Вечерний город задыхался в неоновом мареве. Максим вышел из своего купе-мерина, небрежно бросив ключи парковщику. На нем был костюм от Tom Ford, который сидел так идеально, словно был второй кожей. В двадцать шесть лет Максим привык, что мир — это шведский стол, где ему полагаются самые лучшие куски. Он был талантлив, амбициозен и чертовски самодоволен.
Сегодняшний ужин в «Атлантике» был не просто трапезой, а символическим прощанием со старой жизнью. Завтра его ждало собеседование в «Глобал Корп» — империи, попасть в которую мечтали тысячи, но двери которой открывались лишь для избранных.
— Макс, ты только представь, — щебетала его спутница Карина, поправляя бриллиантовую подвеску. — Если ты получишь это место, мы переедем в пентхаус на набережной. Никаких больше компромиссов.
Максим усмехнулся, похлопав по карману, где лежал платиновый картхолдер.
— Я получу его, детка. У них нет вариантов. Мое резюме — это приговор для конкурентов.
Они подошли к массивному крыльцу ресторана. Прямо у входа, в тени колонны, сидела фигура, которая явно не вписывалась в этот праздник жизни. Пожилая женщина в выцветшем платке и поношенном пальто, цвет которого было трудно определить под светом фонарей. Перед ней стоял стаканчик из-под кофе, в котором сиротливо поблескивали несколько мелких монет.
— Подайте, милок… на лекарства не хватает, — голос старушки был тихим, немного хриплым, но странно четким.
Максим поморщился, словно почувствовал неприятный запах. Он терпеть не мог нищету. Для него бедность была заразной болезнью, признаком слабости и лени.
— Опять эти декорации портят вид, — громко сказал он, обращаясь к Карине. — Куда смотрит охрана? Мы платим за сервис, а не за то, чтобы смотреть на этот человеческий мусор.
Старушка подняла голову. Ее глаза, окруженные глубокими морщинами, были удивительно живыми. Она не отвела взгляд, не сжалась. Она просто смотрела на него — пристально и печально.
— Сынок, — негромко произнесла она. — Сегодня ты на вершине, а завтра… земля под всеми нами одна. Будь добрее.
Максим расхохотался. Это был злой, холодный смех человека, который верил в свою неуязвимость.
— Советы от нищенки? Это новый уровень абсурда. Хочешь денег? Ну, держи. Почувствуй вкус настоящей жизни.
Он засунул руку в карман брюк, нащупал горсть мелочи, которую ему дали на сдачу в кофейне утром, и с силой швырнул ее в сторону женщины. Монеты со звоном ударились об асфальт, покатились по ступеням, застревая в щелях плитки. Одна из них попала старушке по руке, оставив красное пятно.
— Собирай, не стесняйся. Тут на целую буханку хватит, — Максим подмигнул Карине, которая хихикнула, прикрыв рот ладонью.
Они вошли в ресторан, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и тихий звон рассыпанного металла.
Весь вечер Максим был в ударе. Он заказывал самое дорогое вино, рассказывал анекдоты и чувствовал себя хозяином вселенной. Слова матери, которая когда-то шептала ему маленькому: «Никогда не знаешь, кто перед тобой, Максик, уважай каждого», всплыли в памяти на мгновение, но он тут же отогнал их как назойливую муху. Это было время слабых. Время сильных — брать то, что хочешь, и не оглядываться на тех, кто остался под ногами.
— Ты видел ее лицо? — спросил он Карину, когда они выходили спустя два часа.
Старушки уже не было. Лишь пара монет все еще блестела в луже под фонарем.
— Забудь, — отмахнулась она. — Завтра великий день. Тебе нужно выспаться.
Максим лег спать с приятным чувством превосходства. Он не знал, что эта ночь — последняя, когда он может позволить себе такую роскошь, как спокойствие.
Утро началось с идеального кофе и идеально выглаженной сорочки. Максим смотрел в зеркало и видел в нем победителя. Ему предстояло финальное собеседование лично с владельцем «Глобал Корп». Личность главы холдинга была окутана тайной — говорили, что это человек старой закалки, эксцентричный и невероятно проницательный.
В офисном центре «Глобал Корп» воздух был пропитан запахом больших денег и строгой дисциплины. Максима провели на верхний этаж, в приемную, которая больше напоминала картинную галерею.
— Господин Волков, вас ожидают, — официально произнесла секретарь, молодая девушка с непроницаемым лицом. — Проходите.
