Обещание прозвучало в день шестнадцатилетия Максима, когда торт еще дымился свечами, а гости аплодировали его успехам на региональной олимпиаде по физике.
Отец, Виктор Семёнович, встал из-за стола, поднял бокал и произнес тост, от которого у Максима перехватило дыхание:
— Сын, ты доказал, что у тебя светлая голова. Если поступишь в МГУ на бюджет, я оплачу тебе квартиру в Москве на все пять лет учебы. Не общагу, а нормальную однушку в пределах кольцевой. Чтобы ты мог спокойно учиться, не думая о быте, не толкаясь в комнате с пятью соседями. Договорились?
Гости зашумели одобрительно. Мама, Ольга, на секунду замерла с тарелкой в руках, и Максим заметил, как дрогнули ее губы.
— Витя, это слишком серьезное обещание, — тихо сказала она. — Может, не стоит…
— Я всегда выполняю свои обещания, — отрезал Виктор Семёнович, и в его голосе прозвучала сталь. — Правда, Максим?
Максим кивнул, не в силах выдавить слова. Квартира в Москве. Собственное пространство. Свобода от общежитских правил, от соседей, которые пьют по ночам и включают музыку в три утра. Это была мечта, которая казалась недостижимой для семьи с доходом чуть выше среднего.
Отец работал начальником отдела в крупной компании, зарабатывал прилично, но не настолько, чтобы швыряться деньгами. Каждое обещание от него было железобетонным — или таким казалось.
С того дня жизнь Максима превратилась в марафон. Он занимался по двенадцать часов в сутки, отказывался от прогулок с друзьями, от футбола, от всего, что не приближало его к цели.
Репетиторы по математике, физике, русскому. Пробные ЕГЭ каждую субботу. Олимпиады, на которых он выбивал дополнительные баллы. Сон по пять часов. Энергетики вместо завтрака.
— Макс, ты перегорел, — говорил ему лучший друг Денис. — У тебя круги под глазами. Отдохни хотя бы один день.
— Не могу, — отвечал Максим. — У меня договор с отцом.
Он звонил отцу каждую неделю, отчитываясь о результатах. Виктор Семёнович слушал, иногда хмыкал одобрительно:
— Молодец. Так держать. Помни, что тебя ждет в Москве.
Максим помнил. Он засыпал с мыслью о просторной кухне, где можно готовить в два часа ночи, не боясь разбудить соседей. О письменном столе у окна, о книжных полках, о том, как он пригласит родителей в гости, и они увидят, что их вложения не пропали даром.
Мама иногда пыталась заговорить с ним о чем-то другом — о девушках, о хобби, о том, что жизнь не заканчивается на экзаменах. Но Максим отмахивался. Ему было некогда. У него была цель.
ЕГЭ он сдал на 285 баллов из трехсот возможных. Этого хватило с запасом. МГУ, физический факультет, бюджет. Его фамилия появилась в списках поступивших в июле, и Максим, дрожащими руками, позвонил отцу первым.
— Пап, я поступил! — выдохнул он. — Проходной балл был 270, у меня 285! Я на бюджете!
В трубке повисла секундная пауза, а потом раздался ровный, почти безразличный голос:
— Отлично. Поздравляю. Приезжай в выходные, обсудим.
Максим приехал в родной город на автобусе, сердце колотилось так, что он боялся, услышат ли пассажиры. Он уже представлял, как они с отцом поедут смотреть квартиры, как будут выбирать район, обсуждать ремонт.
Может, даже купят мебель вместе. IKEA, наверное. Или что-то попроще, но свое, настоящее.
Дома отец сидел на кухне с ноутбуком, мама нервно мыла посуду, хотя она была чистой.
— Ну, показывай документы, — сказал Виктор Семёнович, не поднимая глаз от экрана.
Максим достал справку о зачислении, оригинал аттестата, результаты ЕГЭ. Отец неспешно изучил каждую бумагу, кивнул:
— Хорошо. Договор есть договор. Я выполню свое обещание.
Максим замер, ожидая продолжения.
— Я снял тебе комнату в квартире на Юго-Западной. Хозяйка — приличная женщина, учительница на пенсии. Комната двенадцать метров, есть кровать, стол, шкаф. Интернет включен в оплату. Первый месяц я уже оплатил.
Тишина была такой плотной, что Максим услышал, как капает вода из крана. Мама застыла с тарелкой в руках, не смея обернуться.
— Комнату? — переспросил Максим, чувствуя, как внутри что-то проваливается. — Пап, ты же говорил… квартиру. Однушку. Ты обещал.
