– Ты бы хоть халат сменила, что ли. Смотреть тошно, вечно ты в этом застиранном, как тетка базарная. Вон, посмотри на Веронику из сорок пятой. Девчонка летящая, всегда при параде, даже мусор выносит на каблучках. И запах от нее… цветами весенними пахнет, а не жареным луком, как от тебя.
Татьяна медленно опустила тяжелую чугунную сковороду на плиту. Масло сердито зашипело, но этот звук потонул в гулкой тишине, внезапно повисшей на кухне. Она стояла спиной к мужу, глядя на кафельный фартук, где каждая плиточка была отмыта ею до блеска в прошлые выходные. Внутри что-то оборвалось. Не громко, без треска, просто тихонько звякнуло и упало, как монетка в глубокий колодец.
– Веронике двадцать пять лет, – спокойно произнесла Татьяна, не оборачиваясь. – Она живет одна, работает администратором в салоне красоты и питается доставкой. А я, Боря, только что пришла с завода, где отработала смену, зашла в магазин, притащила два пакета продуктов и второй час стою у плиты, чтобы тебе было что взять на обед завтра.
– Ой, опять ты свою пластинку завела! – Борис махнул рукой, сидя за кухонным столом и листая новости в телефоне. – «Я устала, я работаю». Все работают. Мать моя тоже работала, и троих детей подняла, и отец всегда наглаженный ходил, и пироги в доме были. Дело не в работе, Тань. Дело в желании. Ты себя запустила. Расслабилась. Думаешь, штамп в паспорте – это гарантия? Мужчине нужно вдохновение. Вон, Вероника вчера шла, улыбнулась мне в лифте – так у меня настроение на весь день поднялось. А домой приходишь – тут ты с кислой миной и котлетами. Скучно, Таня. Пресно.
Татьяна выключила конфорку. Котлеты были недожарены, но ей вдруг стало абсолютно все равно. Она вытерла руки о передник, тот самый, который Борис только что раскритиковал, и медленно развязала завязки.
– Пресно, говоришь? – она повернулась к мужу. Лицо ее было спокойным, пугающе спокойным. Обычно она обижалась, начинала оправдываться или, наоборот, кричать. А тут – тишина. – Вдохновения тебе не хватает?
– Ну, не хватает, – буркнул Борис, не отрываясь от экрана. – Имею я право на эстетику в собственном доме?
– Имеешь, Боря. Полное право.
Татьяна аккуратно повесила передник на крючок, вышла из кухни и направилась в ванную. Там она долго стояла под душем, смывая с себя запах кухни, усталость и обидные слова. Она смотрела на свои руки – ухоженные, насколько это возможно при ее работе, но уже не девичьи. Двадцать семь лет брака. Двадцать семь лет она была надежным тылом. Она гладила его рубашки, чтобы «стрелочки стояли», она лечила его простуды, она экономила на себе, чтобы купить ему хорошую зимнюю резину или новый спиннинг.
И вот теперь – Вероника. Летящая. На каблучках.
Выйдя из ванной, Татьяна нанесла на лицо свой лучший ночной крем, надела шелковую пижаму, которую берегла для особых случаев, и легла в постель, отвернувшись к стене. Борис пришел позже, сытый (видимо, доел то, что было в холодильнике) и довольный собой. Он даже попытался приобнять жену, но она сухо отодвинулась.
– Ну чего ты дуешься? – проворчал он. – Правду же сказал, для пользы дела. Стимул тебе дал.
Татьяна не ответила. Она уже приняла решение.
Утро началось не как обычно. Борис проснулся от будильника, а не от запаха свежесваренного кофе и шкворчания яичницы. В квартире было тихо. Он пошлепал на кухню, ожидая увидеть накрытый стол, но столешница была девственно пуста. Ни тарелки с бутербродами, ни кружки. Плита холодная.
Он заглянул в спальню. Татьяна сидела перед трюмо и красилась. На ней было красивое платье, которое она обычно надевала в театр, и те самые «каблучки», про которые он вчера говорил.
– О, вот это я понимаю! – присвистнул Борис. – Услышала все-таки мужа! Красавица. А завтрак где? Я опаздываю.
– Завтрака не будет, – Татьяна аккуратно подвела губы помадой и чмокнула воздух, проверяя цвет. – Вероника, насколько я знаю, по утрам пьет смузи или кофе в кофейне. Она не стоит у плиты в шесть утра. Я решила брать с нее пример. Эстетика, Боря, требует жертв.
– Ты чего, издеваешься? – Борис нахмурился. – Мне на работу, мне силы нужны. Какой смузи? Яичницу сделай по-быстрому.
– Я уже накрасилась, не хочу потеть у плиты, макияж поплывет, – она встала, взяла сумочку и направилась к выходу. – В холодильнике есть яйца, сам справишься. Ты же у меня мужчина самостоятельный, вдохновленный.