Максим поправил галстук, сделал глубокий вдох и толкнул тяжелую дубовую дверь.
Кабинет был огромным. Окна в пол открывали вид на весь город — тот самый город, который Максим планировал покорить. В центре, за массивным столом, стояло кожаное кресло с высокой спинкой. Оно было повернуто к окну.
— Добрый день, — уверенно начал Максим, проходя в центр комнаты. — Меня зовут Максим Волков. Я пришел на позицию старшего исполнительного директора.
Кресло медленно начало поворачиваться.
— Я знаю, как вас зовут, Максим, — раздался голос.
Этот голос… Он не был похож на голос сурового бизнесмена-акулы. В нем слышались те же хрипловатые нотки, которые он слышал вчера вечером у ресторана.
Когда кресло полностью развернулось, Максим почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем пустилось в бешеный галоп. В кресле сидела она.
На ней был строгий темно-синий костюм, волосы были уложены в безупречную прическу, а на руке поблескивали дорогие часы. Но лицо… Это было то же самое лицо. Те же живые, пронзительные глаза, которые смотрели на него вчера из тени колонны. Только теперь в них не было печали. В них была холодная, ледяная справедливость.
— Садитесь, Максим, — сказала госпожа Элеонора Аркадьевна, владелица холдинга. — Нам нужно обсудить вашу… щедрость.
Максим застыл. Воздух в кабинете вдруг стал слишком плотным, а воротничок сорочки — невыносимо тесным.
Тишина в кабинете была такой плотной, что Максим слышал гул крови в собственных ушах. Мир, который он так тщательно выстраивал годами, начал осыпаться мелкой известкой. Он смотрел на женщину перед собой и не мог сопоставить два образа: жалкую фигуру в обносках у ресторана и эту величественную даму, чье одно слово могло обрушить котировки акций на бирже.
Элеонора Аркадьевна молчала, давая ему возможность в полной мере осознать масштаб катастрофы. Она неспешно поправила рукав жакета — именно тот, под которым вчера скрылся след от брошенной им монеты.
— Ну же, Максим, — наконец произнесла она, и её голос прозвучал как удар хлыста. — Где же ваша вчерашняя красноречивость? Где эта искрометная ирония? Вчера вы были весьма убедительны в роли «хозяина жизни». Почему же сегодня вы похожи на школьника, забывшего дневник?
Максим сглотнул. Горло пересохло, а язык стал неповоротливым, словно кусок наждачной бумаги.
— Элеонора Аркадьевна… я… это какое-то недоразумение, — выдавил он из себя, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота. — Вы же понимаете, вечер, улица, подозрительные личности… Я просто беспокоился о безопасности своей спутницы.
Она приподняла одну бровь, и в этом жесте было столько презрения, что Максиму захотелось провалиться сквозь отполированный паркет.
— Подозрительные личности? — она усмехнулась, и в уголках её глаз собрались морщинки, которые вчера он принял за печать нищеты. — Вы увидели во мне угрозу, Максим? Старая женщина, сидящая на холодном бетоне, представляла опасность для вашего двухметрового самолюбия? Или, может быть, мой стаканчик для мелочи выглядел как замаскированное взрывное устройство?
— Нет, конечно нет, — Максим попытался взять себя в руки. Он был мастером переговоров, он умел выкручиваться из самых сложных ситуаций. — Я повел себя резко, признаю. Это был долгий день, стресс перед сегодняшней встречей… Я готов извиниться. Я готов компенсировать…
— Компенсировать? — Элеонора Аркадьевна резко подалась вперед, и её глаза вспыхнули стальным блеском. — Чем вы собираетесь компенсировать отсутствие человечности? Деньгами? Теми самыми монетами, которые вы швыряли мне в лицо, словно я бродячий пес? Знаете, Максим, за пятьдесят лет в бизнесе я видела много подлецов. Но вы — особенный случай. У вас есть интеллект, есть хватка, но у вас абсолютно атрофировано сердце. А в моем холдинге сердце — это часть операционной системы.
Она встала из-за стола и подошла к панорамному окну. Город внизу казался игрушечным, а люди — муравьями.
— Вы, наверное, думаете, что я сумасшедшая старуха, которой нечем заняться, кроме как переодеваться в лохмотья? — спросила она, не оборачиваясь. — Мои советники говорят мне то же самое. Но «Глобал Корп» — это не просто цифры. Это люди. И я не могу доверить управление этими людьми тому, кто не видит в человеке человека, если на нем нет бирки от известного бренда.
