
Анна раскрыла конверт. Там лежала пачка денег. Небольшая, но явно для него значительная. Он копил, откладывая от скудной пенсии и подрабатывая сторожем в гараже.
– Я не могу, – тихо сказала она, пытаясь вернуть конверт. – Это ваши деньги.
Он отшатнулся, замотал головой, и в его потухших глазах вдруг блеснула острая, живая боль.
– Возьми, прошу. Ты была… ты была тут лучшим человеком. Просто мы… мы все тут уже давно… – он запнулся, подбирая слово, – сгнили. Изнутри. Галина… она тоже. Ее жизнь сломала, она и нас сломала. А ты… ты живая была. Прости нас.
Он не стал ждать ответа, резко развернулся и почти побежал обратно к лестнице, торопясь скрыться в темноте подъезда. Анна стояла с конвертом в руке, и в горле встал ком. Этот жест тихого, забитого человека, его признание, стоило для нее больше, чем все слова за восемь лет. Это было единственное искреннее «прости» в этой истории.
Она вышла на улицу, поставила сумку на землю, чтобы надеть перчатки. Холодный мартовский воздух обжигал легкие. И тут из-за угла подъезда стремительно вышел Алексей. Он был без пальто, в мятом домашнем свитере, волосы всклокочены. Похоже, он либо ждал ее здесь, либо ему сообщили о ее приходе.
– Анна! – его голос был хриплым, сломанным. – Анна, остановись. Поговорим. Пожалуйста.
Он подошел слишком близко, от него пахло потом и нестиранной одеждой. В глазах – паническая, животная мольба.
– Не уходи. Я все понял. Я был сволочью. Идиотом. Мама… мама довела меня, ты же понимаешь? Но я люблю тебя. По-настоящему. Мы можем все начать сначала. Свое жилье найдем, я обещаю! Мы уедем отсюда!
Он схватил ее за руку, выше локтя, сжимая слишком сильно. Анна не дернулась, лишь холодно посмотрела на его пальцы, впившиеся в ткань ее пальто. Она ждала, что почувствует хоть что-то – боль, жалость, любовь. Но чувствовала только глухое, мертвое пространство там, где раньше билось что-то теплое.
– Отпусти, Алексей.
– Нет! Ты не понимаешь! Я не могу без тебя! Эти два дня… это ад! Мама орет, Ольга ноет… Ты была единственным, кто делал этот дом… домом! – он рыдал, слезы текли по его небритым щекам, но в этой истерике была не любовь, а страх. Страх перед пустотой, перед ответственностью, перед матерью, с которой ему теперь предстояло жить один на один.
Анна аккуратно, но твердо высвободила свою руку.
– Ты боялся потерять квартиру, Алексей. И ты ее получил. Поздравляю. А я боялась потерять себя. – Она сделала паузу, глядя прямо в его мокрые, испуганные глаза. – Больше не боюсь.
Она увидела, как в его взгляде мольба сменилась сначала недоумением, а потом злобой. Злобой того, кого раскусили и оттолкнули.
– Так вот как? Ты теперь сильная и независимая? Идешь к своему инвестору, что ли? Нашел кого побогаче?
Его слова уже не ранили. Они лишь подтверждали правильность ее решения. Она молча подняла сумку, перекинула ее через плечо.
– Знаешь, в чем разница между нами? – сказала она уже спокойно, почти буднично. – Ты всегда выбирал то, что проще. Квартиру вместо честного разговора. Молчание вместо защиты. Теперь тебе придется жить с этим выбором. Со своей победой.
Она повернулась и пошла к остановке, где уже подъезжала знакомая маршрутка. Не оборачиваясь, она знала, что он стоит там, на холодном тротуаре, маленький и побежденный в своем якобы выигранном жилье. Он проиграл все.
Она села в маршрутку, опустила сумку на пол. За окном поплыли огни вечернего города. Она достала телефон. Открыла черновик письма, которое начала накануне. Оно было адресовано Тамаре Леонидовне и касалось новых эскизов для весенней коллекции. Вместо слов в голове всплыл образ: крохотное голубое платьице для девочки, с вышивкой в виде птицы, летящей вверх.
Она начала печатать. Сначала медленно, подбирая слова. Потом быстрее. Идеи текли сами, рождаясь из той самой тишины, что теперь была внутри. Но это была не мертвая тишина опустошения. Это было чистое, светлое пространство, в котором наконец-то было слышно ее собственный голос.
Маршрутка тронулась с места, увозя ее в темноту, пронизанную огнями. Впереди была неопределенность, съемные комнаты, тяжелая работа. И свобода. Горькая, купленная дорогой ценой, но настоящая. Та, что начинается не с бегства, а с тихого, твердого шага вперед, после которого уже нельзя и не хочется оглядываться назад.
