— Ты переписываешь дом на маму. Завтра едем к нотариусу.
Максим сказал это между прочим пока ел суп. Я сидела напротив и смотрела на него, пытаясь понять: он серьёзно?
— Что ты сейчас сказал?
— Дом. Который дед тебе оставил. Переоформишь на мать, она имеет право. Вложила в ремонт деньги, когда он болел.
Я медленно опустила ложку. На столе лежала дедова записная книжка — я нашла её утром в шкафу, листала перед обедом. Там его корявым почерком: «Дарьюшке дом. Пусть живёт спокойно».
— Максим, это моё наследство. Дед оставил его мне, а не твоей матери.
— Не начинай. — Он даже не поднял глаз. — Мама права: ты неблагодарная. Мы с ней столько для тебя делаем, а ты…
— Что я?
Он встал. Резко. Стул упал.
— Ты эгоистка. Думаешь только о себе. Завтра в десять утра будь готова, поедем оформлять. Всё решено.
Дверь хлопнула так, что задрожала дедова записная книжка на столе.
Валентина Степановна приехала на следующий день. Ключи у неё были — я когда-то дала, на всякий случай. Она вошла без стука, прошла в комнату, где я гладила заказ, и встала так, что загородила свет.
— Дарья, ты меня слышала вчера? Или Максим не донёс?
— Я всё слышала.
— И что ты решила?
Я выключила утюг. Посмотрела на неё. Валентина Степановна всегда умела стоять так, будто ты ей должна. Руки сложены, спина прямая, взгляд сверху вниз.
— Я ничего не буду переписывать.
Она засмеялась. Коротко, зло.
— Ты не понимаешь, да? Дом нужен мне. Я вкладывала туда деньги, я ухаживала за твоим дедом, пока ты тряпки шила. Это справедливо.
— Дед оставил дом мне.
— Плевать, что дед оставил. — Голос стал тише, жёстче. — Слушай внимательно. Либо ты завтра подписываешь бумаги добровольно, либо я сделаю так, что тебя признают недееспособной. У тебя была травма после того случая на дороге, помнишь? Я подниму медицинские документы. Скажу, что ты неадекватная. И тогда вообще останешься ни с чем. Поняла?
Она ушла. Я осталась стоять посреди комнаты с горячим утюгом в руке и ощущением, что пол уходит из-под ног.
К нотариусу мы приехали втроём. Максим вёл машину молча, Валентина Степановна сидела сзади и что-то строчила в телефоне. Я сжимала в кармане дедову записную книжку — взяла с собой, как талисман.
Нотариус оказалась женщиной лет пятидесяти, с усталым лицом и внимательными глазами. Она разложила бумаги на столе и начала читать вслух.
— Дарья Сергеевна, здесь заявление о добровольной передаче прав собственности на жилой дом Валентине Степановне. Вы действительно хотите это сделать?
Я открыла рот, но Максим перебил:
— Она хочет. Мы всё обсудили в семье, это её решение.
Нотариус медленно подняла глаза.
— Я спросила Дарью Сергеевну. Пусть она ответит сама.
— Нет. Я не хочу отдавать дом.
Валентина Степановна резко дёрнулась. Максим стукнул ладонью по столу.
— Дарья, ты что творишь?!
— Тихо, — нотариус подняла руку. — У меня к вам вопросы. Здесь приложено медицинское заключение о психическом состоянии Дарьи Сергеевны из частной клиники. Вы когда-нибудь обращались туда?
— Никогда. Я даже не знаю, где эта клиника находится.
— Интересно. — Нотариус достала ещё один лист. — Потому что здесь написано, что вы проходили обследование два месяца назад. А вот эта подпись под заявлением… — Она придвинула документ ближе к свету. — Она совершенно не похожа на вашу подпись в паспорте. Посмотрите сами.
Я взяла лист. Подпись была корявая, буквы неровные. Моя подпись мелкая, с завитком на конце. Эта — чужая.
— Вы хотите сказать, что кто-то подделал документы? — Валентина Степановна попыталась улыбнуться, но получилось неубедительно.
— Я констатирую факт. Сделка не состоится. Советую вам обратиться к юристу. И Дарье Сергеевне тоже.
Максим схватил меня за локоть, когда мы вышли на улицу.
— Ты всё испортила. Мама теперь не оставит это так.
Я вырвала руку.
— Пусть не оставляет.
Полину я знала со школы. Она работала в архиве, умела находить информацию там, где никто не видел следов. Когда я пришла к ней и рассказала про подписи, она не ахнула, не стала жалеть.