Максим поднялся со стула. Его страх начал медленно трансформироваться в глухое раздражение. Он не привык проигрывать, особенно так унизительно.
— Это был эксперимент? — спросил он, и в его голосе прорезались прежние стальные нотки. — Социальный тест? Вы специально караулили меня у «Атлантика»?
— Не только вас, — она повернулась к нему. — Вчера через этот «фильтр» прошли три кандидата на топовые позиции. Один из них просто прошел мимо, не заметив меня. Это равнодушие, это плохо, но излечимо. Второй — молодая женщина — купила мне горячий чай и предложила вызвать социальную службу. В ней есть эмпатия. И только вы, Максим, единственный из всех, решили самоутвердиться за счет того, кто слабее.
Она подошла к столу, взяла папку с его резюме и медленно, с каким-то пугающим спокойствием, разорвала её пополам. Затем еще раз. И еще. Мелкие обрывки бумаги посыпались в корзину для мусора.
— Ваша квалификация безупречна, — констатировала она. — Но ваш «программный код» содержит критическую ошибку. Вы считаете, что мир делится на хищников и добычу. Но вы забыли одну простую истину: хищник всегда остается хищником, пока не встретит кого-то крупнее.
— Вы не можете меня просто так выставить, — Максим сделал шаг вперед, его лицо покраснело. — Это дискриминация! Вы оцениваете мои профессиональные навыки по какому-то нелепому маскараду на улице! Я лучший специалист на рынке в этом сегменте. Вы теряете миллионы прибыли, отказывая мне.
Элеонора Аркадьевна посмотрела на него с искренним сожалением.
— Миллионы приходят и уходят, Максим. А репутация строится десятилетиями. Представьте, что вы, будучи директором, точно так же обойдетесь с клиентом, который выглядит «недостаточно презентабельно», или уволите талантливого сотрудника просто потому, что у него старая машина. Вы — токсичный актив. А я привыкла избавляться от токсичных активов на ранней стадии.
Она нажала кнопку селектора на столе.
— Охрана, проводите господина Волкова до выхода. И аннулируйте его пропуск навсегда.
— Вы еще пожалеете об этом! — выкрикнул Максим, теряя последние остатки самообладания. — В этом городе все знают, кто я такой. Я пойду к вашим конкурентам, к Степанову в «Норд-Линк», и через год я уничтожу ваш филиал!
Элеонора Аркадьевна лишь тонко улыбнулась.
— К Степанову? Что же, попробуйте. Кстати, передайте Артему привет. Мы с ним завтра обедаем. И, боюсь, темой нашего разговора будет именно вчерашний вечер у «Атлантика». У нас, «стариков», есть одна общая черта — мы не любим хамов.
Максим почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Степанов был старым другом Элеоноры, об этом ходили слухи, но он не придал им значения. Если она расскажет эту историю… его карьера в высшей лиге закончена. Его не просто не возьмут в «Глобал Корп», его занесут в негласный «черный список», из которого нет выхода.
Двое крепких мужчин в черных костюмах вошли в кабинет. Они не применяли силу, но их присутствие было красноречивее любых слов. Максим бросил последний взгляд на Элеонору. Она уже не смотрела на него. Она открыла какой-то отчет и погрузилась в чтение, словно его уже не существовало в этой реальности.
Он вышел из здания холдинга, щурясь от яркого утреннего солнца. Город, который еще час назад казался его законной добычей, теперь выглядел чужим и враждебным. Он достал телефон, чтобы позвонить Карине, но рука дрогнула. Что он ей скажет? Что его вышвырнули за то, что он бросил мелочь в нищенку?
В этот момент его взгляд упал на тротуар у входа. Там, на идеально чистой плитке, лежал маленький предмет. Максим наклонился и поднял его. Это была монета в пять рублей — одна из тех, что он вчера швырнул под ноги старушке. Она, видимо, застряла в протекторе его туфли и отвалилась только сейчас.
Максим сжал кулак так сильно, что края монеты больно впились в ладонь.
Падение не было мгновенным ударом о землю; оно было похоже на медленное погружение в ледяную воду. В первую неделю Максим еще сохранял лицо. Он убеждал себя, что Элеонора Аркадьевна просто «старая взбалмошная дама», а её угрозы — лишь пустой звук. Но бизнес-сообщество большого города оказалось теснее, чем он мог себе представить.
