– А что, суп у нас сегодня на воде, что ли? Пустой какой–то, даже ложка не стоит. В деревне таким только поросят кормят, да и то, если те провинились.
Валентина Ивановна, грузная женщина с необъятной грудью и громким, как иерихонская труба, голосом, брезгливо помешивала половником содержимое кастрюли. Она стояла у плиты так уверенно и монументально, словно это была ее собственная кухня, на которой она хозяйничала последние тридцать лет, а не квартира племянницы, куда она свалилась как снег на голову всего три часа назад.
Елена, стоя у раковины и ополаскивая чашки, почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Этот суп – легкий куриный бульон с домашней лапшой – она варила вчера вечером специально для себя, рассчитывая пообедать и, возможно, оставить на ужин. Но планы рухнули ровно в тот момент, когда в дверь позвонили, и на пороге возникли родственники из глубинки: тетка Валя, ее муж дядя Коля и их великовозрастный сын Петруша, парень двадцати пяти лет, который в ширину уже догонял шкаф-купе в прихожей.
– Это диетический бульон, тетя Валя, – стараясь сохранять спокойствие, ответила Елена. – Я стараюсь не есть жирного.
– Диетический! – хохотнула тетка, и ее смех эхом отразился от кафеля. – То–то ты тощая такая, смотреть больно. Мужика нормального на такие кости не приманишь. Петруша, слышь, сестра говорит, суп диетический. Нарезай сало, что мы привезли, а то ноги протянем с такой кормежкой.
Дядя Коля, маленький и юркий мужичок с вечно красным носом, уже вовсю хозяйничал за столом. Он нарезал хлеб толстыми ломтями, кроша прямо на скатерть, и выжидательно поглядывал на холодильник.
– Ленка, а чего у тебя к столу-то есть? – подмигнул он. – Мы с дороги, устали, горло промочить надо. Да и закусить бы по–человечески. Не супом же единым.
Елена вздохнула. Она понимала, к чему идет дело. Визит родни не был согласован. Они просто позвонили с вокзала: «Встречай, мы в Москве проездом, решили на пару дней задержаться, столицу посмотреть, да и тебя проведать». Отказать Елена не смогла – воспитание не позволяло, да и мама по телефону начала причитать: «Ну как же, это ж родная кровь, прими, накорми».
– В холодильнике есть котлеты, колбаса, сыр, – перечислила Елена.
– Ой, да что там твоя магазинная колбаса! Бумага туалетная с красителем, – отмахнулась Валентина Ивановна. – Ты давай, доставай, что у тебя там в закромах припрятано. Я ж знаю, ты девка запасливая, вся в бабку покойную.
Тетка бесцеремонно отодвинула Елену от раковины и сама распахнула дверцу холодильника. Ее цепкий взгляд мгновенно просканировал полки.
– Та-а-ак, – протянула она. – А это у нас что в баночках красивых? Икра красная? Осетринка? Ишь ты, живут же люди! А говоришь – диета.
– Это на Новый год, – быстро сказала Елена. – Я по акции покупала еще в октябре, пусть стоит.
– До Нового года она протухнет! – авторитетно заявил Петруша, который уже успел усесться за стол и теперь стучал вилкой. – Мам, давай икру, хоть попробуем, чем москвичи питаются.
Валентина Ивановна, не слушая возражений хозяйки, достала две банки икры, вакуумную упаковку с дорогим балыком, который Елена берегла для особого случая, и кусок пармезана.
– Хлеба мажь погуще, Петька, – скомандовала она. – А то и правда, суп этот – одно название. Лен, а грибочки? Ты ж хвасталась матери, что белых насушила и намариновала. Где они? Под картошечку бы сейчас…
Елена почувствовала, как сердце пропустило удар. Ее запасы. Ее гордость. Все лето и начало осени она, жертвуя выходными, моталась в лес за двести километров от Москвы. Она ползала по мху, собирая боровики, чистила их ночами до боли в пальцах, сушила, мариновала по старинному рецепту с гвоздикой и душистым перцем. Это были не просто продукты. Это был ее труд, ее время, ее маленькие сокровища, которыми она планировала радовать себя и друзей долгими зимними вечерами.
