Вера несла судок с картошкой и думала, что Анатолий наконец-то поест горячего. Он третий день в гараже возился с машиной Григория. Шла по двору, босоножки скользили по мокрой траве. Свет горел в окне мастерской.
И голоса.
Она замерла в трёх шагах от двери. Смех. Анатолий смеялся так, как дома не смеялся лет пять.
— Да ладно, Толь, не гони совсем! — это Григорий. — Невмоготу что ли?
— Невмоготу — мягко сказано. Посмотри на неё сам. Превратилась в корову. Шаркает по дому, жрёт без остановки то, что готовит. Я смотрю иногда — и не узнаю. Где та девчонка?
Вера прижала судок к груди сильнее. Пластик обжигал.
— Толечка, так ты же сам виноват, — голос свекрови Тамары Степановны был тягучим, участливым. — Надо было строже. Я говорила — деревенская баба, без стержня. Вот и обленилась. За собой не следит, денег твоих не видит — всё в рот.
— А Ольга из банка помнишь? — Григорий хлопнул по столу. — Вот это женщина! При деле, при параде всегда.
— С Ольгой можно в люди выйти, — Анатолий говорил медленно, раздумывая. — Поговорить не только про борщ. Нормальная баба.
— Ты давай решай быстрее, — Тамара Степановна говорила деловито. — Дом на тебе оформлен, детей через суд заберёшь — ты в рейсах, но стабильный, с жильём. А её — к родителям в деревню. Там ей и место. Алименты платить не будешь, сам понимаешь.
— Мать, ты это серьёзно?
— Серьёзнее некуда. Думаешь, такая размазня в суд подаст? Да она даже заикнуться боится. Вы с Олей нормально заживёте, детям мачеха приличная будет, а не это… — она осеклась, но Вера и так поняла.
— Да уж, вычеркнуть её из семьи проще простого, — Григорий засмеялся. — Она ж даже не заметит, пока ты документы не подсунешь.
Судок выскользнул из рук Веры. Глухо стукнулся о землю. Крышка отлетела, картошка рассыпалась по траве.
Дома Вера села на табурет у плиты. Смотрела в пустоту. Дети вернулись со двора, шумели, просили есть. Она встала, налила молока, порезала хлеб. Руки двигались сами.
Анатолий пришёл за полночь. Прошёл мимо, плюхнулся на диван, включил телевизор. Вера стояла в дверях, смотрела на его спину. Пятнадцать лет она стирала эти рубашки, ждала из рейсов, рожала и поднимала детей. А он сидел в гараже и обсуждал, как её вычеркнуть.
— Толя, — голос не слушался. — Поел?
— Не хочу.
— Картошка была…
— Сказал же.
Он даже не повернул головы.
Утром приехала Тамара Степановна. Без звонка. Прошла в дом, провела пальцем по подоконнику.
— Верочка, протерла бы тут. Пыль же. Толя у меня аллергик.
Вера молчала. Наливала чай. Свекровь села, откинулась на спинку стула.
— Слушай, я как мать скажу. Ты сдала совсем. Анатолий вкалывает, а ты что? По дому ползаешь, на себя забила. Он ещё мужик ничего. Если не возьмёшься — найдёт кого приличнее.
Она допила, встала, похлопала Веру по плечу.
— Подумай. Я добра желаю.
Когда дверь за свекровью закрылась, Вера подошла к зеркалу в прихожей. Усталое лицо. Волосы резинкой стянуты. Халат застиранный.
Она вспомнила про старый обручальный браслет от бабушки — серебряный, с гравировкой. Носила его первые пять лет брака, потом сняла — мешал по хозяйству. Нашла его в шкатулке, надела обратно. Холодное серебро на запястье. Единственное, что осталось от той Веры, которая верила в любовь.
Вечером она дождалась Анатолия. Села напротив.
— Нам надо поговорить.
Он поднял глаза.
— О чём?
— О нас. Ты счастлив со мной?
Анатолий усмехнулся.
— Начиталась чего-то? Счастлив он… Работаю, денег приношу. Чего ещё?
— Я про семью спрашиваю.
— Не выдумывай от безделья, Вера. Всё нормально. Накрутила себя опять.
— Я слышала. Что ты говорил в гараже.
Тишина. Он замер. Потом медленно откинулся назад.
— Подслушивала, значит?
— Я ужин несла.
— Ну и что? — он смотрел холодно, без тени смущения. — Мужики разговаривают за жизнь. Что, думала, я молчать буду?
— Ты назвал меня коровой. Сказал, что я проедаю твои деньги.
— Это правда же, — он пожал плечами. — Разъелась, за собой не следишь. Дома сидишь — что ещё делать, кроме как жрать?