Через три дня после провального собеседования Максиму позвонили из «Норд-Линк». Секретарь Степанова, чей голос раньше был медовым, теперь звучал сухо и официально:
— Максим Игоревич, господин Степанов просил передать, что вакансия, на которую вы претендовали, закрыта. В ваших услугах более не нуждаются.
— Как закрыта? Мы же обсуждали оффер! — Максим сжал телефонную трубку так, что побелели костяшки.
— Планы изменились. Всего доброго.
Короткие гудки отозвались в голове похоронным звоном. Он начал обзванивать другие компании, хедхантеров, бывших коллег. Ответы варьировались от «мы вам перезвоним» до откровенного игнорирования. История о «золотом мальчике», который швырял мелочь в легендарную Элеонору Аркадьевну, обросла подробностями и превратилась в поучительную притчу, которую передавали из уст в уста за закрытыми дверями элитных клубов.
Первой не выдержала Карина.
Они сидели в том самом «Атлантике» — Максим надеялся, что привычная роскошь вернет ему чувство уверенности. Но официанты, которые раньше стелились перед ним, теперь обслуживали его с подчеркнутым холодом. Слух о его крахе дошел даже до персонала.
— Макс, нам нужно взять паузу, — сказала Карина, не глядя ему в глаза. Она вертела в руках пустой бокал, и в ее жестах больше не было того восхищения, которым она одаривала его неделю назад.
— Паузу? Сейчас? Когда у меня проблемы?
— Именно поэтому, — она наконец подняла взгляд. В нем не было сочувствия, только холодный расчет. — Мой образ жизни требует определенных… ресурсов. Ты потерял репутацию, а в нашем кругу это хуже, чем потерять деньги. Ты стал токсичным. Если я останусь с тобой, двери закроются и передо мной.
— Ты серьезно? — Максим горько усмехнулся. — Из-за какой-то бабки и горсти монет ты бросаешь меня?
— Эта «бабка» может купить этот ресторан и превратить его в приют для бездомных, если ей вздумается, — отрезала Карина, вставая. — Ты совершил глупость, Максим. А я не люблю глупых мужчин.
Она ушла, оставив его с неоплаченным счетом и ощущением полной пустоты.
Месяц спустя его жизнь превратилась в руины. Кредит за «мерин» стал неподъемным, арендодатель пентхауса вежливо, но твердо попросил освободить помещение — на него уже нашелся новый, более «перспективный» жилец. Максим переехал в обшарпанную однушку на окраине, которую когда-то сдавал его покойный дядя.
Он сидел на кухне, где пахло старыми обоями и дешевым пластиком, и смотрел на свои руки. Те самые руки, что швыряли мелочь. Теперь в этих руках была квитанция за электроэнергию, которую нечем было оплатить.
Голод — настоящий, сосущий под ложечкой голод — постучался в его дверь через два месяца. Сбережения закончились, кредитные карты были заблокированы. Максим пытался устроиться хотя бы обычным менеджером в мелкие конторы, но как только работодатели вбивали его имя в поисковик, на их лицах появлялась характерная гримаса брезгливости. Элеонора позаботилась о том, чтобы интернет помнил всё. Видео с камер наблюдения ресторана, где он глумится над старушкой, каким-то «загадочным» образом утекло в сеть и стало вирусным.
— Максим Волков, «герой» недели, — шептались за его спиной, когда он приходил на очередное безнадежное интервью.
Однажды вечером, когда в холодильнике осталась только половина заветренной луковицы, Максим вышел на улицу. Шел дождь — холодный, пронизывающий октябрьский дождь. На нем было то самое пальто от Tom Ford, которое теперь выглядело нелепо на фоне серых хрущевок. Оно пропиталось сыростью и тяжестью его новой реальности.
Он шел долго, пока не поймал себя на том, что ноги сами привели его к офисному центру «Глобал Корп». Здание сияло огнями, уходя в черное небо, как неприступная крепость.
У входа, на том же самом месте, где он когда-то встретил Элеонору в образе нищенки, сидел человек. Настоящий бездомный, завернутый в грязное одеяло. Перед ним стояла жестяная банка.
Максим остановился. В его кармане лежали последние пятьдесят рублей — всё, что осталось от проданных на онлайн-барахолке часов. На эти деньги можно было купить пачку макарон и дешевый чай.
Он вспомнил лицо матери. Вспомнил слова Элеоноры: «Никогда не знаешь, кто перед тобой».
