Ключ холодный в руке, металл приятно давит на ладонь. Вера стоит на пороге — своём пороге — и не может переступить. За спиной Игорь что-то говорит, но слова доходят как сквозь вату.
Дом пахнет бабушкиным яблочным вареньем, хотя варенья уже три года как нет. Наверное, запах въелся в старые половицы, в выцветшие обои с мелкими розочками, в тяжёлые дубовые двери. Бабушка умерла тихо, во сне, в своей спальне с окнами на восток.
— Верунь, ты что застыла? — Игорь положил руку на плечо. — Они же ждут.
«Они» — это его мать Лидия Фёдоровна и тётя Галина. Сестры. Живут вместе в двухкомнатной родительской квартире на окраине, в доме серии П-44, где лифты пахнут мочой, а стены слышат всё.
Вера была там один раз, на дне рождения Лидии Фёдоровны. Тесно. Мебель громоздкая, тёмная, давит со всех сторон. На кухне — четыре квадратных метра, не развернуться. Балкон забит старыми вещами: какие-то ящики, банки, велосипед ржавый.
— Мы так мечтаем о своём доме, — говорила тогда Лидия Фёдоровна, разливая чай из надбитого заварника. — Всю жизнь мечтаем. Чтобы сад свой. Чтобы утром выйти — и сразу земля под ногами, а не бетон.
Галина кивала, мечтательно прищурившись:
— Я бы малину рассадила. И смородину. Представляешь, Лида, — свои ягоды собирать!
Вере было их жалко. Две немолодые женщины — Лидии пятьдесят шесть, Галине пятьдесят четыре — застряли в этой тесноте, в чужом городском шуме. Она тогда сказала:
— У меня сад есть. Приезжайте летом на выходные, ягод наберёте.
Как они обрадовались. Лидия Фёдоровна даже прослезилась:
— Игорёк, какая у тебя невеста хорошая! Добрая душа.
Вера улыбалась. Игорь гордился.
А теперь они стоят в прихожей её дома — бабушкиного дома — и Лидия Фёдоровна медленно поворачивается, оценивающе, словно прикидывает стоимость.
— Какая площадь? — спрашивает негромко.
— Сто двадцать метров, — отвечает Игорь вместо Веры.
— Ого! — Галина всплеснула руками. — Лида, слышишь? Сто двадцать!
Лидия Фёдоровна кивает, уже идёт вглубь дома. Руки у неё сухие, жилистые, пальцы длинные. Она трогает дверной косяк, проводит ладонью по бабушкиному буфету — такой жест, словно проверяет, хорошо ли отполировано. Вера чувствует, как внутри что-то сжимается.
— Можно посмотрим? — это уже вопрос риторический. Галина уже открывает дверь в гостиную.
Гостиная большая, светлая. Три окна на юг, старый пол скрипит, но красиво — как в старых фильмах. Бабушкино кресло-качалка у окна. Торшер с абажуром в розочках. Ковёр узбекский, потёртый, но ещё яркий.
— Ох, — выдыхает Лидия Фёдоровна. — Ох, Галь, смотри.
Галина смотрит. Глаза у неё быстрые, цепкие, пробегают по комнате, словно измеряют.
— Лида, а наша стенка сюда встанет?
— Встанет. Ещё и место останется.
Вера хочет сказать: «Какая стенка?» Но останавливает себя сама. Игорь стоит рядом, довольный. Ему нравится, что матери нравится.
— Кухню покажешь? — Лидия Фёдоровна уже движется дальше.
Кухня старая, но просторная. Десять метров. Газовая плита ещё советская, но работает. Окно — на яблони. Сейчас февраль, деревья голые, но летом тут благодать: зелень, свет, птицы поют.
— Ой, — Галина прижала руки к груди. — Лида, из окна — прямо в сад!
— Вижу, — Лидия Фёдоровна подошла к стеклу, смотрит. — Вера, ты там что-то сажаешь?
— Бабушка сажала. А так яблони, вишни, смородина есть.
— Смородина! — Галина чуть не подпрыгнула. — Слышь, Лид?
— Слышу.
Вера наливает чай. Руки немного дрожат — непонятно отчего. Вроде всё нормально. Гости пришли, смотрят дом. Обычное дело.
Но что-то не так.
Может, в том, как Лидия Фёдоровна трогает занавески — слишком внимательно, словно прикидывает, оставить или поменять. Может, в том, как Галина говорит «наша стенка встанет» — как будто уже она дала согласие, что стенка сюда переедет.
— Комнаты покажешь на втором этаже? — Лидия Фёдоровна допила чай, встала.
Игорь ведёт их наверх. Там три спальни. Одна — бабушкина, теперь Верина. Вторая — гостевая. Третья — маленькая, под кабинет.
