— Я же сказала — три минуты под душем. Ты что, считать не умеешь?
Антонина Степановна стояла у двери ванной с секундомером в руке. Вера вышла, кутаясь в халат, волосы ещё мыльные.
— Я не успела.
— А мне какое дело? Вода не бесплатная. Ты думаешь, я должна за тебя платить?
Борис прошёл мимо в коридор, зевнул, даже не посмотрел в их сторону. Антонина Степановна проводила его взглядом и вернулась к Вере.
— И да, деньги принесёшь сегодня. На хозяйство. Не забудь.
Вера кивнула. Пять лет она кивала. Пять лет жила в этой квартире, платила за право слушать и молчать. Когда они с Борисом въехали сюда, он обещал: временно. Месяца три. Накопим на своё. Антонина Степановна — добрая, просто привыкла к порядку.
Добрая. Вера усмехнулась про себя и пошла одеваться.
Она работала кассиром в банке. Сидела за стеклом, принимала документы, улыбалась клиентам. Возвращалась домой уставшая, с тяжёлыми пакетами продуктов. Борис чинил холодильники, когда находились заказы. В остальное время лежал на диване и ел материнские блины. Антонина Степановна всю жизнь работала в пенсионном фонде. Командовать она умела лучше, чем делать что либо иное.
Вечером Вера протянула свекрови конверт. Антонина Степановна пересчитала купюры прямо перед ней, не стесняясь. Губы шевелились, считая. Кивнула и убрала деньги в карман халата.
Через два дня Вера увидела на вешалке новую кофту. Дорогую. Бордовую, с блестящей брошью.
Зинаида Ивановна поймала Веру у подъезда в субботу. Схватила за рукав, оглянулась.
— Верочка, постой. Мне надо тебе кое-что сказать.
— Я тороплюсь.
— Пять минут. Пожалуйста.
Вера остановилась. Зинаида Ивановна понизила голос.
— Ты знаешь, что твой Борис до тебя был женат? Дважды?
Вера замерла.
— Что?
— Первую звали Настя. Продержалась год. Вторая — Олеся, та полгода всего. Обе от Антонины Степановны бежали. Она их доводила до того, что они рыдали по ночам. Я слышала через стену. А Борис… он никогда не вмешивался. Ни разу. Просто молчал.
Зинаида посмотрела на Веру с жалостью и ушла. Вера стояла перед подъездом. Ноги не слушались. Внутри всё сжалось в тугой ком. Не злость. Не обида. Понимание. Она — третья. Третья, которая терпит. Третья, которая молчит.
Она поднялась в квартиру. Антонина Степановна на кухне объясняла Борису, что нужно купить к Новому году. Он кивал, жуя бутерброд. Вера прошла мимо них. Села на кровать. Достала телефон.
Тётя Лида ушла из жизни в сентябре. Вера не успела попрощаться. Работа не отпустила. Через неделю после похорон пришло письмо от нотариуса. Наследство. Дача за городом.
Вера ни слова не сказала ни Борису, ни свекрови. Съездила туда в выходной. Дом оказался крепким, тёплым, с толстыми брёвнами и новой печкой. Вера обошла комнаты. Провела рукой по столу. По подоконнику. Встала посреди гостиной и вдруг поняла: здесь тихо. Здесь никто не кричит. Никто не считает, сколько воды она тратит.
Она начала сдавать дачу знакомым. Немного, но хватало откладывать.
Параллельно Вера искала документы на квартиру. Осторожно. Тихо. Когда Антонина Степановна уходила, Вера заходила в её комнату. Открывала шкафы. Ящики. И нашла. В старой папке между фотографиями. Договор приватизации.
Собственник: Борис. Не Антонина Степановна. Не оба. Только Борис. Мать имела лишь право проживания.
Вера сфотографировала документ. Убрала папку на место. Руки дрожали. Но не от страха. От того, что она наконец знала правду.
Она заказала официальную выписку из реестра. С печатями. Чтобы Антонина Степановна не смогла сказать, что документы поддельные. Вера спрятала выписку в свою сумку. Заполнила заявление на развод. Положила в отдельный конверт.
И стала ждать.
Тридцать первое декабря Антонина Степановна начала готовиться с утра. Скатерть белая, накрахмаленная. Салаты в хрустальных вазах. Нарезки аккуратными рядами. Она ходила по кухне, поправляла тарелки, двигала бокалы на миллиметр влево-вправо.
— Вера, нарежь колбасу. Тонко. Не как в прошлый раз.
Вера резала. Молча. Антонина Степановна стояла над ней и смотрела. Потом взяла тарелку, поднесла к свету.
— Неровно. Переделай.
Вера отложила нож. Посмотрела на свекровь.
— Нормально нарезано.
— Я сказала — переделай.
— Нет.
Антонина Степановна вытаращила глаза.
— Что ты сказала?
— Я сказала — нет. Хотите тоньше — режьте сами.
Вера вытерла руки и вышла из кухни. За спиной послышался возмущённый голос: «Боря! Ты слышал, как она со мной разговаривает?!»
Борис что-то пробормотал в ответ. Невнятно. Как всегда.
Вечером они сели за стол. Антонина Степановна во главе. Борис справа. Вера слева. Свекровь разлила игристое по бокалам. Оглядела стол с удовлетворением.
— Ну что, будем встречать Новый год. Наконец-то хоть один раз всё как положено сделано. Я, конечно, весь день на ногах, но зато красиво.
Вера встала. Прошла в спальню. Достала два конверта из тумбочки. Вернулась. Положила один перед Борисом. Второй — перед Антониной Степановной.
— С Новым годом, Антонина Степановна.