Впервые в жизни Максим почувствовал не гнев, не обиду, а жгучий, разъедающий стыд. Он посмотрел на свои до блеска начищенные, но уже промокшие туфли, потом на старика в одеяле. Разница между ними теперь была лишь в толщине подошвы. Он тоже был «мусором» в глазах того мира, из которого его вышвырнули.
Он подошел к мужчине. Тот вздрогнул, ожидая либо окрика охраны, либо удара. Максим медленно достал купюру и положил ее в банку. Не бросил, не швырнул, а именно положил, стараясь не задеть замерзшие пальцы человека.
— Простите… — тихо сказал Максим.
Старик удивленно поднял на него мутные глаза.
— За что, сынок? Ты же подал мне.
— За всё, — ответил Максим, и в его голосе что-то надломилось.
Он присел на корточки рядом, прислонившись спиной к холодному граниту стены. Охрана из здания «Глобал Корп» уже заметила его и направилась к выходу. Раньше он бы потребовал уволить их за медлительность, а сейчас просто ждал, когда его прогонят.
В этот момент из подземного паркинга выехал бронированный лимузин. Он притормозил у тротуара. Стекло задней двери медленно опустилось.
Элеонора Аркадьевна смотрела на него через пелену дождя. Она видела его помятый вид, его отчаяние и ту самую сцену с подаянием. Максим не отвел взгляда. В нем больше не было вызова, только усталость человека, который наконец-то начал понимать правила игры, называемой «жизнь».
— Максим? — ее голос был едва слышен за шумом капель. — Вы все еще здесь?
— Я везде, Элеонора Аркадьевна, — ответил он с грустной улыбкой. — Оказывается, мир гораздо больше, чем вид из окна вашего кабинета.
Она внимательно изучала его лицо несколько долгих секунд.
— На завтрак в восемь утра. Мой личный кабинет. Не опаздывайте.
Стекло поднялось, и машина плавно тронулась с места, обдав Максима водяной пылью. Он остался сидеть на асфальте, не зная, что это — последний шанс или последний приговор.
Ночь перед встречей Максим провел не в полузабытьи, как обычно, а в странном, лихорадочном бодрствовании. Он чистил свое единственное уцелевшее пальто старой щеткой, гладил сорочку дном кастрюли с горячей водой и смотрел на свои руки. Те самые пятьдесят рублей, которые он отдал нищему, казались ему сейчас самым важным вложением в жизни. Важнее всех акций и бонусов, которые он когда-либо получал.
В восемь утра он стоял перед дверями «Глобал Корп». Охрана, узнав его, замялась, но, получив подтверждение из приемной, пропустила. Максим шел по тем же коридорам, что и два месяца назад, но теперь он чувствовал себя иначе. Пропала та наглая, пружинистая походка «победителя». Он шел спокойно, осознавая каждый свой шаг.
Элеонора Аркадьевна сидела за столом, перед ней дымилась чашка простого черного чая. Никаких изысков, никакой помпезности.
— Присаживайтесь, Максим, — она указала на кресло. — Вы выглядите… иначе. Дело не в одежде. Взгляд. Вы наконец-то начали смотреть на мир, а не сквозь него.
— Я усвоил урок, Элеонора Аркадьевна, — тихо сказал Максим. — Мама всегда говорила мне, что высокомерие — это щит для тех, кто боится быть слабым. Я очень долго боялся. И в тот вечер у ресторана я был самым слабым человеком в городе, несмотря на мой костюм.
Она кивнула, отпивая чай.
— Признать свою слабость — это первый шаг к настоящей силе. Но не думайте, что я позвала вас, чтобы вернуть вам прежнюю жизнь. Тот Максим Волков умер, и я не собираюсь его воскрешать. Мне нужен другой человек.
Она выложила на стол папку. Но это было не резюме. Это был проект реорганизации одного из дочерних предприятий холдинга — старого завода на окраине, который занимался переработкой отходов и находился на грани банкротства.
— Это «ВторРесурс», — сказала она. — Там работают люди, которых общество, как и вы когда-то, считает «невидимками». Бывшие заключенные, люди, оказавшиеся в трудной жизненной ситуации, те, кому больше некуда идти. Завод убыточен. Социальные программы съедают бюджет, а эффективность стремится к нулю. Мои менеджеры в галстуках советуют мне закрыть его и продать землю под застройку торгового центра.
Максим внимательно изучал цифры. Его аналитический мозг, не замутненный больше спесью, мгновенно начал выделять проблемные зоны.
— И что вы хотите от меня? — спросил он.