Дверь за ней захлопнулась, оставив Бориса в полном недоумении. Он постоял посреди коридора, почесал живот и поплелся на кухню. Сковородку он нашел не сразу, масло брызнуло на руку, яйцо пригорело снизу, а сверху осталось склизким. Кофе убежал, залив плиту. Завтракая подгорелой глазуньей, он злился. «Ничего, перебесится, – думал он. – Вечером придет, будет как шелковая. Бабы – они такие, им надо показать, кто в доме хозяин, а потом пряником поманить».
Но вечером «пряника» не случилось. Борис вернулся с работы голодный как волк. Он мечтал о борще, который Татьяна варила вчера, и о тех самых котлетах. Зайдя в квартиру, он снова ощутил непривычную тишину. Никаких запахов еды. Только тонкий аромат духов Татьяны.
Жена сидела в кресле в гостиной с книгой. На ней был все тот же нарядный вид, ноги в туфлях (дома!), лицо свежее.
– Привет, – бросил он, снимая ботинки. – А че, ужином не пахнет?
– Привет, – она перелистнула страницу. – Я поужинала в кафе. Салат и бокал вина. Очень, знаешь ли, вдохновляет. Почувствовала себя женщиной, а не кухаркой.
– А мне что есть? – Борис начал закипать. – Вчерашние котлеты?
– Котлеты я выбросила утром, они же были «недожаренные» и пахли, как ты выразился, не цветами. А новых нет.
– Таня, ты перегибаешь палку! – рявкнул он. – Ну ляпнул я вчера, ну с кем не бывает? Хватит цирк устраивать. Иди свари пельмени хотя бы.
– Пельмени в морозилке. Вода в кране. Кастрюля в шкафу. Вперед, Боря. Вероника, я уверена, не лепит пельмени своему мужчине, она вдохновляет его на подвиги. Вот и соверши подвиг – прокорми себя сам.
Борис побагровел. Он хотел устроить скандал, стукнуть кулаком по столу, как делал иногда раньше, чтобы призвать жену к порядку. Но что-то в ее взгляде остановило его. Она смотрела на него не как на мужа, а как на пустое место. Или как на надоедливую муху. Это равнодушие пугало больше криков.
Он пошел на кухню, гремя посудой, сварил себе магазинные пельмени, которые разварились в кашу, и съел их прямо из кастрюли, назло ей. «Посмотрим, на сколько тебя хватит», – мстительно думал он.
Прошла неделя. Квартира начала меняться. Нет, грязно не было – Татьяна поддерживала порядок, но только «видимый». Она протирала пыль, мыла полы, но перестала делать то, что касалось лично Бориса.
Корзина для белья переполнилась. У Бориса закончились чистые носки.
– Таня, где носки? – крикнул он из спальни, роясь в ящике.
– Там же, где и были. В корзине, – отозвалась она из кухни, где пила чай и смотрела сериал на планшете.
– Они грязные! Почему машинка не запущена?
– Я свои вещи постирала вчера. А твои не стала. Не хотела трогать их своими руками, которые пахнут, как ты сказал? Жареным луком? Теперь они пахнут кремом с лавандой. Я берегу этот запах для эстетики.
– Ты издеваешься?! – Борис выскочил в коридор в одних трусах и одном носке. – Мне на работу идти не в чем! Рубашки не глажены!
– Утюг на подоконнике. Гладильная доска за дверью. Включай и гладь. Я тебе не нанималась в прачки. Я теперь муза. А музы не стирают мужские трусы.
Борису пришлось самому запускать стиралку. Он насыпал порошка в два раза больше нормы, и пена пошла через верх. Пришлось собирать ее тряпками, матерясь сквозь зубы. Рубашку он погладил кое-как, оставив залом на спине и едва не прожег воротник. На работе коллеги косились на его мятый вид, а молоденькая секретарша Леночка, на которую он тоже любил иногда поглядывать с «эстетическим интересом», хихикнула в кулачок.
Это ударило по самолюбию. Борис решил, что пора менять тактику. Раз жена решила играть в независимость, он покажет ей, что тоже не лыком шит. И вообще, раз она не выполняет свои обязанности, то и он свободен от обязательств.
В пятницу вечером он демонстративно начал собираться. Надушился одеколоном, надел единственную прилично выглаженную (еще Татьяной неделю назад) рубашку.
– Я ухожу, – заявил он, стоя в дверях. – С друзьями в бар. Раз дома уюта нет, буду искать его в другом месте. Может, и с Вероникой встречусь, она как раз в это время гулять ходит.
– Иди, – легко согласилась Татьяна. – Хорошо отдохнуть. Ключи не забудь, я могу лечь спать рано.