Лидия Фёдоровна заходит в гостевую, оглядывается:
— Окна на запад?
— На запад, — подтверждает Вера.
— Хорошо. Нам с Галкой подойдёт.
Тишина. Короткая, но какая-то звенящая.
— Что подойдёт? — Вера слышит свой голос — чужой, натянутый.
— Ну как что? — Галина улыбается. — Комната. Нам с Лидой.
— Простите, я не понимаю.
Лидия Фёдоровна оборачивается, смотрит спокойно, даже удивлённо:
— Вера, мы же будем жить вместе. После свадьбы.
— Жить? — Вера переводит взгляд на Игоря. Он отводит глаза, смущённо улыбается.
— Ну да. Игорёк не говорил?
— Нет.
— Ой, Игорёк! — Галина укоризненно. — Надо же было рассказать!
— Я думал, само собой и так понятно, — бормочет он.
— Что понятно? — Вера чувствует, как холод разливается по рукам, по животу.
Лидия Фёдоровна садится на край кровати — гостевой кровати, на которой спят Верины редкие друзья, — и говорит мягко, объясняюще:
— Верочка, мы с Галкой всю жизнь мечтали о своём доме. А тут такое счастье — ты с домом! Мы, конечно, не будем мешать. Эта половина — ваша с Игорем. А мы тут устроимся. Даже к вам заходить не будем лишний раз. Будем в сад выходить — там гулять, ягодки собирать.
— Мы всегда мечтали, — вставляет Галина. — Прям всю жизнь. Огород свой, малинник…
— Мы старенькие уже, — Лидия Фёдоровна вздыхает. — Квартира наша — тесно, душно. А тут — красота! Свежий воздух, природа. Нам много не надо. Только вот эту комнатку. И в сад ходить.
Вера стоит в дверях. Внутри всё как будто остановилось. Слова застряли где-то в горле. Игорь подходит, обнимает за плечи:
— Верунь, ну что ты. Места же много. Они не будут мешать.
— Игорь, мы не обсуждали это. ты не говорил.
— Я думал, ты не против. Мама же и тётя Галя одни совесм.
— Они не одни. Они вместе. В своей квартире.
— Но там им тесно, — Игорь почти обиженно. — А здесь — сто двадцать метров!
— Это мой дом.
Лидия Фёдоровна встаёт, подходит, берёт Веру за руку. Руки у неё тёплые, сухие, крепкие.
— Верочка, милая. Я понимаю — твой дом. Бабушкин. Мы не хотим отнимать. Мы просто… рядом. Ты же не откажешь двум старым женщинам?
— Вы не старые.
— Ну, пожилые, — соглашается Галина. — Но всё равно. Нам уже покой нужен. Не в городской же квартире жить.
— А квартира ваша кому?
— Сдадим! — Галина обрадовалась. — Лида, давай скажем?
Лидия Фёдоровна кивает:
— Мы уже всё продумали. Квартиру сдадим за тридцать пять тысяч. Нам с Галкой хватит на двоих. Мы ведь скромные. А с работы уйдём — зачем работать, если можно тут, на природе, спокойно жить?
— Повезло нам с тобой! — Галина хлопает в ладоши. — Правда, Лид? Игорёк хорошую невесту себе нашёл!
Вера вырывает руку из Лидииных пальцев. Отступает на шаг. Игорь хмурится:
— Верунь, ты чего?
— Мне нужно подумать.
— О чём думать-то? — Лидия Фёдоровна искренне удивлена. — Всем же хорошо. Мы тебе мешать не будем. Живи себе со своим мужем. А мы — в своей комнатке. И в саду.
— Я подумаю, — повторяет Вера и уходит вниз.
На кухне садится у окна. Смотрит на яблони. Голые ветки чёрные на фоне серого неба. Через месяц — свадьба. Платье куплено. Ресторан забронирован. Гости приглашены.
И вот теперь — это.
Игорь спускается через десять минут. Лидия с Галиной остались наверху — обсуждают что-то, слышны голоса.
— Ты чего на них так? — Игорь садится напротив. — Они же добрые.
— Я не говорила, что злые.
— Тогда в чём дело?
— В том, что мы это не обсуждали.
— Ну прости. Думал, как-то само собой .
— Ничего не само собой. Это мой дом.
— Наш будет. После свадьбы.
— Нет. Мой. Я получила его до брака. По завещанию.
— Юридически, может, и твой. Но мы же семья будем. Какие тут юридически?
— Семья — это ты и я. А не твоя мать и тётя.
— Они родные мне!
— Мне — нет.
Игорь молчит. Потом говорит тихо:
— Я думал, ты другая.
— Что значит другая?
— Добрая. Понимающая.