— Я назначаю вас управляющим. Без личного водителя, без бонусов на входе и с зарплатой, которая позволит вам оплачивать вашу квартиру на окраине и покупать простую еду. Ваша задача — сделать завод прибыльным, не уволив ни одного человека из тех, кто там работает. Вы должны дать им достоинство, а холдингу — результат.
Максим поднял глаза. Это был вызов. Не тот, к которому он привык в стерильных офисах Сити, а грязный, тяжелый и настоящий.
— Если я справлюсь?
— Если вы справитесь, вы вернете себе имя. Если нет — вы навсегда останетесь тем парнем, который швыряет мелочь в пустоту.
Первые полгода на «ВторРесурсе» стали для Максима персональным адом. Люди встретили его с ненавистью. Для них он был очередным «холеным мальчиком», присланным закрыть их единственное пристанище. В него плевали, ему прокалывали шины старой развалюхи, которую он купил на остатки денег, его распоряжения игнорировали.
Но Максим не сдавался. Он переоделся в робу и вместе с рабочими встал у ленты сортировки. Он выслушивал истории каждого: дядю Колю, который потерял квартиру из-за черных риэлторов; Анну Петровну, которая работала на три ставки, чтобы вылечить внука. Он видел в них не «человеческий мусор», а жизни, такие же хрупкие, как была его собственная в ту дождливую ночь.
Он нашел рынки сбыта, о которых раньше никто не думал. Он договорился с дизайнерскими бюро об использовании переработанного пластика. Он оптимизировал логистику, лично объезжая свалки и договариваясь с поставщиками.
К концу года завод впервые за десять лет вышел в ноль. А еще через три месяца — показал прибыль. Но главным достижением Максима были не цифры. Главным был момент, когда дядя Коля, суровый и неразговорчивый мужик, пожал ему руку и сказал: «Спасибо, Михалыч… то есть, Максим Игоревич. Вы за нас горой стояли».
Ровно через год после того памятного утра Максим снова вошел в кабинет Элеоноры Аркадьевны. Он был загорелым, немного похудевшим, в простом, но добротном костюме.
Она молча положила перед ним отчет о деятельности «ВторРесурса».
— Поразительно, — коротко резюмировала она. — Вы сделали невозможное. Вы спасли завод и этих людей.
— Нет, — покачал головой Максим. — Это они спасли меня. Я наконец понял, что настоящая власть — это не право унижать, а возможность давать надежду.
Элеонора Аркадьевна встала и подошла к нему. Она выглядела старше, чем год назад, но ее глаза светились гордостью.
— Завтра совет директоров холдинга. Я представлю вас как своего заместителя по социальному развитию и операционному управлению. У вас будет власть, о которой вы мечтали, Максим. Но теперь я знаю, что вы не используете ее во вред.
— Есть одно условие, — сказал Максим.
Она удивленно приподняла бровь.
— Я хочу, чтобы «ВторРесурс» остался под моим прямым кураторством. И я хочу открыть при холдинге фонд помощи тем, кто оказался на улице. Не для пиара. А для того, чтобы у каждого был шанс встретить свою «Элеонору Аркадьевну» раньше, чем они окончательно сломаются.
Элеонора улыбнулась — тепло и искренне.
— Договорились, сынок.
Вечером того же дня Максим снова оказался у ресторана «Атлантика». Он приехал туда не ужинать. Он вышел из машины и подошел к тому самому углу, где когда-то сидела нищенка. Теперь там было пусто, лишь яркие огни рекламы отражались в чистом граните.
К нему подошел парковщик — тот же самый парень, что год назад заискивающе кланялся ему. Сейчас он не узнал Максима в его скромной одежде.
— Эй, уважаемый, здесь стоять нельзя, освободите проезд для приличных людей! — грубо бросил он.
Максим посмотрел на него и улыбнулся — спокойно и понимающе. Он достал из кармана монету в пять рублей — ту самую, которую нашел в дожде у входа в «Глобал Корп» и носил с собой как талисман.
— Знаешь, парень, — тихо сказал Максим, — никогда не знаешь, кто перед тобой. Запомни это. Может быть, это спасет твою жизнь.
Он положил монету на парапет и ушел, не оглядываясь. На сердце у него было легко. Он больше не был богатым парнем, который швыряет мелочью. Он был человеком, который знает цену каждой монете и каждой душе.
Эксперимент Элеоноры Аркадьевны завершился. Но жизнь Максима Волкова только начиналась.