– Грибы в кладовке, – глухо сказала она. – Но картошки у меня мало, только на суп.
– Ну так сходи купи! – удивился дядя Коля. – Магазин–то в доме, поди. Мы пока тут расположимся, а ты сбегай. И водочки, Ленусь, возьми. А то что за встреча на сухую?
Елена посмотрела на их лица. Простые, уверенные в своем праве требовать и получать. Они не видели в ней человека, у которого могут быть свои планы, свой бюджет и свои желания. Они видели в ней функцию. Родственницу из Москвы, у которой «денег куры не клюют», и которая обязана обеспечить им «все включено».
– Я не пью водку, – сказала Елена. – И за картошкой не пойду. Я устала после работы.
– Ой, цаца какая! – всплеснула руками Валентина Ивановна, уже намазывая икру на бутерброд слоем в палец толщиной. – Устала она. В офисе штаны протирать – не в поле горбатиться. Ладно, Колька сам сходит. Дай ему денег, у него только на проезд осталось.
Это было сказано так просто, что Елена даже не сразу нашла, что ответить. Она молча достала из кошелька тысячу рублей и положила на стол. Дядя Коля ловко смахнул купюру и исчез за дверью.
Вечер прошел как в тумане. Елена сидела в углу собственной кухни, наблюдая, как исчезают ее продукты. Гости ели так, словно не видели еды неделю. Балык исчез за три минуты. Две банки икры – за десять. Петруша, жуя, рассуждал о политике, роняя крошки на пол. Тетя Валя критиковала обстановку: шторы не того цвета, кухня тесная, детей нет – «пустоцвет ты, Ленка, уж прости за прямоту».
Когда дядя Коля вернулся с водкой и мешком картошки (на сдачу он, конечно, забыл вернуть деньги), начался второй акт. Валентина Ивановна потребовала открыть кладовку.
– Грибов давай! Душа просит.
Елена, скрепя сердце, достала одну банку маринованных белых.
– Маловато будет, – оценил Петруша. – Нас трое, да ты четвертая. Неси еще.
– Этого хватит, – твердо сказала Елена.
Но когда она вышла в ванную, чтобы немного прийти в себя и смыть косметику, она услышала, как скрипнула дверь кладовки. Вернувшись, она увидела на столе еще две банки грибов и трехлитровую банку с ее фирменными солеными огурчиками, которые она закрывала с дубовым листом и чесноком.
– Сами нашли, нечего хозяйку гонять, – довольно сообщила тетка, выуживая скользкий гриб пальцами прямо из банки. – Ох, хороши! Вот это я понимаю – закуска. Молодец, Ленка, не совсем еще обмосквичилась, руки помнят, как работать.
Елена промолчала. Она просто не знала, как бороться с этим напором бесцеремонности. Скандалить? Выгонять? Это означало стать врагом номер один для всей большой родни. Мама не переживет, если ее сестру выставят за порог. Пришлось терпеть. «Два дня, – уговаривала себя Елена. – Всего два дня. Они уедут, и я забуду это как страшный сон».
На следующее утро Елена ушла на работу. Она работала главным бухгалтером в небольшой фирме, и конец месяца был горячим временем. Оставить гостей одних в квартире было страшно, но выбора не было.
– Вы гулять пойдете? – спросила она перед уходом. – Ключи вот, замок закрывать на два оборота.
– Пойдем, пойдем, – зевнула Валентина Ивановна, выходя из спальни в Еленином халате. – На Красную площадь съездим, Ленина проведаем. Ты не переживай, мы тут похозяйничаем немного, ужин приготовим к твоему приходу.
Слова «похозяйничаем» и «ужин» должны были насторожить Елену, но голова была занята квартальным отчетом.
День пролетел в цифрах и звонках. Домой Елена возвращалась выжатая как лимон, мечтая только о тишине. Но уже в подъезде, поднимаясь на свой этаж, она почувствовала запах. Пахло жареным мясом, специями и чем-то сладким, сдобным. Запах был настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом.