Виктор Семёнович наконец поднял глаза. В них не было ни тени смущения.
— Максим, я сказал, что оплачу тебе жилье в Москве. Комната — это тоже жилье. Ты хотел, чтобы я купил тебе квартиру в собственность? — он усмехнулся. — Ты еще ребенок, сын. Тебе восемнадцать. О какой квартире может идти речь в таком возрасте? Я оплачу тебе приличное жилье на все время учебы, но это будет аренда, разумеется. И комната, а не квартира. На квартиру у меня просто нет таких денег. Триста тысяч в год за аренду однушки — это нереально.
— Ты говорил «однушка в пределах кольцевой», — медленно произнес Максим, и голос его стал чужим, глухим. — Ты сказал именно так. Я… я два года работал как проклятый ради этого обещания.
— Не преувеличивай. Ты работал ради своего будущего, — отец закрыл ноутбук. — Ради образования. А жилье — это просто бонус. И довольно щедрый, замечу. Многие вообще живут в общагах, и ничего, не умирают.
— Но ты обещал, — повторил Максим, и в горле встал ком.
— Я обещал оплатить жилье. Я это делаю. Или тебе моя помощь не нужна? Хочешь в общагу? Пожалуйста, я не против. Сэкономлю деньги.
В его тоне звучала издевка, холодное превосходство. Мол, ты, неблагодарный мальчишка, еще и возмущаешься, когда тебе дают больше, чем у других есть?
Максим посмотрел на мать. Она стояла спиной, плечи ее дрожали.
— Мам?
Ольга обернулась. Глаза ее были красными.
— Я говорила ему, — прошептала она. — Я говорила, что нельзя так. Что ты поймешь это как квартиру. Но он сказал, что я преувеличиваю, что ты умный мальчик и все правильно поймешь…
— Довольно, — резко оборвал ее Виктор Семёнович. — Максим, я выполнил обещание. Комната оплачена. Документы на столе. Заедешь к хозяйке в конце августа, познакомишься. Вопросы есть?
Вопросы были. Их было слишком много, они застряли комом где-то между горлом и сердцем, не давая дышать. Но Максим не задал ни одного.
Он просто встал из-за стола, взял со стола договор аренды — двенадцать квадратных метров, Юго-Западная, двадцать две тысячи в месяц — и вышел из кухни.
В своей комнате он сел на кровать и уставился в стену. Два года. Семьсот тридцать дней тотального напряжения. Бессонные ночи, пропущенные дни рождения друзей, отношения, которые так и не начались, потому что «мне некогда, у меня ЕГЭ».
Всё это ради обещания, которое растворилось, как сахар в воде, едва он попытался его ухватить.
Нет, не растворилось. Оно трансформировалось, превратилось во что-то другое, удобное для того, кто его давал. «Квартира» стала «жильем». «Однушка в пределах кольцевой» превратилась в «комнату на Юго-Западной». Слова остались теми же, но смысл их был выкручен, перевернут, подогнан под новую реальность.
Максим открыл телефон и набрал сообщение Денису: «У меня больше нет отца».
Потом стер и написал другое: «Приеду в Москву один. Буду снимать комнату».
Ответ пришел через минуту: «Чувак, что случилось? Ты же говорил про квартиру?»
«Так я и думал», — напечатал Максим и выключил телефон.
Он не спустился на ужин. Мама поднялась к нему поздно вечером, принесла чай и бутерброды. Села рядом на кровать, долго молчала, потом заговорила:
— Прости меня, Максим. Я знала, что так будет. Твой отец… он всегда так делает. Обещает больше, чем может дать, чтобы получить нужный результат. А потом находит способ интерпретировать обещание так, как ему удобно. Он и со мной так. И с твоей сестрой. Помнишь, он обещал ей путевку в летний лагерь, если она закончит четверть без троек? А потом сказал, что «путевка» — это поездка к бабушке на дачу на неделю.
Максим помнил. Помнил, как Лиза плакала, запершись в ванной. Тогда ему было тринадцать, и он думал, что сестра просто капризничает. Теперь он понимал.
— Почему ты мне не сказала? — спросил он, и голос прозвучал обвиняюще.
— Я пыталась, — тихо ответила мама. — Но ты так загорелся этой идеей. И я… я надеялась, что на этот раз он сдержит слово. Что с сыном-то он не посмеет так поступить. — Она всхлипнула. — Прости.
Максим обнял ее, и они сидели так долго, пока чай не остыл окончательно.