— Значит, так. У тебя есть оригинал завещания?
— Дед говорил, что копия в банковской ячейке. И ещё у нотариуса должна быть.
— Тогда завтра идём в банк. А потом ты исчезаешь на неделю.
— Куда?
— Ко мне. Пусть они думают, что ты сломалась. А мы соберём всё, что нужно для суда.
Я переночевала у Полины. Максим звонил три раза. Потом прислал сообщение: «Если не вернёшься, считай, между нами всё кончено».
Я впервые за семь лет не ответила ему.
Светлана, юрист, смотрела на меня серьёзно:
— Подделка документов — это уголовная статья. Липовое медицинское заключение — тоже. Но нам нужны доказательства, что они действовали сознательно. У тебя есть записи разговоров?
Я достала телефон. Включила запись, где Валентина Степановна говорит: «Либо подписываешь добровольно, либо признают недееспособной».
— Хорошо. Ещё что-нибудь?
— Сосед деда, Борис Кузьмич. Он видел, как они приезжали к деду перед его уходом из жизни, пытались заставить изменить завещание. Дед отказался. Борис Кузьмич слышал крик.
— Он даст показания?
— Да. Уже согласился.
Светлана кивнула.
— Тогда начинаем. Ты пока сиди тихо. Пусть они расслабятся.
Через неделю Полина позвонила:
— Они празднуют. Валентина Степановна всем соседям рассказывает, что дом теперь её. Максим уже риелторов прицеплял, чтобы узнать, сколько можно выручить.
Я слушала и чувствовала, как внутри что-то твердеет. Не злость. Решимость.
— Когда суд?
— Послезавтра.
Я пришла в зал суда в сером платье, без косметики, волосы убраны назад. Нужно было выглядеть тихой. Загнанной. Максим с матерью сидели в первом ряду. Валентина Степановна даже улыбалась кому-то из знакомых.
Судья начала зачитывать материалы. Максим зевнул. Валентина Степановна достала телефон.
Светлана встала.
— Ваша честь, у нас есть видеозапись. Ответчики обсуждают подделку документов.
На экране появилась кухня — снято через окно, немного смазано, но звук чистый. Максим стоит у стола, Валентина Степановна режет что-то на доске.
— Мам, подпись похожа получилась. Никто не заметит. Тем более, она тупая, даже не поймёт, что произошло.
Валентина Степановна на экране засмеялась:
— Молодец, сынок. Главное — быстро оформить, пока опомниться не успела. А потом продадим, и никаких проблем.
В зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то в последнем ряду кашлянул.
Максим вскочил.
— Это незаконная съёмка! Вы не имели права!
— Садитесь, — судья впервые повысила голос. — Или удалю из зала.
Светлана положила на стол ещё один документ:
— Ответ главного врача клиники. Дарья Сергеевна никогда не была их пациенткой. Заключение поддельное. Вот официальное письмо с печатью.
Валентина Степановна сжала губы. Руки её дрожали.
— Вы подстроили всё это! Сговорились!
Судья посмотрела на неё холодно:
— Ещё одно слово — и я передам материалы в прокуратуру прямо сейчас. Продолжайте, адвокат.
Борис Кузьмич, дедов сосед, дал показания. Рассказал, как Валентина Степановна приезжала к деду за месяц до его ухода, требовала переписать дом на неё. Дед отказался. Она кричала, что он неблагодарный, что они столько для него сделали.
— Он вышел ко мне после и сказал: «Боря, если что со мной случится, присмотри за Дарьюшкой. Они её съедят». Я тогда не понял, о чём он. Теперь понимаю.
Я сидела и смотрела на свои руки. Дедова записная книжка лежала в сумке. Я представила, как он писал в ней: «Дарьюшке дом. Пусть живёт спокойно». И не смогла сдержать слёз.
Решение суда было однозначным. Дом остаётся за мной. Максиму и Валентине Степановне предписано освободить моё жилое помещение в течение трёх дней. Материалы по подделке документов передаются в следственный комитет.
Валентина Степановна выбежала из зала, закрыв лицо платком. Максим шёл за ней, опустив голову.
Я прошла мимо. Не оглянулась.
Через два дня вся наша улица знала. Местная газета вышла с заметкой: «Родственники пытались отнять наследство через подделку документов». Кто-то выложил статью в соцсети. Валентина Степановна перестала выходить из дома. Соседи отворачивались, когда видели её.