Борис вышел, хлопнув дверью. Он ожидал, что она остановит его, спросит, когда вернется, начнет ревновать. Но ей было все равно.
В баре с друзьями разговор не клеился. Мужики жаловались на начальство, на цены, на политику. Борис пожаловался на жену.
– Совсем с катушек слетела, – говорил он, опрокидывая стопку. – Представляете, готовить перестала, стирать перестала. Говорит, я ее с соседкой сравнил, обиделась. А я что? Я же как лучше хотел. Чтобы она взбодрилась.
– Ну ты, Боря, даешь, – покачал головой его друг Михалыч. – С бабами так нельзя. Сравнение – это для них как красная тряпка. Моя бы меня вообще со сковородкой встретила. А твоя еще ничего, держится. Ты бы извинился, цветы купил.
– Еще чего! – фыркнул Борис. – Извиняться? Я мужик! Если я сейчас прогнусь, она мне на шею сядет. Нет, я ее переломаю. Сама приползет, когда деньги закончатся. Я ей карточку-то перекрою.
Идея с карточкой показалась ему гениальной. Зарплата у Татьяны была, но меньше его. Основные продукты и коммуналку всегда оплачивал он. «Посидит на гречке, сразу вспомнит, как борщи варить», – решил он.
Возвращаясь домой навеселе, он столкнулся у подъезда с той самой Вероникой. Она выходила из такси, держа за руку высокого парня лет тридцати. Парень нес ее сумку, открывал дверь, смотрел на нее влюбленными глазами.
– Добрый вечер, Борис Иванович! – весело поздоровалась Вероника. – Как поживаете?
– Здрасьте, – буркнул Борис. – Гуляете?
– Да, в кино ездили. Познакомьтесь, это Артем, мой жених.
Артем крепко пожал вялую руку Бориса, улыбнулся белозубой улыбкой. Борис почувствовал себя старым, обрюзгшим и ненужным. На фоне этого подтянутого, пахнущего дорогим парфюмом парня он в своей мятой рубашке выглядел жалко. Вероника смотрела сквозь него, как на предмет мебели, как на безобидного дедушку-соседа. Никакого «вдохновения», никакого интереса.
Дома было темно. Татьяна спала. Борис лег на диван в гостиной, потому что идти в спальню не хотелось.
Утром он реализовал свой план. Перевел все деньги с общей карты, к которой у Татьяны был доступ, на свой личный счет. И стал ждать.
Прошел день, два. В холодильнике закончилось все. Остался кусок засохшего сыра и банка горчицы. Борис питался в столовой на работе, а вечером перебивался шаурмой у метро. Татьяна же, казалось, вообще не ела. Или ела где-то в другом месте.
В среду вечером он не выдержал.
– Таня, есть хочется. В холодильнике мышь повесилась. Ты собираешься в магазин?
– Нет, – она смотрела телевизор. – У меня все есть. Я купила себе йогурты и фрукты, они у меня в комнате, в мини-холодильнике, который я привезла с дачи. Помнишь тот маленький? Вот он пригодился.
– В смысле в комнате? – опешил Борис. – А я?
– А ты, Боря, перекрыл мне доступ к деньгам. Пришло уведомление об отмене операции, когда я хотела хлеба купить. Раз ты решил поиграть в экономические санкции, то и обеспечение продовольствием теперь раздельное. Я на свою зарплату покупаю себе то, что считаю нужным. И ем это одна.
– Это общие деньги! – взревел Борис. – Я зарабатываю больше! Я имею право контролировать расходы!
– Контролируй. Вот ты и контролируешь – не тратишь их на еду для жены. Отличная экономия. Только учти, Борис, квартира эта – моя. Она досталась мне от бабушки еще до брака. Ты здесь прописан, но собственник я. И если мы переходим на рыночные отношения, то, может, поговорим об арендной плате?
Борис задохнулся от возмущения.
– Ты меня выгоняешь? Из-за какой-то ерунды? Из-за того, что я сказал, что соседка лучше выглядит?
– Не из-за ерунды, Боря. А из-за того, что ты перестал видеть во мне человека. Ты видишь функцию. «Подай, принеси, постирай, приготовь». И при этом ты смеешь тыкать меня носом в то, что я не выгляжу как двадцатилетняя девочка, которая живет без забот. Ты хочешь и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. Хочешь комфорта, который я создаю, и картинку, которую создает Вероника. Но так не бывает. За комфорт надо платить благодарностью и уважением. А ты платишь претензиями.
– Да кому ты нужна будешь в свои пятьдесят! – выкрикнул он свой последний, самый подлый аргумент. – Думаешь, очередь выстроится?