Зайдя в квартиру, она остолбенела.
На кухне царил хаос, который бывает только во время подготовки к свадьбе на сто человек. Все конфорки плиты были заняты. В духовке что-то шкварчало. На столе громоздились горы грязной посуды.
– А, явилась кормилица! – радостно приветствовал ее дядя Коля, лицо которого приобрело уже устойчивый багровый оттенок. – А мы тут пир горой затеяли! Валюха пирогов напекла, жаркое сделала. Садись, наливай!
Елена перевела взгляд на стол и почувствовала, как ноги становятся ватными. В центре стола, в огромном блюде, дымилось мясо. Много мяса. Это были не просто куски свинины из супермаркета. Это были ее стейки из мраморной говядины, которые она покупала у фермеров по предзаказу и хранила в морозилке для дня рождения, который должен был наступить через две недели. Пять килограммов отборного мяса.
Рядом стояла миска с салатом. В нем Елена узнала свои вяленые томаты (шесть баночек, каждая – произведение искусства) и оливки, привезенные подругой из Греции.
Но самый страшный удар ждал ее, когда она посмотрела на открытые полки гарнитура. Там, где раньше стояли ряды красивых банок с вареньем – клубничным, малиновым, вишневым без косточек, и, самое главное, пять баночек варенья из морошки, которую Елена покупала на рынке за бешеные деньги, – теперь зияла пустота. Пустые банки, небрежно ополоснутые, стояли в углу на полу.
– А где… где все? – только и смогла выдавить она.
– Что все? – не поняла Валентина Ивановна, вытирая руки о Еленино льняное полотенце (теперь уже безнадежно испорченное жирными пятнами).
– Варенье. Морошка. Грибы сушеные. Мясо…
– А, так съели! – простодушно ответила тетка. – Так вкусно же! Петруша вон морошку с чаем навернул, говорит, никогда такой ягоды не едал. А мясо… Ну, я посмотрела в морозилке, лежит, место занимает. Думаю, чего добру пропадать? Разморозила, да и потушила с грибочками твоими сушеными. Белые грибы, конечно, аромат дают знатный, тут не поспоришь. Всю банку трехлитровую в жаркое ухнула, зато навар какой!
Елена прислонилась к косяку двери. Трехлитровая банка сушеных белых грибов. Это был результат трех поездок в лес. Это было примерно пятнадцать килограммов свежих грибов. Рыночная стоимость такой банки – тысяч семь, не меньше. А морошка? А мраморная говядина? А вяленые томаты?
– Вы… вы все съели? За один день? – шепотом спросила она.
– Ну почему съели? – обиделся Петруша. – Мы еще с собой немножко отложили. Мамка в банки переложила, домой отвезем, папку угостим, деда Митяя. Ты же в Москве богатая, еще купишь. А у нас в деревне такого не достать.
Елена медленно прошла в комнату. В углу стояли их сумки. Они заметно потолстели. Из одной торчал край пакета, в котором угадывались очертания банок с ее тушенкой – той самой, домашней, из лосятины, которую ей подарил знакомый охотник.
– Вы и тушенку забрали? – спросила она, не оборачиваясь.
– Ленка, ну чего ты мелочишься? – голос тети Вали стал визгливым. – Тебе для родни жалко? Мы к тебе со всей душой, гостинцев привезли – сало, картошку… А ты нам кусок мяса считаешь? Стыдно должно быть! Мать бы твоя со стыда сгорела, если б видела, какая ты жадная стала.
– Гостинцы? – Елена резко развернулась. – Сало, которое вы сами же и съели вчера? Картошка, которую купил дядя Коля на мои деньги?
– Ты нам рублем не тычь! – взревел вдруг дядя Коля, стукнув кулаком по столу. – Мы гости! Гость в дом – Бог в дом! А ты ведешь себя как… как куркулиха!
Внутри Елены что-то оборвалось. Щелкнуло, как перегоревший предохранитель. Исчезла робость, исчезло желание быть хорошей девочкой, исчез страх перед мнением мамы и всей деревенской родни. Осталась только ледяная ясность и бухгалтерская точность.