Утром он собрал вещи и уехал в Москву раньше срока, не попрощавшись с отцом. Комната на Юго-Западной оказалась именно такой, как в описании: двенадцать метров, старая мебель, вид на заводскую трубу. Хозяйка, Вера Николаевна, была приятной женщиной лет шестидесяти, но ее доброжелательность не могла компенсировать тесноту стен и чужого пространства.
Максим учился хорошо, но без прежнего огня. Сессии сдавал на четверки и пятерки, но уже не ради кого-то, а просто потому что иначе не умел. На втором курсе он устроился работать в кафе по вечерам. Деньги копил на съемную однушку — теперь уже настоящую, ту, которую никто не сможет у него отнять словесными выкрутасами.
Отец звонил раз в месяц, спрашивал об учебе. Максим отвечал коротко: «Нормально». Никаких подробностей, никаких эмоций. Голос сына был вежливым, но мертвым.
— Ты что, обиделся? — спросил однажды Виктор Семёнович, и в голосе прозвучало искреннее недоумение. — На что? Я же плачу за твою комнату! Ты знаешь, сколько это стоит? Двести шестьдесят четыре тысячи в год!
— Знаю, — ответил Максим. — Спасибо за оплату.
— Тогда в чем проблема?
— Нет никакой проблемы, пап. Просто я больше не прошу у тебя обещаний.
— Что за ерунда? — отец начал раздражаться. — Я выполнил свое обещание! Ты живешь в Москве, у тебя есть крыша над головой!
— У меня есть комната, которую ты называешь «крышей над головой». И однушка, которую ты называл «однушкой», но она превратилась в комнату. Слова — удивительная вещь, да? Они могут значить всё что угодно, если постараться.
— Ты слишком буквально всё воспринимаешь! — возмутился отец. — Нужно быть реалистом! Я не могу себе позволить снимать тебе отдельную квартиру!
— Тогда зачем ты обещал? — спросил Максим, и в голосе не было ни злости, ни обиды — только усталость. — Зачем давать обещание, которое не можешь выполнить? Ты мог сказать честно: «Сын, я сниму тебе комнату, если поступишь на бюджет». Я бы согласился. Я бы работал так же упорно. Но ты выбрал другой путь. Ты выбрал крючок.
— Какой еще крючок? — отец окончательно вышел из себя. — Я хотел тебя мотивировать!
— Ты хотел меня контролировать, — спокойно поправил Максим. — Разница в том, что мотивация — это когда человек делает что-то для себя. А контроль — когда он делает что-то из страха потерять обещанное. Поздравляю, контроль сработал. Но он работает только один раз. Дальше я работаю для себя.
Он положил трубку.
К концу третьего курса Максим накопил достаточно, чтобы снять однокомнатную квартиру в Бутово. Маленькую, на окраине, с ремонтом двадцатилетней давности, но свою. Он отказался от отцовской оплаты комнаты, вернул ключи Вере Николаевне и переехал.
Виктор Семёнович встретил эту новость гневной тирадой:
— Ты что, с ума сошел? Отказываешься от моей помощи? Думаешь, что сможешь сам всё? Гордец!
— Не гордец, — ответил Максим. — Просто человек, который больше не хочет зависеть от чужих интерпретаций слов. Моя квартира — это моя квартира. Моя зарплата — это моя зарплата. И если завтра я не смогу оплатить аренду, это будет моя ответственность, а не чей-то «я же тебя предупреждал».
— Ты пожалеешь, — процедил отец. — Без моей поддержки ты не выживешь.
— Проверим, — сказал Максим и снова повесил трубку.
Прошло два года. Максим выжил. Больше того — он научился жить без того груза, который давил на него раньше: груза ожиданий, невыполненных обещаний, постоянного чувства, что он кому-то что-то должен. Он закончил университет с красным дипломом, нашел работу в исследовательском институте, начал копить на собственную квартиру — уже не съемную, а в ипотеку.
Отец звонил всё реже. На Новый год и на день рождения. Разговоры были короткими, формальными. Виктор Семёнович пытался говорить о погоде, о работе, но никогда — о том, что произошло три года назад.
Однажды, на пятом курсе, он всё-таки спросил:
— Максим, когда ты простишь меня?
— Не знаю, пап, — честно ответил сын. — Может, никогда. Дело не в прощении. Дело в том, что я больше не могу тебе доверять. А без доверия мы просто два человека, связанных кровью. Этого мало для настоящих отношений.
— Но я же… я хотел как лучше, — в голосе отца впервые прозвучала растерянность.
— Знаю. Но «хотел как лучше» и «поступил честно» — это разные вещи. Ты выбрал манипуляцию вместо честности. И это твой выбор. Я сделал свой.
На том разговор закончился.