Вера смотрела на этого чужого человека.
— А про развод? Что детей себе заберёшь, а меня в деревню отправишь?
Анатолий встал, отвернулся.
— Раз слышала — чего спрашивать? Да, думал. Имею право о своей жизни думать.
Он ушёл в спальню. Вера осталась сидеть. Крутила на пальце браслет. Серебро потемнело за годы.
Три дня она молчала. Готовила, убирала, водила детей в школу. А сама думала. Вспомнила про папку в гараже — Анатолий прятал там документы на дом. Дом, который строили на деньги её родителей. Отец корову продал, мать всё с книжки сняла. Анатолий обещал оформить на двоих. Оформил на себя.
Дождалась, когда уедет в рейс. Пошла в гараж. Нашла папку. Договор, свидетельство. И старый телефон на верстаке — рабочий, который он иногда забывал. Вера включила. Батарея на нуле почти, но она успела. Переписка с Ольгой. Долгая. «Скоро решу всё. Потерпи. Эта дура ничего не понимает».
Вера сфотографировала. Положила телефон обратно.
Адвокат выслушала её, кивала.
— Дом строился в браке? На деньги родителей тоже?
— Да. Отец расписки хранит. Он всё хранит всегда.
— Тогда шансы есть. Переписка — доказательство умысла. Детей вам отдадут точно. Он же постоянно в рейсах.
Вера вышла от адвоката. Вдохнула полной грудью впервые за три недели.
В пятницу Анатолий вернулся. Вера накрыла стол, позвала ужинать. Он сел, удивился.
— Что за праздник?
— Никакого. Просто поужинаем.
Он ел. Она молчала. Потом положила перед ним листы.
Он пробежал глазами. Побледнел.
— Это что, блин?
— Исковое заявление. Завтра подаю.
— Ты совсем?..
— Раздел имущества. Дом делится. У меня расписки от родителей, свидетели. Дети остаются со мной — значит, половина дома моя минимум.
Анатолий вскочил, схватил бумаги, порвал.
— Ничего ты не докажешь! Дом на мне!
— Это копия, — Вера говорила тихо. — Оригинал у адвоката. И переписка твоя с Ольгой там же. Про то, как ты собирался меня на улицу выкинуть. Суд оценит.
Он смотрел, будто видел её впервые. Рот открыт.
— Ты… за мной следила?
— Ты телефон в гараже забыл. Я просто включила.
Он сел. Дышал тяжело.
— Вера, ну это… мы просто болтали тогда. Мужики же треплются.
— Про то, что я корова? Что меня надо вычеркнуть из семьи? Это не трёп, Анатолий. Это план был.
Она взяла куртку.
— Я сегодня у родителей ночую. Дети со мной. Подумай, как жить дальше хочешь. Если договоримся — поговорим. Нет — увидимся в суде.
Тамара Степановна приехала утром. Орала на пороге, к внукам требовала.
— Вы с сыном хотели оставить меня на улице, — Вера стояла в дверях, не пускала. — Думаете, я забыла?
— Верка, да я пошутила тогда!
— Нет. Вы серьёзно говорили. Про Ольгу, про то, что я обленилась. Я слышала всё.
Свекровь попыталась мягко:
— Верочка, родненькая, я не со зла же…
— До свидания, Тамара Степановна.
Дверь закрылась. Вера прислонилась к ней спиной. Руки дрожали, но внутри — легко.
Через месяц подписали соглашение. Дом продали, поделили деньги. Дети остались с Верой. Анатолий съехал к матери. Ольга передумала с ним встречаться — мужик без жилья, с выплатами на детей оказался не таким привлекательным.
Вера сняла квартиру на окраине, маленькую. Устроилась продавцом в магазин. Денег мало, но хватало. Вечерами сидели втроём — она и дети. Пили чай, смотрели кино. Вера смотрела на них и думала, что впервые за годы не чувствует той тяжести в груди. Той, что копилась, пока она ждала мужа из рейсов и терпела свекровь.
Однажды в магазин зашёл Григорий. Увидел, смутился, хотел уйти. Вера окликнула.
— Не ожидал увидеть?
Он мялся у прилавка.
— Вера, я не думал, что так…
— Думал, я не узнаю? Сидели, обсуждали меня. Как вычеркнуть проще.
Он молчал.
— Слушай, мы выпили тогда. Языки развязались.
— Языки, — Вера усмехнулась. — Знаешь, что смешно? Я вам поверила. Думала, что правда никому не нужная толстуха. А оказалось — вы просто трусы. Анатолий боялся в лицо сказать. Вот и строил планы за спиной.