– Значит так, – сказала она спокойно, и в голосе ее зазвучал металл, от которого даже Петруша перестал жевать. – Сейчас мы будем считать.
Она прошла к своему рабочему столу, достала калькулятор, блокнот и ручку. Вернулась на кухню, села за свободный край стола, отодвинув миску с объедками мраморной говядины.
– Садитесь, – скомандовала она.
Родственники переглянулись, но сели. В поведении Елены появилось что-то пугающее.
– Говядина мраморная, «Прайм», 5 килограммов. Чек у меня сохранился в электронном виде. По 3500 за килограмм. Итого 17 500 рублей.
– Ты сдурела? – вытаращила глаза Валентина Ивановна. – Какое мясо по три тыщи? На рынке свинина по триста!
– Это не свинина с рынка. Это мраморная говядина. Вы ее съели. Дальше. Икра красная, две банки по 140 г. По 900 рублей. 1800. Балык сыровяленый – 1200. Грибы белые сушеные. Трехлитровая банка. На рынке такая стоит 7000 рублей. Но я посчитаю по минимуму, как за сырье и электроэнергию для сушки – 5000. Маринованные белые, три банки – по 500 рублей, это по-божески. 1500.
Пальцы Елены летали по клавишам калькулятора. Родственники сидели тихо, как мыши под веником.
– Морошка. Пять банок по 300 грамм. Ягоду я покупала по 1500 за килограмм. Сахар, варка. Оценим каждую банку в 800 рублей. Итого 4000. Вяленые томаты. Оливковое масло сейчас дорогое. 6 банок по 400 рублей. 2400. Тушенка из лосятины, 4 банки. Это эксклюзив, но посчитаем как хорошую говяжью – по 500 рублей банка. 2000. Пармезан, оливки, колбаса «Брауншвейгская», которую вы тоже, я вижу, приговорили – еще на 3000 наберется. Плюс водка и продукты, на которые я давала деньги дяде Коле.
Она подвела черту и нажала «равно».
– Итого, уважаемые гости, ваш визит обошелся мне в 39 400 рублей. Это только себестоимость продуктов. Я не считаю газ, воду, электроэнергию, которую вы жгли два дня, и услуги по уборке квартиры, которые мне придется заказывать после вашего отъезда, потому что кухню вы уделали так, что клининг будет стоить еще тысяч пять.
Елена вырвала листок из блокнота и положила его перед тетей Валей.
– Оплачивайте.
– Ты… ты шутишь? – просипела тетка. Лицо ее пошло красными пятнами. – Мы родня! Ты нам счет выставляешь? Как в ресторане?
– В ресторане это стоило бы в три раза дороже, – холодно заметила Елена. – Вы не просто поели. Вы уничтожили мои запасы на зиму. Вы залезли в мои личные вещи, в мои шкафы. Вы взяли то, что вам не предлагали. Это называется воровство, тетя Валя. Но так как мы родня, я называю это «принудительной покупкой». Платите, и можете забирать остатки с собой.
– Да нет у нас таких денег! – взвизгнул Петруша. – Мы же не миллионеры!
– Нет денег? – Елена прищурилась. – Хорошо. Дядя Коля, вы прошлым летом просили у меня в долг сорок тысяч на ремонт крыши. Мама говорила, что вы собирались отдавать.
– Ну… собирались, – замялся дядя Коля. – Как урожай продадим…
– Вот и отлично. Считайте, что вы отдали долг. Крышу будете крыть на свои. А сейчас – собирайте вещи.
– Выгоняешь? – Валентина Ивановна встала, грозно нависая над столом. – Родную тетку? Да я всей деревне расскажу! Да я матери твоей позвоню прямо сейчас! Скажу, что ты змею пригрела!
– Звоните, – Елена протянула ей свой телефон. – И расскажите маме, как вы сожрали мясо, которое я берегла на юбилей. И как вы украли тушенку. И про грибы расскажите. Мама знает, как я их собирала. Она знает, как я чуть ногу не подвернула в том лесу. Рассказывайте, я послушаю.