Максим звонил. Просил встретиться, говорить, что это мать всё придумала, что он не хотел. Я не брала трубку.
Через неделю я приехала в дедов дом. Замки поменяла в тот же день. Зашла внутрь — пахло пылью, старым деревом. Открыла окна настежь. Ветер ворвался в комнаты, разогнал затхлость.
Села на крыльцо — на то самое место, где раньше сидела с дедом. Он учил меня разбираться в рассаде, я рассказывала ему про заказы, про то, как трудно иногда угодить клиентам.
Достала из сумки его записную книжку. Открыла на последней странице. Там, внизу, мелким почерком: «Если трудно — смотри на небо. Оно всегда больше проблем».
Я подняла голову. Небо было чистое, синее, бесконечное. Ветер шевелил листву на яблонях. Смородина разрослась так, что ветки почти легли на землю. Дед говорил, что она любит простор, и если её стеснять, не будет ягод.
Телефон завибрировал. Полина написала: «Ну что, хозяйка? Выжила?»
Я улыбнулась и набрала: «Выжила. Живу».
Вечером я ходила по комнатам и открывала шкафы. Там были дедовы вещи — рубашки, которые я когда-то шила ему, старые книги, инструменты. Я ничего не выбрасывала. Просто смотрела, трогала, вспоминала.
В буфете нашла банку с пуговицами. Дед собирал их всю жизнь — говорил, что хорошая пуговица дороже новой рубашки. Я высыпала их на стол. Перламутровые, деревянные, медные. Каждая — с историей.
Села и начала перебирать. Медленно, не спеша. Впервые за много месяцев я никуда не торопилась. Некому было отчитываться, некого бояться. Дом был мой. Тишина была моя.
Я заночевала там. Легла на диван в гостиной, накрылась старым пледом. Пахло нафталином и чем-то ещё — дедом, наверное. Или просто прошлым.
Закрыла глаза. Подумала: предатели больше не войдут сюда. Никогда.
Через месяц Максим попытался встретиться. Ждал у подъезда моей городской квартиры. Я вышла — он шагнул навстречу.
— Дарья, нам надо поговорить.
— Нет. Не надо.
— Я хочу всё объяснить. Это мать меня заставила, я не думал, что так получится…
Я остановилась. Посмотрела на него внимательно. Он был такой же — те же глаза, та же стрижка. Но я видела его будто впервые. Чужой человек. Который предал.
— Максим, ты подделал мою подпись. Ты хотел признать меня сумасшедшей. Ты называл меня тупой. Какие объяснения?
— Я был не прав, понимаю. Но мы же семь лет вместе прожили…
— Прожили. Теперь — нет.
Я ушла. Он не пошёл следом.
Валентину Степановну я встретила случайно — в магазине, через два месяца после суда. Она стояла у кассы, увидела меня и резко отвернулась. Но я подошла.
— Валентина Степановна.
Она не ответила. Просто смотрела в сторону.
— Вы хотели отнять у меня единственное, что осталось от деда. Хотели сделать меня сумасшедшей. Но не получилось.
Она сжала сумку в руках. Губы дрожали.
— Ты всё равно ничего не добьёшься. Ты — никто. Швея.
Я усмехнулась:
— Зато дом — мой. А вас соседи теперь пальцем показывают. И это, знаете, справедливо.
Развернулась и вышла из магазина. Руки не дрожали.
Дедов дом я не продала. Приезжала туда каждые выходные — убиралась, поливала сад, сидела на крыльце с записной книжкой. Иногда читала вслух его записи. Будто он где-то рядом, слушает.
Однажды нашла в книжке закладку — старую открытку. На обороте дедов почерк: «Дарье на совершеннолетие. Будь сильной. Не давай себя в обиду».
Я сидела и плакала. Но это были не те слёзы, что раньше — не от страха, не от бессилия. От благодарности. За то, что он знал. За то, что защитил меня даже после своего ухода.
Прошло полгода. Дело о подделке документов закрыли условным сроком для Максима — первая судимость, признал вину. Валентина Степановна отделалась штрафом. Они переехали в другой район. Больше я их не видела.
Дом остался моим. Тихим. Светлым. Там, на крыльце, я научилась не бояться тишины. Научилась понимать, что одиночество — это не страшно, если ты сама выбрала его.
Дедова записная книжка лежит теперь на полке. Я иногда достаю её и читаю. Последнюю страницу выучила наизусть: «Если трудно — смотри на небо. Оно всегда больше проблем».
Он был прав.