Григорий кивнул, развернулся, быстро вышел. Больше не появлялся.
Полгода спустя Вера встретила Анатолия у школы. Он забирал детей на выходные. Постарел, осунулся. Вышел из маршрутки — машину продал, видимо.
— Как дела? — спросила Вера.
— Нормально, — отводил глаза. — Работаю.
— У матери живёшь?
— Пока да.
Дети выбежали, обнялись с отцом. Анатолий повёл их к остановке. Вера смотрела вслед. Ни злости, ни жалости. Просто пустота. Человек, с которым она прожила пятнадцать лет, стал окончательно чужим.
Вечером дети вернулись. Катя сразу прошла на кухню, села напротив матери.
— Мам, папа спрашивал, не вернёшься ли ты.
Вера подняла глаза от чая.
— Серьёзно?
— Говорит, что был неправ. Что скучает.
— И что ты ответила?
Катя пожала плечами.
— Сказала, что это твоё решение. Но я не хочу, чтоб ты возвращалась. Я помню, какая ты была там. Тихая. Испуганная. А сейчас другая.
Вера посмотрела на дочь. Четырнадцать лет, а говорит как взрослая.
— Другая?
— Живая, — Катя встала, обняла её. — Просто живая, мам.
Ночью Вера не могла уснуть. Встала, подошла к окну. Город спал. Она крутила на запястье бабушкин браслет. Серебро потемнело, но она не снимала его с того вечера, когда решила действовать.
Вспомнила лицо Анатолия, когда он рвал исковое заявление. Вспомнила, как Тамара Степановна орала на пороге. Как Григорий пятился к выходу из магазина. Им всем казалось, что она никогда не узнает. Что останется удобной, тихой, безропотной.
А она узнала. И не промолчала.
Вера легла обратно. Закрыла глаза. Завтра снова работа, счёта, заботы. Квартира съёмная, денег в обрез, будущее туманное. Но это её жизнь. Не та, что планировали для неё в гараже за стаканом беленькой. А своя собственная.
И в этой жизни её больше никто не вычеркнет.
Через неделю Анатолий позвонил сам. Голос был просящим, непривычным.
— Вера, давай встретимся. Поговорим нормально.
— О чём говорить?
— Ну… я понимаю, что был не прав. Наговорил лишнего. Мы же семья были.
— Были, — Вера говорила спокойно. — Пока ты не решил меня вычеркнуть.
— Да брось ты! Мужики треплются, не надо всё так серьёзно…
— Анатолий, это ты с матерью серьёзно планировал, как детей у меня забрать. Как в деревню отправить. Я всё слышала. Каждое слово.
Молчание. Потом он заговорил тише:
— Слушай, я исправлюсь. Мне тут плохо, у матери… Она меня достала уже. Давай попробуем ещё раз?
Вера посмотрела на браслет на запястье. Серебро потемнело, но держалось крепко.
— Нет, Анатолий. Ты не исправишься. Ты просто остался один и без жилья. А я — нет, не вернусь. Мне тут хорошо. Впервые за пятнадцать лет.
Она положила трубку. Села на диван рядом с детьми. Сын смотрел мультик, Катя читала книгу. Тесная съёмная квартира. Старая мебель. Скромный ужин на плите.
Но это было её место. Где никто не обсуждал, как от неё избавиться. Где не надо было бояться каждого слова, каждого взгляда.
Вера провела рукой по волосам дочери. Катя подняла голову, улыбнулась. Сын прижался к боку. Вот оно — то, за что стоило пройти через весь этот удар. Не дом, не деньги, не муж.
Просто право быть собой. И знать, что тебя больше никогда не вычеркнут из твоей собственной жизни.
Прошёл ещё месяц. Вера шла с работы, устала, несла пакеты с продуктами. На остановке увидела Тамару Степановну. Та тоже её заметила, отвернулась. Но Вера подошла.
— Тамара Степановна.
Свекровь обернулась, натянула дежурную улыбку.
— Верочка, привет. Как дела?
— Нормально. Хотела сказать вам спасибо.
— За что? — та удивилась.
— За тот разговор в гараже. Если бы я не услышала — так бы и жила дальше. Терпела. А теперь знаю, чего стою на самом деле. И что терпеть не обязательно.
Тамара Степановна открыла рот, но Вера уже уходила. Твёрдым шагом, с поднятой головой. Пакеты тяжёлые, ноги устали, но внутри — лёгкость.
Она обернулась на секунду. Свекровь стояла на остановке, маленькая, растерянная. Вера шла дальше. К своему дому. К своим детям. К своей жизни, которую больше никто не отнимет.
Браслет холодил запястье. Серебро потемнело от времени, но не сломалось.
Как и она.