Валентина Ивановна посмотрела на телефон, потом на Елену. В глазах племянницы не было страха. Там была такая усталость и решимость, что тетке стало не по себе. Она поняла: рассказывать правду невыгодно. В деревне, конечно, можно приврать, но если Ленка выкатит такие подробности – засмеют. Скажут: «Валька, ты что, совсем одичала, у девки последнее подъела?». Деревня – она такая, там жадность не любят, но и наглость тоже осуждают, если она переходит границы.
– Тьфу на тебя! – плюнула тетка. – Подавись своим мясом! Поехали, Коля. Поехали, сынок. Не рады нам здесь. Зазналась наша Ленка, городской фифой стала. Кусок хлеба пожалела.
Они собирались шумно, демонстративно хлопая дверцами шкафов и швыряя вещи в сумки. Елена стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и следила, чтобы в сумки не перекочевало еще что-нибудь ценное, например, тостер или фен.
– Банки с тушенкой и вареньем поставьте на пол, – сказала она, когда Петруша попытался проскользнуть к двери с набитой сумкой.
– Да больно надо! – парень вытащил банки и с грохотом поставил их на пол. Одна банка с вареньем треснула, и по ламинату потекла сладкая липкая лужа.
– На счастье! – злорадно крикнула тетя Валя. – Чтоб тебе сладко жилось, куркулиха!
Когда дверь за ними захлопнулась, в квартире наступила звенящая тишина. Елена подошла к двери, закрыла ее на все замки, накинула цепочку. Потом вернулась на кухню.
Разгром был чудовищный. Жир на плите, горы посуды, липкий пол, запах перегара и тяжелой пищи. Елена посмотрела на остатки «пира». Мясо в блюде остывало, покрываясь белесой пленкой жира. Есть это ей не хотелось.
Она взяла большой мусорный пакет и начала сгребать туда все со стола. Хлеб, недоеденное мясо, куски сала, огрызки огурцов. Все полетело в мусорку. Ей хотелось очистить свой дом не просто от грязи, а от самой энергетики этого нашествия.
Уборка заняла три часа. Она мыла, терла, скребла, проветривала. Вынесла пять пакетов мусора. Банки, которые удалось спасти у Петруши, она перемыла и спрятала в самый дальний угол шкафа, хотя аппетита они больше не вызывали.
В десять вечера позвонила мама. Елена глубоко вздохнула и ответила.
– Леночка, – голос мамы был встревоженным. – Тут тетка Валя звонила… Плакала. Говорит, ты их выставила на ночь глядя, куском хлеба попрекнула. Что случилось-то? Неужели правда поругались?
– Мам, – спокойно сказала Елена, садясь в чистое кресло с чашкой чая. – Тетя Валя немного преувеличила. Они не просто погостили. Они съели все. Вообще все, что я готовила на зиму. И мясо на юбилей. И еще пытались с собой вывезти половину кладовки. Я просто попросила их иметь совесть.
На том конце провода повисла пауза. Мама знала цену продуктам и труду дочери.
– Белые грибы? – тихо спросила мама.
– Все. Трехлитровую банку в рагу пустили.
– И морошку?
– И морошку.
Мама помолчала еще минуту.
– Ох, Валька… – вздохнула она. – Всегда она такая была, без тормозов. Прости ты ее, дуру старую. Деревня, что с них взять. Но ты, дочка, правильно сделала. Нельзя позволять на шею садиться. Я ей завтра позвоню, мозги вправлю. Совсем стыд потеряли.
Елена улыбнулась. Мама была на ее стороне. И это было главное.
– Не надо, мам. Я с них долг за крышу списала. Так что мы в расчете.
– За крышу? Сорок тысяч? – ахнула мама. – Ну ты, Ленка, даешь… Бухгалтер, одно слово!
Положив трубку, Елена оглядела свою сияющую чистотой, но опустевшую кухню. Полки были пусты, морозилка тоже. Но на душе было на удивление легко. Сорок тысяч за урок личных границ – это, конечно, дорого. Но свобода и спокойствие стоят дороже. А грибов она следующим летом еще наберет. И никому, слышите, никому больше не скажет, где лежит ключ от кладовки.