– Может, и не выстроится. Зато я буду жить спокойно. Есть то, что хочу, ходить в том, в чем удобно, и не слушать, что от меня пахнет луком. Знаешь, Боря, одиночество – это не когда ты один дома. Это когда в доме двое, но одному из них плевать на другого.
Татьяна встала и ушла в спальню, заперев дверь на защелку.
Борис остался один в полутемной гостиной. Желудок сводило от голода, но еще сильнее сосало под ложечкой от страха. Он вдруг отчетливо понял: она не шутит. Это не воспитательный момент, это конец. Она реально может подать на развод. И что тогда?
Он представил свою жизнь без нее. Пустая квартира (придется снимать или ехать к матери в однушку), горы грязного белья, пельмени на завтрак, обед и ужин. Никто не спросит, как прошел день, никто не поправит воротник, никто не найдет потерянные очки. А Вероника… Вероника даже не посмотрит в его сторону.
Следующие три дня Борис жил как в аду. Он пытался демонстративно молчать, но его молчание никого не трогало. Он пытался готовить сам, но кухня превратилась в поле боя, а еда была невкусной. Он видел, как Татьяна уходит на работу – красивая, подтянутая, независимая. Она действительно изменилась. Злость и обида придали ей сил, выпрямили спину. Она стала похожа на ту Таню, которую он встретил тридцать лет назад, только жестче.
В субботу утром Борис проснулся от запаха. Пахло не жареным луком, а ванилью и свежей выпечкой. Он подскочил с дивана, сердце забилось в надежде. Неужели? Неужели она отошла?
Он побежал на кухню. Татьяна стояла у плиты, доставая из духовки противень с пирогом. Красивая, в домашнем, но аккуратном костюме.
– Танечка! – выдохнул Борис, расплываясь в улыбке. – Ты испекла пирог! Я знал, что ты не сможешь долго сердиться. Мир?
Татьяна аккуратно поставила противень на подставку. Отрезала большой кусок, положила на тарелку.
– Это мне, – сказала она. – А остальное я беру с собой.
– С собой? Куда?
– К подругам. Мы договорились посидеть, чаю попить.
– А я? – улыбка сползла с лица Бориса.
– А ты, Боря, можешь понюхать. Ты же хотел эстетики? Вот тебе запах ванили. Наслаждайся. А есть этот пирог будет тот, кто ценит меня, а не сравнивает с посторонними бабами.
Она накрыла пирог фольгой, упаковала его в пакет. Потом посмотрела на мужа долгим, внимательным взглядом.
– Кстати, я подала на развод. Заявление приняли вчера. Нам дадут месяц на примирение, но мириться я не собираюсь. Так что начинай искать жилье. У тебя есть месяц. Деньги, которые ты скрыл, можешь оставить себе – пригодятся на съем и на ухаживания за молодыми соседками. Если, конечно, они на тебя посмотрят.
– Таня, постой! – Борис схватил ее за руку. – Ну прости дурака! Ну бес попутал! Я же люблю тебя! Я все понял! Я сам буду готовить! Я цветы куплю!
– Поздно, Боря. Поезд ушел. И он был не товарным, а скорым. Я уже не хочу твоих цветов. Я хочу жить для себя. Я двадцать семь лет жила для тебя, и оказалось, что это ничего не стоит. Отпусти руку.
Она выдернула руку, взяла пакет с пирогом и вышла из квартиры.
Борис остался стоять посреди кухни. На столе остывала крошка от пирога, который ему так и не достался. За окном светило солнце, где-то внизу, во дворе, смеялась та самая Вероника, садясь в машину к своему жениху. А в квартире было тихо и пусто.
Он подошел к зеркалу в прихожей и впервые за долгое время посмотрел на себя честно. На мешки под глазами, на редеющие волосы, на живот, нависающий над ремнем. И понял, что Татьяна была права. Король-то оказался голым. И никому, кроме своей жены, этот «король» был не нужен. А теперь и ей не нужен.
Через месяц они развелись. Борис съехал в съемную комнатушку в спальном районе, потому что на квартиру денег жалел, да и алименты детям от первого брака (о которых он благополучно забывал, пока Татьяна напоминала) вдруг «всплыли». Он пробовал наладить быт, но быстро скатился: поправился еще больше, стал ходить небритым. Женщины на него не смотрели.
А Татьяна расцвела. Она сделала ремонт в квартире, выкинув старый продавленный диван, на котором лежал Борис. Записалась на танцы. И, говорят, у нее появился ухажер – спокойный мужчина, который не сравнивает ее с молодыми, а просто носит ей цветы без повода и обожает ее пироги. Потому что понимает: женщина – это не функция и не картинка. Это тепло, которое нужно беречь, иначе оно уйдет греть кого-то другого.
**Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые жизненные истории, и ставьте лайк, если согласны с решением героини.**