Тишина. Свекровь нахмурилась. Взяла конверт. Вскрыла. Достала бумагу. Глаза пробежали по строчкам. Лицо побледнело.
— Это что такое?
— Выписка из реестра недвижимости. — Голос Веры был ровным, спокойным. — Квартира оформлена на Бориса. Вы здесь просто прописаны. С правом проживания. Не больше.
Борис открыл свой конверт. Молча. Вытащил заявление. Прочитал. Поднял глаза.
— Вера, ты о чём вообще?
— О том, что я ухожу. Прямо сейчас.
— Подожди. Давай поговорим. Спокойно. Мы же можем…
— Не можем. Пять лет я ждала, что ты хоть раз встанешь на мою сторону. Хоть раз скажешь матери, что я не прислуга. Ни разу. Ты просто молчал.
Антонина Степановна вскочила. Бумага выпала из её рук.
— Ты думаешь, что очень умная? Думаешь, просто так уйдёшь? Я тебя в эту квартиру пустила, я тебя…
— Вы меня в ничего не пустили. — Вера перебила её жёстко, без крика, но так, что свекровь осеклась. — Квартира не ваша. Вы здесь гость. И строили из себя хозяйку только потому, что ваш сын даже не удосужился проверить документы.
Борис смотрел на выписку. Молчал. Вера видела, как он читает строчку за строчкой. Как до него доходит. Медленно. Тяжело.
— Мама… это правда? Квартира на мне?
Антонина Степановна открыла рот. Села обратно. Руки её дрожали.
— Боря, ну я же… я же для тебя всё…
— Это правда или нет?
— Да. Но я думала… ты же не разбираешься в этих бумагах, я хотела…
— Ты хотела командовать. — Борис положил заявление на стол. Медленно. — Ты хотела, чтобы все думали, что это твоя квартира. И я думал. И Вера. И все остальные.
Антонина Степановна попыталась взять его за руку. Он отстранился.
— Мам, отойди.
Вера пошла в спальню. Достала приготовленную заранее сумку. Лёгкую, только самое необходимое. Надела куртку. Борис вышел в коридор.
— Вера, стой. Ты правда уходишь?
— Правда.
— Но… но мы же… у нас пять лет…
— У тебя и у твоей матери пять лет. У нас с тобой не было ничего.
Она открыла дверь. Борис схватил её за рукав.
— Я исправлюсь. Я всё изменю. Вера, правда.
Вера посмотрела на него. На этого человека, который обещал защищать её. Который молчал, пока его мать считала секунды под душем. Который ел материнские блины, пока Вера стирала его рубашки и терпела унижения.
— Исправляйся для следующей. Для четвёртой жены. Я закончила.
Она вышла и закрыла дверь. Спустилась по лестнице. Вышла на улицу. Снег падал крупными хлопьями. Холодно. Вера вызвала такси. Села на заднее сиденье.
— Куда едем?
Она назвала адрес дачи. Водитель кивнул и тронулся. Вера смотрела в окно. Мимо проплывали окна с огнями, силуэты людей за занавесками, чужие жизни. Где-то сейчас чокались бокалами. Где-то обнимались. Загадывали желания под бой курантов.
Вера ничего не загадывала. Ей больше ничего не нужно было. Кроме тишины.
Зинаида Ивановна позвонила в марте.
— Верочка, ты как?
— Нормально.
— Слушай, а ты знаешь, что у них там творится?
Вера молчала. Зинаида продолжила.
— Борис будто с цепи сорвался. Как узнал, что квартира его, сразу изменился. Антонина Степановна пыталась командовать по-старому, а он ей: «Мама, это моя квартира. Хочешь жить здесь — живи тихо». Она не поверила сначала. Устроила скандал. Он ей сказал: можешь искать другое место, если не устраивает.
Вера слушала и молчала. Зинаида продолжила:
— Представляешь, она испугалась. По-настоящему. Боится, что он её выставит. Теперь варит ему, стирает, рта не открывает. Сидит тихо, как мышка. Деньги свои прячет, на наряды больше не тратится. А Борис теперь главный в доме. Ходит, распоряжается. Даже странно смотреть.
Вера закрыла глаза. Представила эту картину. Антонину Степановну, которая боится собственного сына. Которая молчит за столом. Которая больше не командует, не проверяет, не считает секунды.
— Верочка, ты там?
— Я здесь.
— Ты молодец, что ушла. Правда. Они друг друга стоят.
Вера положила трубку. Встала. Подошла к окну. Внизу играли дети, кричали, смеялись. Снег уже растаял. Весна пробивалась сквозь асфальт.
Она продала дачу в апреле. Купила маленькую квартиру в новом доме. Одна комната, кухня, ванная. Своё. Только своё. Вера расставила вещи, повесила новые шторы. Лёгкие, светлые. Вечером пришла с работы. Разулась. Прошла на кухню. Заварила чай.
Села у окна. Тишина обволокла её, мягкая, настоящая. Никто не кричал. Никто не командовал. Никто не стоял с секундомером у двери. Вера подняла чашку к губам. Горячий чай обжёг язык. Она поставила чашку обратно. Посмотрела на свои руки. Обычные руки. Без кольца.
Пять лет она прожила в аду. Но научилась из него выходить. Это стоило всего.
На подоконнике лежал старый конверт. Тот самый, с выпиской. Вера взяла его. Повертела в руках. Потом открыла форточку и разорвала бумагу на мелкие кусочки. Ветер подхватил их и унёс. Она смотрела, как они кружат в воздухе и исчезают.
Больше не нужно. Всё осталось там, в той квартире. Вместе с Борисом, с его матерью, с секундомером и страхом.
Вера закрыла окно. Допила чай. Легла на диван и закрыла глаза. Впервые за пять лет заснула спокойно.