— Я добрая. Но не туп…ая.
— То есть, мама с тётей — туп…ые?
— Они хотят жить за мой счёт.
— За твой счёт? Они сами себе на жизнь зарабатывать будут! Квартиру сдадут!
— И уволятся с работы. Чтобы сидеть в моём доме.
— В нашем!
— Игорь, — Вера встаёт, подходит к плите, ставит чайник. Чтобы руки чем-то занять. — Твоя мать и тётя хотят переехать сюда, уволиться, сдать квартиру и жить на эти деньги. Тридцать, может, сорок лет. До конца жизни. Ты понимаешь?
— Ну и что? Им же мало надо!
— Игорь, это мой дом. Я люблю тишину. Я хочу жить в своем пространстве.
— Пространства полно! Сто двадцать метров!
— Которые станут общими. С твоей матерью и тётей.
— Они обещали не мешать!
— Игорь, они будут жить здесь. Каждый день. Каждый завтрак, обед, ужин. Каждое утро я буду выходить из спальни и видеть их. Каждый вечер. Тридцать лет.
Он молчит. Чайник закипает, Вера заваривает чай. Пьёт, обжигаясь. Игорь смотрит в окно.
— Я не могу бросить маму, — говорит наконец.
— Я не прошу бросить. Просто пусть живёт в своей квартире.
— Ей там плохо.
— Ей пятьдесят шесть лет всего. Она работает. Она здорова. У неё есть дом. Почему ей плохо?
— Потому что одна!
— Она не одна! С ней тётя Галя!
— Всё равно. Они мечтают о своём доме.
— О моём доме.
Лидия Фёдоровна появляется в дверях. Улыбается — мягко, примирительно:
— Верочка, мы не хотим тебя расстраивать. Правда. Мы просто… так мечтали. Всю жизнь. А тут ты — как подарок судьбы. Игорёк нашёл такую жену прекрасную — с домом, с садом! Мы так рады за вас. И за себя, конечно. Но это же хорошо — вместе жить! Семья должна быть вместе. Ты такая хорошая девочка. Глазки просто ангельские.
Вера ставит чашку на стол. Смотрит в глаза Лидии Фёдоровне. Глаза у той светлые, чуть водянистые, добрые вроде бы.
— Лидия Фёдоровна, вы хотите жить в моём доме за счёт аренды своей квартиры?
— Ну да… так можно сказать. Но мы же не нахлебники! Мы будем по хозяйству помогать!
— Мне не нужна помощь.
— Ну как же? — Галина подходит. — Дом большой. Сад. Огород. Мы же рады стараться!
— В моём саду? — Вера слышит, как голос звенит. — В моём огороде?
— Ну… — Галина смущается. — Ну семейный же.
— Мы ещё не семья.
— Через месяц будете, — Лидия Фёдоровна спокойно. — А пока давай привыкать.
Вера встаёт. Идёт в прихожую. Надевает куртку.
— Вы меня извините. Мне нужно уйти.
— Куда ты? — Игорь за ней.
— Прогуляться.
— Вера, не надо обижаться!
— Я не обижаюсь. Мне надо подумать.
Выходит. Дверь за собой закрывает тихо. Идёт по улице. Холодно. Но на улице холод нормальный, понятный. А в доме был другой — внутренний, липкий.
Идёт час. Может, два. Возвращается, когда темнеет.
Их машины уже нет.
Дом пустой. Тихий. Свой.
Вера садится в бабушкино кресло-качалку. Качается медленно. Скрип знакомый, убаюкивающий.
Неделя прошла в тумане. Игорь звонил каждый день — уговаривал, объяснял, просил понять. Вера молчала. Слушала, но не слышала.
Внутри шла война. С одной стороны — логика, разум, самосохранение. С другой — вина. Жадная, эгоистичная, чёрствая. Так она себя называла. По ночам. Когда не могла уснуть.
Две женщины мечтают о доме. Всю жизнь мечтают. А у тебя дом есть. Большой. И ты жадничаешь. Не делишься.
Но ведь это не деление. Это захват. Мягкий, улыбчивый, но захват.
Они придут — и останутся. Навсегда. До конца жизни. Её жизни.
Каждое утро — их голоса. Каждый завтрак — их присутствие. Каждый вечер — их планы на сад, на огород, на малинник.
Тридцать лет.
Может, больше.
На работе Вера рассказала Олегу Витальевичу. Он старше, мудрее. Работает главным архитектором, спокойный такой, немногословный. Они вместе обедали в маленьком кафе возле офиса.
— И что ты сказала? — спросил он, когда Вера закончила.
— Ничего. Сказала — подумаю.
— А думать тут нечего.
— Почему?
— Потому что это твой дом. И они хотят его забрать.
— Не забрать. Пожить.
— Вера, — Олег Витальевич отложил вилку. — Они хотят уволиться с работы, сдать свою квартирку и жить за счёт аренды в твоём доме. До конца жизни. Это называется «захват».
— Но им правда хочется…
— У них есть квартира!
— Там тесно и плохо.
— А в твоём доме — просторно. Конечно. Поэтому они туда и хотят. Потому что удобнее. Но это твоё удобство. Твоя жизнь.
— Но они же не злые…
— Не злые. Просто эгоистичные. Как, впрочем, и должно быть. Каждый думает о себе. Но ты почему-то о себе не думаешь.
— Думаю.
— Нет. Ты думаешь, как бы всех не обидеть. А то, что тебя обижают, — не считается.
— Меня не обижают.
— Вера, тебе сказали: мы переедем в твой дом, уволимся, будем жить на аренду своей квартиры, а ты будешь нас кормить. Ты думаешь они реально будут по жому дела делать?! Да они так первые месяц только будут делать6 а потом просто на твою шею сядут. И будешь ты прислугой в собственном доме, причем и самовольно. Твой жених сказал: «Ну и что? Места много». Это не обида? Да ты их потом не выселишь их никогда, даже если передумаешь…
Вера молчала. Олег Витальевич допил кофе. Посмотрел серьёзно:
— Беги. Пока не поздно. Отменяй свадьбу.
— Это же слишком уж радикально…
— А что ещё? Ты думаешь, если выйдешь замуж, они не переедут? Переедут. В первый же год добьются своего. И будут жить. Тридцать лет. А ты будешь улыбаться и терпеть. Потому что «семья». Потому что «не обидеть». Потому что «жадная вдруг скажут».
Вера вернулась домой. Села у окна. Смотрела на яблони. На бабушкин сад.
Через час набрала Игорю.
— Нам надо поговорить.
— Верунь, я рад! Думал, ты больше не позвонишь!
— Приезжай. Но один.
Приехал через полчаса. Взволнованный, с цветами. Вера поставила цветы в вазу. Села напротив.
— Свадьбы не будет, — сказала она.
Игорь побледнел.
— Что?
— Я отменяю свадьбу.
— Из-за мамы?
— Из-за всего. Из-за того, что ты не видишь проблемы.
— Какой проблемы?
— Твоя мать и тётя хотят жить в моём доме. За мой счёт. А ты считаешь это нормальным.
— Они же не за твой счёт! Квартиру сдадут!
— И уволятся. И будут жить здесь.
— Ну и что? Им мало надо!
— Игорь, это мой дом. Я не хочу делить ничего с твоей матерью и тётей.
— Значит, ты меня не любишь.
— Я люблю тебя. Но не настолько, чтобы отдать свой дом.
— Дом важнее меня?
— Дом — это не вещь. Это моя свобода.
— А я?
— Ты выбрал маму. Когда молчал в тот вечер. Когда уговаривал меня всю неделю принять решение, которое меня совсем не устраивает.
Игорь сидел молча. Потом встал. Пошёл к двери. Обернулся:
— Ты пожалеешь и сама за мной еще бегать будешь.
— Может быть. Но это мой выбор.
Дверь закрылась тихо. Машина завелась. Уехала.
Вера осталась одна. В своём доме. В своей тишине.
Заплакала. Долго плакала. Не от боли даже. От облегчения.
Свадьбу отменили за три недели до даты. Пришлось платить ресторану неустойку — двадцать тысяч. Платье продала через интернет за полцены. Гостям разослала сообщения: «Извините. Свадьба не состоится».
Некоторые звонили, спрашивали. Вера отвечала коротко:
— Не сложилось.
Лидия Фёдоровна написала длинное сообщение. Про то, какая Вера эгоистка. Про то, что она разбила сердце сыну. Про то, что останется одна в своём доме старой девой и пожалеет. Что земля круглая.
Вера прочитала. Удалила. Заблокировала номер.
Мама приезжала на выходные. Пила чай на веранде. Смотрела на Веру внимательно:
— Ты похорошела.
— Правда?
— Да. Спокойная стала. Уверенная.
— Я просто дома. В своём доме.
— Жалеешь?
— Нет. Совсем нет.
Мама кивнула. Поставила чашку. Сказала тихо:
— Бабушка была бы рада. Она тебе дом оставила не просто так. Она знала.
— Что знала?
— Что тебе он поможет.
Вера посмотрела на яблони. Они были в полном цвету — белые, пышные, пахучие.
Корни. Дом. Земля под ногами.
Своя земля.
И Вера качалась в кресле-качалке на веранде, пила чай, смотрела на свой сад — и знала: она сделала правильно.
Абсолютно правильно.
